Текст книги "Буйный Терек. Книга 1"

Автор книги: Хаджи-Мурат Мугуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

Глава 2

Прошло уже десять дней, как Небольсин прибыл в Тифлис. Благодаря заботам вдовы генерала Ахвердова Прасковьи Николаевны он устроился на квартире у богатого и влиятельного купца Питоева, жившего на одной из центральных улиц Тифлиса. Горе еще владело Небольсиным, и, хотя новый город, новые люди и теплое, участливое отношение к нему Ахвердовой и ее друзей отвлекали его от тяжелых дум, поручик все же не спал ночами, вспоминая трагическую гибель девушки.

«Загрустил наш баринок», – покачивая головой, сокрушенно думал не спускавший с него глаз Санька.

Сене Тифлис очень понравился. Он целыми днями бродил по его шумным улицам и базарам, беседуя с солдатами гарнизона и со случайными знакомыми, преимущественно «фамами», – так любил называть Сеня женщин.

История с Нюшей им была почти забыта, и только тягостное молчание Небольсина и его апатия ко всему окружающему беспокоили Сеню.

– Не болтайся зря по городу, будь поближе к ему, – кивая на дверь Небольсина, неодобрительно сказал унтер. – В такую пору надо возле быть. Мало что, может, ему худо станет.

Сам он почти не отходил от поручика, то заглядывал к нему в комнату, то вдруг приносил винограду, яблок или холодного вина. Небольсин заметил это. Ему все ближе становился этот обездоленный, прошедший суровую, тяжелую службу, но не потерявший чуткости и веры в человека одинокий солдат.

– Что, Елохин, понравился тебе город? – спросил однажды Небольсин.

– Я, вашбродь, еще и не был в ем. Собираюсь только, – ответил Санька.

– Что так? Или не интересно?

– Дюже даже интересно, вашбродь, только времечка не было.

Небольсин понял его.

– Пойдем вместе, Елохин. И город поглядим да и обновку тебе купим, а то ты вон на локтях какие латки нашил, – мягко улыбнулся поручик.

Санька покосился на свои рукава.

– Как изволите. Можно и новые купить. Эта ведь, вашбродь, казенная выдача еще с 1822 года, вот и обносилась рубаха.

Сеня за эти несколько дней настолько основательно ознакомился с Тифлисом, что успел уже полюбить этот веселый и солнечный город.

– Вот бы вам остаться тут, – осторожно посоветовал он Небольсину, – и народ веселый, и тепло, и нашего русского человека хватает!

Он что-то хотел прибавить, но, вспомнив о Нюше, промолчал.

– Город славный, ну, а как там дальше сложится наша жизнь, увидим, – сказал поручик.

– Вы, Александр Николаевич, ежели желаете обрядить кавалера в новую одежду, прямо в караван-сарай идите, а еще лучше на базар. Ох, и чего там только нет, не то что новую солдатскую одежду, а и генеральский мундир самолучший купите… Такого базара нигде нету, – с восхищением похвалил Сеня.

Поручик и унтер через большой и широкий, обсаженный виноградом двор вышли на улицу.

Солнце горячо пылало в небе. Воздух был мглист и неподвижен. На краю улицы бежал неширокий арычок, по его краям были посажены абрикосовые деревца, а в воде шумно плескались полуголые, черные от загара ребятишки да полоскали белье закутанные в чадры женщины. Тут же другие набирали в кувшины воду, шумно и крикливо переговариваясь между собой.

Небольсин, сопровождаемый степенным, почтительно отстававшим на полшага Санькой, спустился по уличке вниз к площади, за которой начинался базар.

Солнце жгло немилосердно, и даже близость Давыдовской горы и обилие садов не уменьшали духоты и неподвижно нависшего зноя, но Небольсину, давно не выходившему в город, захотелось пройтись по улице.

– Пойдем на базар, не хочется заходить в караван-сарай. Здесь душно, а там и подавно.

– Так точно, вашбродь, хочь и на солнышке, да зато полегче дышать.

С базара уже издали неслись шум, крик, вопли, гнусавое пение нищих, звон бубенцов на лошадях и колокольчиков на верблюдах. Пахло зеленью, фруктами, мясом, рыбой, кожей, потом и мочой.

Разноголосая, шумная и пестро одетая толпа гомонила и переливалась на базарной площади и на уличках.

Пройдя мясные и рыбные ряды, они вышли к лавкам, где торговали одеждой, шапками, чувяками, бельем. Тут же были бурки, черкески, штуки бязи и кипы цветной мануфактуры.

Санька с важным видом богатого покупателя осмотрел несколько солдатских мундиров, рубах, холщовых и суконных штанов, с придирчивостью опытного человека посмотрел одежду на солнце. Наконец остановился на довольно крепких штанах, рубашке и потертом, но еще прочном полушерстяном мундире.

– Сколько за все? – отложив в сторону отобранные вещи, спросил он.

Продавец, пожилой армянин, долго подсчитывал, загибая пальцы и повторяя:

– Ори абази да киде хути шаури икнеба [94]94
  Сорок копеек да еще двадцать пять копеек будет…


[Закрыть]. – Он задумывался, вновь загибая пальцы. Небольсина тешила эта картина. Наконец армянин подсчитал. – Одна руп читир абаз, – неуверенно сказал он.

– Ах, жулик, мазепа, чтоб тебя черти на том свете сожрали! Рупь восемьдесят за такую одежду! Да бог в тебе есть? – возмутился Елохин. – Один рупь сорок – вот красная цена.

Армянин покачал головой и молча потянул назад облюбованную унтером одежду.

– Да бог с ним, на, бери свои рубль восемьдесят! – отдал деньги Небольсин.

Армянин взял деньги, засмеялся и дружелюбно сказал:

– Апицер якши, денги минога есть… Харашо…

– Черт ушастый, рад, что обобрал! – забирая купленное, проворчал Санька. – И напрасно это вы ему столько денег отвалили! Он, стервец, и за полтора серебром отдал бы.

Елохин сердито поглядел на улыбавшегося продавца.

– Ну, теперь есть годная одежка старому солдату, – с удовольствием проговорил он. Было видно, что покупка очень понравилась унтеру.

Они выбрались из толпы и намеревались было идти домой, как неожиданное волнение людей, заполнявших базар, остановило их. Лавки и лотки стали закрываться. Люди что-то говорили, возбужденно жестикулируя, кто с испуганным, кто с озабоченным видом проходили мимо них. Женщины, почти не закрываясь чадрой, крича и плача, спешили по домам. Базар пустел, и растерянные, испуганные горожане, не закончив своих дел, расходились.

– Чего такое приключилось? – спросил кого-то из проходивших Елохин.

Но грузин не понял его, что-то пробормотал, другой только взмахнул руками и с отчаянием проговорил:

– Оми! [95]95
  Война.


[Закрыть]

Небольсин остановил конного казака, выезжавшего из улички.

– В чем дело, братец? Чего это народ переполошился, что случилось?

– Война, вашбродь! Персюки вчерашний день границу перешли, сюда идут!

– Война! – повторил поручик.

Елохин нахмурился и покачал головой.

– Только, вашбродь, от одной ушли, а она, подлая, тут нас достигла!

По улицам шли кучки возбужденных, растерянно обсуждавших событие людей. На Тифлис, еще час назад такой беспечный и оживленный, пала тень войны. Близость персидской границы и внезапность нападения пугали горожан. О войне иногда говорили и раньше, но серьезно никто не верил в ее возможность.

– Война, война, оми! – слышалось повсюду.

Все уже знали о нападении персиян, и страх перед новым нашествием кизилбашей охватил Тифлис.

Спустя полчаса Небольсин явился к Вельяминову и попросил об откомандирования его в один из полков, расквартированных на границе.

– Алексей Петрович уже распорядился назначить вас в Ширванский полк, два батальона которого находятся здесь же, в гарнизоне. Получите приказ и явитесь к командиру полка полковнику Абхазову.

В комнату вошел Ермолов, лицо генерала было озабочено.

– Дурные вести, тезка, – сказал он Вельяминову. – Эти негодяи разбили два наших поста на границе, казачьи сотни оттеснены к Безобдалу, эриванский Гассан захватил Саганлы и истребил до трех десятков наших солдат. Здравствуй, Саша, – обратился он к Небольсину. – Неважные новости! Получил предписание?

– Так точно!

– Служи с честью. Командир там хороший, солдаты народ бравый. Алексей Александрович, всех арестованных из гауптвахт вон, по полкам, пусть послужат родине!

– А как с Кургановым?

– По закону во время войны отставок нет. И этого прохвоста в полк, да на первую линию!

– Я думаю, в Елизаветпольскую дистанцию, – предложил Вельяминов.

– Туда! – согласился Ермолов. – Всех вытребовать с лечения и отпусков. Немедля вызвать с Кислых Вод Мадатова. Скажи Эристову, что теперь пришла пора созывать конное ополчение Грузии.

– Мадатов уже выехал. Как с Чинахчи и Герюсами?

– Пусть оттуда спешно отходят на Шушу. Пиши Реуту, что обстановка возлагает на него самого решение вопросов. Придвинуть к Елизаветполю егерский батальон, расположенный в Пойлах. Что имеешь из Баку?

– Там тихо, но все мусульманское население провинций по Араксу готовится к выступлению против нас.

– А лезгины?

– И у них, и в Чечне, и в Дагестане пока тихо. Но пока… Ведь Аббас-Мирза перешел через Аракс и идет на Шушу, а это значит, что весь Карабах объявится мятежным, а за ним и Куба…

Ермолов сердито махнул рукой.

– Знаю я этих подлецов, малейшая наша неудача – и они все примкнут к персиянам. Э-эх, и в такую пору нет там князя Валерьяна!

– Он будет здесь через шесть дней!

– Шесть дней – это значит, что Карабах и Ганджа устроят резню всем русским, находящимся там. Ну, Александр, – вдруг обернулся он к Небольсину, – иди. Явись командиру, а пойдешь в бой, береги себя, но паче всего береги честь и родину.

Он обнял Небольсина.

– Да этого старого хрыча Саньку забери с собой, он не оставит тебя ни в бою, ни в походе. – И, уже забыв о поручике, Ермолов взял со стола бумаги и крупным шагом вышел из комнаты.

– Обеспокоен Алексей Петрович. Не ожидали мы так скоро этой войны.

– А как посольская миссия Меншикова? – спросил Небольсин.

– Война началась, а она еще у шаха. Да что теперь это значит! Дай бог, чтобы целыми вернулись! Ну, с богом, желаю счастья!

Глава 3

В ночь на 19 июля шестидесятитысячная армия наследного принца Персии Аббаса-Мирзы, оттеснив слабые казачьи посты, начала переход через Аракс. Пехота, конница, артиллерия в течение полутора суток двигались через большой Худаферинский мост. Здесь были курды, луры, бахтиары, азербайджанцы, гилянцы, шахсевены. Персидская кавалерия рассыпалась по всему побережью, грабя и уничтожая армянские деревни и мелкие русские посты, не успевшие отойти на Чинахчи.

Командир егерского полка Осип Антонович Реут, стоявший в Герюсах, получив от казаков донесение о нашествии Аббаса-Мирзы, вывел свои слабые батальоны из Герюсов, спешным маршем отступил к Шуше и за стенами этой старинной крепости решил отбиться от персиян. Одновременно он приказал командиру 3-го батальона подполковнику Назимке, находившемуся со своим батальоном, сотней казаков и двумя орудиями в местечке Чинахчи, оставить его и спешным маршем отойти к Шуше на соединение с полком.

Ночь на 22 июля была тревожной. Казачий пост в шестнадцать человек под командой хорунжего Крючкова, высланный для наблюдения за степью, не спал. Сбатовав коней, казаки сидели в низкорослом кустарнике, зорко наблюдая за все сгущавшейся мглой. На персидской стороне было тихо, но не веря этому подозрительному безмолвию, казаки жались поближе к коням, готовые умчаться назад, под прикрытие крепости.

Хорунжий ушел вперед к дозору, выставленному у брода через реку. Закутавшись в бурку, так как ночь, несмотря на июль, была прохладной и сырой, он пристально всматривался в даль. Вдруг за рекой, совсем невдалеке от них, грянул пушечный выстрел. Звук выстрела прокатился по воде. Хорунжий привстал.

На той стороне загорелось, расползаясь по небу, громадное зарево. Замелькали огни, розовый дым заклубился над местом, где стояла армянская деревня Уч-Килиса. Послышалось ржание коней, скрип колес, неясные выкрики и голоса. И сотни огней задвигались и загорелись на другом берегу реки.

Это были бивуачные огни персидской армии. Раздался еще пушечный выстрел, и сигнальные огни авангарда Аббаса-Мирзы замелькали у самого брода. Сопровождаемый дозором, хорунжий вернулся к казакам и, послав донесение полковнику Реуту, засел в кустах, продолжая наблюдать за движением врага. Но персияне так и не перешли реки, и только их наездники, курды и кочевники-шахсевены гарцевали на противоположном берегу, постреливая на скаку из ружей и оглашая воздух бранью по адресу русских «свиноедов» и собак. Всю ночь горели костры и стояло зарево над тем местом, где расположилась на ночлег огромная, шестидесятитысячная армия Аббаса-Мирзы.

Рано утром, как только заалел восток, к переправе с разных сторон подскакало много конных групп. Тут были и луры, и азербайджанские всадники, и курды Дильмана и Маку. Потрясая дротиками, подбрасывая на скаку ружья и ловко хватая их, они ринулись в воду, по так же быстро повернули коней и умчались в обратном направлении. Это была военная хитрость номадов. Но противоположный берег молчал. Тогда они снова понеслись к переправе, стремясь обогнать один другого, между тем огромный лагерь персидского наследника уже снимался с места. Завыли рожки, забили барабаны, к переправе двинулись пешие сарбазы, за ними потянулись полки, верблюжья артиллерия с фальконетами и новенькими английскими орудиями, только недавно подаренными британским посланником Аббасу-Мирзе. Все это толпилось и растекалось по берегу.

Наконец шатер наследника был свернут. Аббас-Мирза, сопровождаемый царевичем Мираном и сановниками, сел на белого арабского жеребца и во главе своей гвардии шагом направился к переправе. Ударила сигнальная пушка, за ней другая, и оркестр духовых инструментов заиграл марш.

Вся туча сгрудившейся у реки кавалерии с криками и воплями «Алла!», «Худа!» [96]96
  Бог.


[Закрыть]ринулась в воду. Запенилась вода, несколько коней упало, кого-то течением понесло вниз, но вся масса конницы с гиком и криками была уже на середине реки.

Только тогда из невысоких кустов терна и можжевельника на широком намете вынеслась небольшая группа казаков и под визг и улюлюканье переправлявшихся всадников умчалась к холмам в сторону Шуши. На холмах, в гуще виноградных и фруктовых садов, стояли небольшие солдатские заставы, под прикрытием которых поспешно уходили в крепость армяне, бросая на произвол судьбы свои села, сады и имущество, нажитое долгим тяжелым крестьянским трудом.

Несмотря на яркий солнечный день, зарево подожженных деревень охватило полнеба и черная туча дыма заволокла горизонт.

Персидская армия подходила к Шуше.

Высокие, протяжением в три версты стены крепости пришли уже в ветхость, и тут работали многочисленные армянские беженцы, укреплявшие их. Усатые солдаты да офицер саперного батальона Кригер похаживали среди работавших, поправляя их, уча и покрикивая на них. Подгонять не надо было. Люди отлично понимали, что эти старинные башни и пятисаженные стены, возвышавшиеся на скале, являются единственным прибежищем, где могут они спастись от ножа курдов, вырезавших почти поголовно всех армян.

Сквозь еще не запертые Елизаветинские ворота крепости все шли и шли крестьяне, кто гоня скот, кто подталкивая и помогая коням тянуть тяжело нагруженную арбу, на которой грустно сидели тихие армянские женщины с полузакрытыми по персидскому обычаю лицами. Рев быков, резкие крики ослов, плач детей и взволнованные отрывистые голоса перемешались в один заунывный, непрекращающийся шум. Юго-восточные Эриванские ворота также пока еще были открыты для беженцев и гарнизона, но тут уже шли подготовительные работы саперов, которым было приказано наглухо забить их и засылать землей и каменьем. Проехало несколько обвешанных оружием конных армян, проскакал чапар [97]97
  Стражник.


[Закрыть], и снова потянулись жители, усталые, запыленные, с воспаленными от бессонницы глазами. Они останавливались и, перед тем как войти в ворота крепости, с отчаянием оглядывались назад, в сторону багрового зарева, откуда еле слышно доносились выстрелы. Желтая пыль нависла над дорогой.

Так прошло больше двух дней. Персы, шедшие стремительным маршем от Чинахчей на Герюсы, подходя к Шуше, почему-то замедлили свое движение и, вместо того, чтобы обложить и штурмовать ее, занялись разорением и грабежами нищих армянских деревень.

В помощь к полковнику Реуту пришел назначенный еще при карабахском хане Мехти-Кули правитель армянской части города, старый, почтенный, уважаемый всем населением армянский агалар [98]98
  Старшина общины.


[Закрыть]Ага-бек Калантаров с двумя сыновьями и восемью представителями от армян города и округа Шуши. Здесь был и архимандрит Хорен, настоятель Вардапетского монастыря, сухой, подтянутый старик с умным и энергичным лицом. Его темную короткую рясу перепоясывал тонкий ремень, на котором висели кинжал и просто, но изящно отделанная черная дагестанская шашка. Через плечо, дулом к земле, висел короткий английский штуцер, новинка, еще не известная в русских войсках. Рядом с ним стоял плотный черноволосый человек в серой курпейчатой папахе и высоких сапогах. Это был местный богач, хозяин городских и шушакенских мельниц Ага-Петрос Давтян, старый и испытанный друг русских, еще два года назад получивший из рук Ермолова золотую медаль «За усердие». Остальные также были из местных почтенных людей, старейшины больших родов.

– Что скажете, друзья? – поднимаясь навстречу делегации, спросил Реут. – Я понимаю, что ваше положение в этой неожиданной войне тяжелее, чем наше, солдатское. Ваши деревни горят, дома разграблены, семьи, бежавшие в стены крепости, в страхе ждут спасения… Ничего не могу обещать вам, кроме того, что будем защищать крепость до последних сил, врагу ее не сдадим и если погибнем, то с честью.

Ага-бек Калантаров молча слушал речь начальника гарнизона и только чуть покусывал свой длинный, седой, свисающий к подбородку ус. Архимандрит, горячий и нетерпеливый, быстро глянул на него, но старик спокойно дослушал речь Реута до конца.

– Вот сейчас, ага-полковник, я слышу правильную речь мужа и воина… а начал ты, не обижайся на нас, говорить языком не мужчины, а слабой женщины. Мы, почтенные люди, выборные от армянского населения города и провинции Шуши, пришли к тебе не за спасением и не со слезами. Мы пришли как воины, с желанием драться с кизилбашами [99]99
  Красноголовые. Так русские называли персов за то, что они красили волосы хной.


[Закрыть], победить их или умереть вместе с русскими братьями. А наше добро, наши деревни, что горят вокруг, – он показал в окно на далекое зарево пожаров, – это бог дал, бог и взял. Если мы победим врагов и останемся живы, все это вернется, и новые, еще лучшие деревни опояшут Шушу. Сейчас нужно думать о войне. Мы знаем, что вы храбры, но вас мало, а крепость велика, стены ее ветхи, площадь обширна. Мы просим тебя, начальник-ага, сегодня же послать на защитные работы всех могущих ходить мужчин и женщин. Пусть под руководством твоих офицеров и знающих людей они построят такие укрепления, о которые разобьет свою голову Аббас-Мирза.

– А мы просим, – выходя вперед и кланяясь Реуту, сказал архимандрит Хорен, – вооружить вашими ружьями тысячу пятьсот отборных армянских молодцов. Все это люди, умеющие хорошо рубить, отлично ездить верхом и метко стрелять. Среди них дети и агаларов, и купцов, и крестьян… Это лучшие мужи армянского народа, и если богу угодно будет, чтобы мы погибли, то они умрут рядом с вами, полковник, но не отойдут ни на шаг. Среди этих полутора тысяч, полковник, есть люди, не один раз ходившие в битвы еще с Котляревским в прошлую войну.

Хорен еще раз поклонился и выжидательно смотрел на Реута.

Полковник обвел глазами спокойно и с достоинством стоявших перед ним армян.

– А вот два моих сына, Арташес и Гегам, я их привел к тебе, ага-начальник, чтобы и они послужили народу. Что наше имущество и деревни, если самое дорогое, наших детей, мы отдаем тебе, – сказал Калантаров.

Реут подошел к старику, взял двумя руками его широкую ладонь и крепко пожал ее.

– Спасибо, друзья! Главнокомандующий не ошибся в вас. Он не сомневался, что в трудную для нас минуту армяне придут на помощь. Я уверен, что нога кизилбашей никогда не ступит за крепостные стены Шуши.

В тот же день гарнизон Шуши, состоявший из шести неполных рот, был усилен полутора тысячами армян. Это были, как и предупредил архимандрит, хорошо знавшие суровое дело войны ветераны первой персидской войны, вместе с Котляревским ходившие на Асландуз и Мигри, охотники, бившие пулей джейрана; было и около сотни «кочи», «качагов», как называли их остальные армяне, храбрецов без роду и племени, поклявшихся умереть не раньше, чем отправив на тот свет по крайней мере трех кизилбашей. Им были розданы новые ружья, штыки, патронные сумки и порох. Сам Реут вместе со своим штабом произвел смотр добровольцам, их дух и вид его удовлетворил.

– Государь император не оставит вас и не забудет, что в трудный для России час вы стали рядом с солдатами русской армии, – сказал полковник, закончив смотр.

Потом к армянам обратился архимандрит Хорен. Горячий, порывистый и нервный, он взволнованно поднял над головой руку.

– Дети Армении, уже тысячу лет различные враги всеми силами старались уничтожить нашу землю и наш народ! Где они, эти супостаты? Даже из сказок исчезли их имена, а Айастан живет и народ армянский существует! Это потому, что армяне всегда, во все времена выше своей жизни ставили благо и жизнь своей родины, и это спасло ее. И еще потому, что слово, данное в бою, у нас всегда было одно. Отцы и деды наши не изменили ему, не изменим и мы. Поклянемся или победить вместе с нашими русскими братьями, или вместе с ними умереть!

– Клянемся! – поднимая над головою оружие, закричали все.

– А теперь, дети, за дело! Воины пойдут с русскими офицерами, а остальные работать, рыть рвы и укреплять башни. Господи, помоги нам! – Подняв глаза к небу, архимандрит широко перекрестился.

– Аминь! – срывая папахи и став на колени, ответила толпа.

Русские солдаты-часовые, стоявшие на крепостных стенах, молча поснимали фуражки и, держа в левой руке ружье, крестились, глядя на коленопреклоненную, молившуюся на площади толпу.

Люди месили глину, тащили кирпичи и камни, вырубали расположенные возле крепости сады, расчищали площади перед стенами для обстрела картечью. В течение трех суток был углублен ров, укреплены стены башен с артиллерийскими гнездами на них, установлены шести– и восьмифунтовые орудия и три найденные армянами в городе старинные чугунные пушки. Как муравьи, непрерывно шли женщины и мужчины, тяжело нагруженные известью, камнем, глиной, строительным лесом. Работали и ночью при свете костров, под охраной русских солдат и дежурной дружины армян.

Из города, находившегося от крепости в полутора верстах, изредка приходили какие-то люди, они пытливо и с любопытством посматривали на работавших. Раза три за ночь из виноградников, расположенных восточнее города, раздавалось несколько выстрелов, и пули тихо свистели над людьми, но никто не обращал на это внимания. Все понимали, что лазутчики Аббаса-Мирзы не дремлют. Поскакавшая на выстрелы к виноградникам конная сотня армян не обнаружила никого. Работы продолжались, и к концу четвертого дня стены крепости как бы выросли и помолодели.

Прибывающие в крепость армяне привезли с собой на арбах не менее тысячи пудов пшеницы, много печеного хлеба, вина, фруктов и соли. Помимо этого, армяне пригнали до шестисот голов рогатого скота. Сельский кузнец Погос Барутчан, известный мастер и умелец, узнав, что в крепости недостаточно пороха, стал со своим помощником ежедневно изготовлять до тридцати фунтов хорошего пороха, а другие мастера делали картечь, переливали старые ядра для пушек и пули для ружей.

У Елизаветинских ворот был углублен ров, через который из крепости легко перебрасывался на цепях широкий мост. Волчьи ямы, пороховые фугасы, проволочные ежи, окопчики для бойцов окружали крепость. Все домишки, мешавшие обстрелу, были убраны, заборы и сады снесены, и через каждые тридцать – сорок минут с крепостных стен гулко и протяжно раздавалось: слу-у-шай!

У стен крепости наскоро проходили военные занятия армянских рот. Командовавший одной из них поручик Лузанов был изумлен быстрым превращением вчерашних крестьян и ремесленников в дисциплинированных, заправских солдат.

К концу пятых суток в крепость пришли лазутчики и сообщили Реуту, что огромная армия Аббаса-Мирзы скорым маршем приближается к Шуше. Полковник выслал вперед казачьи разъезды.

– Полковник-ага, надо теперь же, не откладывая, арестовать беков, которые, как мы точно знаем, послали кизилбашам гонцов со всеми данными о твоих войсках, о состоянии крепости и о том, сколько солдат находится в городе и вокруг него. Они будут заложниками и ответят головами, если в городе вспыхнет восстание, – сказал Ага-бек Калантаров.

– Назови их имена, – Реут вынул из стола бумагу.

– Владетельные беки братья Гаджибековы, Муртаз-Али и Герай-бек Векилов из Герюсов, его тесть ваш старый враг Агамали-хан, молодой Курбан, сын убитого лезгинами Рашид-хана, и еще одиннадцать купцов и знатных лиц города. Это самые отъявленные ваши враги, они мутят народ, подстрекая его к нападению на наши села и на ваши отряды, – ответил Калантаров.

Реут проверял, все ли имена есть в его списках. Иногда он что-то помечал крестиком в своей бумаге.

– А вот у меня здесь имеется еще несколько фамилий, в том числе Магомед-хаджи и Алекпер, таджир-баши [100]100
  Купеческий голова.


[Закрыть]. Как ты считаешь их? – осведомился полковник.

– Магомед-хаджи – это непримиримый враг русских, а таджир-баши – хитрая лисица. Он уважает лишь тех, кто сильнее, и так как он купеческий староста города, то готов торговать с любым, лишь бы ему хорошо платили. Я уже беседовал с ним, ага-полковник. Он не будет нам врагом до тех пор, пока мы сможем защищаться, но как только нас осилят, он сразу же сделается самым близким другом персиян и самым преданным исламу мусульманином. Его бог – золото.

– Что он обещает? – осторожно спросил Реут.

– Если обстановка позволит и он убедится в том, что кизилбаши не осилят нас, он время от времени будет сообщать нам через своих сыновей о делах персов и судьбе Тифлиса.

– И то хорошо! А как быть с Магомедом-хаджи? – спросил Реут.

– Никак. Этого человека теперь уже не достанешь. Он вчера ночью бежал к персам. Надо поспешить с остальными, иначе и они сбегут к кизилбашам, и тогда у нас не останется заложников.

К вечеру все перечисленные Калантаровым были арестованы и перевезены в крепость в качестве аманатов. В городе сразу стало тревожно и тихо. Шумные сборища молодежи, разнузданные проповеди в мечетях, стрельба на улицах, болтовня на площадях, в чайхане и духанах стихли. На базаре реже стали появляться подозрительные, неведомо откуда попавшие в Шушу люди.

На следующий день к Реуту пришли два брата Тархановы, Сафар и Ростом, влиятельные жители села, расположенного в четырех верстах от крепости в тесном ущелье, по которому бежала быстрая и шумная река – Шушинка, как называли ее русские. На ней, в горловине ущелья, были расположены мельницы, принадлежавшие армянам. Ущелье было узкое, каменные громады скал нависли над тесниной и селом, образуя глубокие впадины, уже давно превращенные жителями деревни в обитаемые пещеры. Дорога, ведшая к нему и мельницам, шла по теснине, над которой находилось много пещер. Пещеры эти ввиду приближения персидских войск уже были заполнены армянскими семьями, оставившими свою деревню и прочно обосновавшимися в этих каменных жилищах, из которых вооруженные стрелки надежно контролировали узкий вход в ущелье и дорогу, лепившуюся по берегу быстрой Шушинки.

– Что скажете, уважаемые господа? – спросил полковник гостей. – Какие новости, в чем нужда? Охотно помогу вам.

– Новости есть, ага-полковник, но их скажем позже, а сейчас дело в следующем. Как ты знаешь, Чинахчи и Герюсы уже заняты кизилбашами. Их войска идут сюда. Наше ущелье надежно, а сейчас мы превратили его в такую же крепость, как и ваша, но нам связывают руки старики, жены и дети. Можешь ли впустить часть из них в крепость, тогда нам легче и спокойнее будет защищать Шушакенд и мельницы от иранцев.

– Почему же часть? Пусть все старики и дети идут в крепость.

– Все не пойдут, – спокойно ответил Сафар. – Женщины нам нужны для того, чтобы они, пока мы будем отбивать кизилбашей, готовили нам пищу, и, кроме того, нужны крепкие старики, чтобы они заряжали наши ружья. Они народ бывалый, спокойный и надежный. Их присутствие поможет женщинам уверенней ожидать ухода персов.

– Ты прав, Сафар-бек. Завтра же пусть все, кто не нужен вам в Шушакенде, придут в крепость.

– Утром они прибудут сюда, ага-полковник. Спасибо за разрешение. Теперь второе. В нас будь уверен. Мы, армяне Шушакенда и молодежь окрестных армянских сел, которая пришла к нам, хорошо вооружены, пороху и пуль у нас много, решимости победить или умереть – достаточно. Мы погибнем все, но не допустим к мельницам персов. И горловина ущелья, и дорога, и подступы к ней простреливаются из наших пещер, ни один сарбаз не пройдет. Наши стрелки бьют ласточку на лету пулей, а наши кинжалы и шашки остры… Помни, ага-полковник, что мы не только будем бить персов в ущелье, но мы будем снабжать вас мукой. Наши мельницы будут работать и молоть для вас зерно, пусть даже не только Аббас-Мирза, а и сам его отец, Фетх-Али-шах, придет сюда со всеми войсками Ирана.

– Спасибо, друг, генерал Ермолов прислал мне письмо, в нем он пишет, чтобы я целиком полагался на армянское население Шуши. Он верит в вас.

– И он не ошибается, ага-полковник. Мы умрем, но не предадим русских братьев, не подведите нас и вы. Бейтесь до конца, насмерть, до победы.

– А мы, русские, так только и деремся!

– Видно, ты еще не знаешь о несчастье, которое произошло у реки Акера, – переглянувшись с братом, тихо сказал Сафар.

– Какое несчастье? С батальоном подполковника Назимки? – поднимаясь с места, опросил Реут.

– Да… к несчастью, вестниками этого черного дела являемся мы, – вздохнул Ростом. – Да, ага-полковник, русский отряд, который шел сюда из Герюсов, разбит. Кизилбаши уничтожили его.

– Не может быть! Это персы распускают такие слухи. Ведь в нем до тысячи солдат с двумя орудиями! – взволнованно закричал Реут.

– К сожалению, это правда. И оба орудия, и больше пятисот солдат попали в плен к кизилбашам.

– Наши армянские братья сумели по тропкам и горам вывести пятерых спасшихся от разгрома солдат. Они пришли с нами, – опустив голову, сказал Ростом.

– Не может быть! Еще никогда в этих краях не бывало, чтобы русские солдаты с орудиями и офицерами сдавались в плен. Где они? – срывающимся голосом спросил полковник.

В комнату вошли пятеро изможденных, переодетых в армянское платье людей.

Спустя час весь русский отряд, запершийся в крепости, уже знал о том, что шедший к ним на соединение из Герюсов батальон с двумя орудиями и двумя сотнями казаков был в пути настигнут армией Аббаса-Мирзы и после недолгого боя сдался в плен вместе с командиром подполковником Назимкой. Опечаленные солдаты горестно обсуждали эту страшную весть. Армяне тревожно поглядывали на солдат, как бы боясь, что это известие поколеблет дух защитников крепости.

Со стороны города вновь послышались песни, звуки зурны, веселые крики, и над Шушей снова раздались одиночные выстрелы разгулявшихся, поджидавших Аббаса-Мирзу молодцов.