Текст книги "Все изменяет тебе"

Автор книги: Гвин Томас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

– Она говорила о моих корнях и о том, как они могут окрепнуть с переменой почвы. Она не очень высокого мнения о той почве, которую я мог бы найти для себя в этой стране. Сначала мне смешно было слышать, что обо мне говорят так, как будто я какой – то кустарник. Но потом я привык к этому. Выпив немного кофе, я взял билет. Пока я слушал вас сегодня ночью, мне в связи с этим запала в голову одна мыслишка. В четверг, если боги и звезды обладают хотя бы крупицей милосердия и здравого смысла, мы увидим Джона Саймона на свободе. Оказавшись вне тюрьмы, он будет полон ненависти и жажды мщения. Даже чувство мести может обратиться для него в опасную и страшную штуку. Если он вырвется из тодборийского замка бодрым и энергичным, его первой мыслью будет отомстить, иначе он будет чувствовать, что потерпел полное поражение. Джон Саймон достаточно сделал на своем веку. Пусть мир найдет себе другого козла отпущения. Джон в долгу перед самим собой и перед вами. Отчего бы вам вместе с ним не задать тягу и не пробраться на этом пароходе в Америку, а, Кэтрин?

Какое – то время Кэтрин ничего не отвечала. Я слышал, как она тихо, нервно постукивала пальцами по косяку двери, на который опиралась.

– Что ты думаешь об этом? – спросил я Эдди.

– Я думаю, что это мысль большой душевной красоты. Она чуть не довела меня до слез, как слова Пенбори о нежности растрогали тебя. Нам еще долго ждать победы, говаривал обычно Коннор, когда кто – нибудь из нас пытался идти напролом и очертя голову рубить направо и налево. Мы еще пока только сгребаем в одну кучу то, чему нас научила жизнь и что в один прекрасный день сделает нас мудрее. Пока что клинок и рукоять нашего меча еще не соединились. Этот самый Коннор и раненого льва мог бы научить оставаться спокойным даже в безнадежном положении. Наш край невелик, и Плиммон не уймется, пока Джон Саймон будет оставаться где– нибудь поблизости. Пусть другие встанут на место Джона и, разнообразия ради, примут на себя хоть часть ударов. Я вовсе не думаю, что такие вопросы каждый мо? жет решать на свой собственный страх и риск, но все же обмозгуйте как следует эту мысль об Америке, Кэтрин.

– Окончательное решение принадлежит одному Джону Саймону. Он – то уж будет знать. Я. всегда дорожила его мнением.

– Так, значит, спокойной мочи.

– Спокойной ночи вам обоим.

Мы с Эдди Парром придвинули наши табуреты к камину и устроились поуютнее, вбирая в себя его тепло.

В ночь с четверга на пятницу я встретился с Эдди Парром под семью купы дубов, на развилке дорог, в грех милях от Мунли. К моменту моего выхода из Мунли башенные часы в центре поселка пробили девять, а еще через полчаса я услышал, как Эдди подал из – за кустов условный сигнал – два низких свистка.

– Я думал, что мне придется ждать гораздо дольше, – сказал Эдди.

– Мне надоело попусту шататься, и я собирался было заглянуть в «Листья после дождя» – выпить там пива и поболтать с Эйбелем о великих мучениках прошлого. Но двое парней, похожих на ворон, тех самых парней, которые помогли заарканить Джона Саймона и меня, оказались в таверне и так смотрели на Эйбеля, буДто он вот – вот взорвется прямо под их носом. Так что, бросив беглый взгляд через окно, я пошел назад в Мунли, чтобы убить время до встречи с вами. Солдат я нигде не видел.

– В Мунли не осталось ни одного солдата. Выступили сегодня в полдень, все вместе. Ну и напуганы они, арфист. По – видимому, они опасаются, как бы Лонгридж не стянул своих отрядов к какому – нибудь удобному и узкому месту, где их легко будет голыми руками перебить. Надо надеяться, что их тревога перекинулась и на Тодбори и что войска оставили этот поселок. До меня дошли слухи, будто Джереми не сможет собрать для атаки на замок такой силы, как он предполагал. А еще я слышал сегодня утром, будто иомены вместе с регулярными войсками выставили вооруженные дозоры к северу от Тодбори, где должны пройти наши ребята, – те, что готовят нападение на замок.

Эдди оглянулся назад.

– Они считают, что Мунли в безопасности.

Мы взбирались по левому скату холма, с вершины которого можно было обозреть Тодбори. На гребне мы встретили второго нашего спутника, который сообщил нам, что остальные члены нашей группы присоединятся к нам на разных участках дороги между тем местом, где мы находились, и поселком. Он доложил также, что, дожидаясь нас, он слышал ружейные залпы, доносившиеся издалека.

– Не лучше ли нам двигаться вперед поодиночке? – предложил я.

– Не думаю. Нас каждую минуту могут задержать и обыскать. Поодиночке с каждым из нас легко расправиться. Сообща же мы можем оказать кое – какое сопротивление.

– Какое у вас оружие?

– Пистолеты, кинжалы. А у вас?

– Ничего.

– Для арфиста, если он пожелает, имеется лиш. ний пистолет.

– Я не умею с ним обращаться. Вам, ребята, будет безопаснее со мной, если я останусь безоружным.

Через каких – нибудь полчаса мы входили в Тодбори. У самой окраины поселка к нам присоединился Льюис Эндрюс – последний, шестой член нашей экспедиции. Льюис выглядел мрачно.

– С час тому назад я получил некоторые сведения. Между Тодбори и поселком Мортли происходили ожесточенные стычки. Наши люди, шедшие в направлении Тодбори, основательно потрепаны иоменами. Часть из них прорвалась. Достаточно ли их для нападения на замок – не знаю.

– Посмотрим, – сказал Эдди. – Мы будем продолжать свое, в надежде, что и они окажутся на месте.

Несмотря на позднее время, жители поселка небольшими группками стояли на углах или прохаживались по улицам, возбужденно разговаривая и обмениваясь друг с другом новостями и впечатлениями. Я спросил старушку в черной шали на голове, чем объясняется вся эта сутолока. Голосом, который не мог бы звучать глуше, даже если бы рот ее был заткнут шалью, она сказала, что во всех уголках края литейщики и шахтеры взялись за оружие.

– Натворят они дел, да ни гроша на этом не заработают, – произнесла она с отвращением и приблизила свою укутанную шалью голову прямо к моему лицу. От нее несло дряхлостью и луком.

– А солдаты, расположенные в замке, уже ушли сражаться с повстанцами? – спросил Эдди.

– Нет еще. До сих пор мы еще не видели, чтобы они выходили. Но идут слухи, что до наступления утра они будут в пути.

Какой – то человек выбежал из – за угла.

– Вот они идут! – прокричал он.

Он так и остался стоять на углу, повернувшись спиной к нам и выбросив вперед руки. Мы поспешили туда, где этот человек остановился. Замок отчетливым силуэтом высился перед нами на холме. Главные ворота были широко распахнуты. Из них легким галопом выехал небольшой отряд кавалерии, за которым последовала колонна пехотинцев, человек в двадцать.

– По – видимому, это весь гарнизон, – сказал я.

– Вряд ли это так. Возможно, что подкрепление поступило как раз сегодня.

Мы подождали, пока конники не исчезли из виду по дороге, ведущей на запад, то есть мунлийской. Нам было слышно, как запахнулись замковые ворота. Старушка в черной шали опять оказалась возле нас. При виде солдат глаза ее запылали, дыхание сперлось.

– Отличные ребята! – воскликнула она, ткнув меня локтем в бок. – Замечательные ребята! Не хочешь ли закусить, милый? – И старушка предложила мне свиную ножку, которую она извлекла из мешка, спрятанного где – то в складках ее одежды. Я поблагодарил ее и, чувствуя потребность пожевать что – нибудь, ухватился за ножку. Тут же я почувствовал, как часть моих треволнений переходит в холодный жирный кус, зажатый в пригоршню. Публика стала расходиться. Старушка плотно закуталась в свою шаль и так весело закудахтала, уходя, как будто весь поселок превратился в основательный источник веселеньких анекдотов.

– Они – то уж покончат с этими бунтовщиками! – произнесла она. – Наверняка покончат с ними.

– Какая темнота, отсталость, – сказал Эдди. – Говорят, что Тодбори существует несколько веков, а впечатление такое, будто его основатели еще и по сей день бродят где – то здесь. Как же будет дальше, арфист?

– Видишь главные ворота?

– Они прямо против нас.

– Видишь это пятно густого плюща значительно левее?

– Вижу.

– Калитка должна быть где – то там. Вот что я предлагаю. Нам следует остерегаться вон того холма, видишь, прямо против замка. Там всегда могут оказаться какие– нибудь наблюдатели: местные жители, полицейские или солдаты. На гладком газоне и в такую ночь, когда звезды так ясны, они даже муху могут разглядеть оттуда. Поэтому давайте обойдем вокруг замка, а потом под тенью замковой стены вернемся к тому месту, которое нам требуется. Я, кажется, вспоминаю, что слева, метрах в двухстах отсюда, я как – то видел заполненный водой ров и ведущую от него тропинку. Там – то мы и можем перейти вброд.

– А как насчет отряда Лонгриджа? Ждать нам его?

– Отряд может прийти и не прийти. Мы зашли уже слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

Мы прошли по узким улицам древних кварталов Тодбори. Нам все еще попадались маленькие кучки горожан, готовых воспользоваться любым случаем, лишь бы подольше не ложиться спать. В основном это была молодежь, и время от времени до нас доносились гневные голоса стариков, покрикивающих из окон на юных полу– нощников и приказывающих им разойтись, прекратить свои шумные проказы.

– Никто, – сказал в раздумье Эдди, – не относится легкомысленно к вопросу о подлинном праве собственности на нашу планету. За исключением Плиммона.

Мы достигли места, где ров заполнялся водой. Отсюда мы пошли вдоль изогнутой линии стены замка, так что нас не видно было с ближайших улиц. Мы быстро взбежали по короткому скату, следуя гуськом друг за другом, и притаились в густой тени тюремной стены. Ни колебаний, ни сомнений, ни ощущения необычности уже не было. Я будто исполнял одну из моих любимых мелодий. Я обвел взглядом нашу группу – суровую, примолкшую и сосредоточенную. Меня привели в восторг грубые, сильно подхлестывающие противоречия, вздыбившие землю – наше обиталище; я испытывал восторженное удовлетворение при мысли, что придет настоящий день, когда острые лезвия разногласий, быть может, выведут нас на стезю, завершающуюся деятельным и достойным отдохновением.

Мы двигались вперед. Наши руки, моя и Эдди, прощупывали плющ, стараясь изучить особенности стены, ища какую – либо шероховатость, которая могла бы указать на наличие прохода. Мы снова приблизились к передней стене замка. Ночной мрак сгустился. Мы остановились. У меня было такое ощущение, будто тень, притаившись, собирается преподнести нам какую – то неожиданность: сна – то и будет иметь решающее значение. Мне видны были человеческие фигуры, группками взбирающиеся на замковый холм. Люди, стоявшие бок о бок со мной, тоже увидели их, и я почувствовал, как у них перехватило дыхание. Кое – кто из часовых на замковых стенах в свою очередь заметил их. Раздалась беспорядочная и неуверенная стрельба, прозвучал глубокий и неистовый вопль одного из люден, взбиравшихся на холм. Припав к земле, мы отползли подальше, туда, где тень от стены была еще гуще. Я заметил короткую вспышку у замковых ворот. Прошло несколько секунд, и раздался грохот динамитного взрыва. Пробитая брешь была, по – видимому, недостаточно широка, потому что видно было, как часть людей из отряда Лонгриджа дожидалась своей очереди, чтобы проникнуть за ограду, а пока постреливала по стене наугад, только бы не оставлять без ответа залпы часовых.

– Бой будет, верно, происходить во дворе и вестибюле, – сказал я.

– Это даст нам время обсудить, что мы сможем сделать.

– Я ничего пока не нашел, – проговорил Эдди. – Уповаю на господа, что этот проклятый проход не просто померещился твоему Бартоломью в чаду винных паров.

– Мог бы и померещиться. Бартоломью накачивался спиртом целыми днями. Его так разбирало, что он мог бы… Т – с-с – с! Нашел. Теперь осторожно.

Проход оказался небольшим, он едва достигал четырех футов в высоту. На ощупь можно было определить, что плющ в этом месте ободран и продолжает висеть только в качестве маскировки над тем лазом, через который Бартоломью шлялся взад и вперед во время своих ночных похождений. Я нажал на дверь коленом. Она не подалась.

– Давай наляжем на нее все вместе, – предложил Эдди.

– Под общий шум они не услышат нас. Да мы и не можем оставаться здесь очень долго. Если парни Лонгриджа окажутся отброшены – не забудьте, что они только – только выбрались из другой кровавой стычки, – гарнизонные войска начнут прочесывать каждую пядь у этих стен, будут искать уцелевших. Так что давайте наляжем на дверь. Деревянные части ее, верно, здорово прогнили.

Трое из нас расположились перед дверью. По команде Эдди они изо всей мочи ударили по ней. С каким – то порывистым стоном дверь обрушилась внутрь. Эдди вошел первым, а мы последовали за ним.

– Что за смертоносная вонь в этом туннеле! – вырвалось у Эдди. – Головы ваши берегите. Ничего не видать. Я вытяну руку вперед и, если наткнусь на препятствие, покричу вам

Эдди тут же и вскрикнул. Он наткнулся на один из тех больших каменных завалов, о которых говорил Бартоломью. Мы с трудом переползли через него. По мере нашего продвижения вперед потолок стал повышаться, и в то мгновение, когда мы услышали от Эдди, что туннель кончается, самый высокий из нас уже мог выпрямиться во весь рост.

– Посветите! – скомандовал Эдди.

Кто – то достал маленький фонарик, а другой – короткий, но толстый лом с заостренным концом. Перед нами оказалась крепкая, утыканная медными гвоздями дверь, как будто сделанная человеком, которому любо было отрезать других людей от тех мест, где им, вероятно, больше всего хотелось находиться.

– Сорвите ее с петель. Тогда нескольких толчков будет достаточно, чтобы покончить с ней.

Люди работали дружно. Казалось, все, что они делали, было уже им знакомо и давалось легко. Никто не рассуждал. Они почти не дышали. Примерно через пять минут они заявили Эдди, что, по их мнению, теперь дверь должна податься. Мы отошли назад, а затем все устремились вперед в мощном сосредоточенном усилии. Споткнувшись о камень, я стремительно полетел головой вперед и уцепился руками за поясницу Льюиса Эндрюса. Он расхохотался, и звук его смеха рассеял ощущение нелепости всего происходящего. При второй попытке дверь с визгом сдалась, и мы оказались в длинном мрачном и зловонном коридоре – в том самом, где помещалась камера Джона Саймона. Шум боя был теперь значительно ближе, отчетливее и страшнее. По моей команде мы замерли, сосредоточив все свои ощущения на слухе.

– Нас могли услышать, – произнес я. – Но если бы нам удалось сделать наше дело без боя, то тем лучше.

– Правильно! – прошептал Эдди. – А теперь, ребята, тише! Ни звука!

Мы стали красться вдоль коридора. У одного из наших людей, замыкавших шествие, рот оказался полон земли, и он пытался прочистить глотку, но все остальные зашикали на него, чтобы он замолчал, хотя в то же время все были счастливы, что нет полной тишины. Я дошел до бывшей своей камеры. Ощутив под руками грубые и влажные филенки двери, я быстро заглянул в дверной глазок. Подошли к той камере, где сидел Джон Саймон. Постучав в дверь – от волнения и напряжения мне казалось, будто два кулака непрерывно давят на мой мозг, – я заглянул внутрь. Там было слишком темно, и в этом мраке я ровно ничего не мог разглядеть.

– Может, он спит, – высказал предположение Эдди.

– Разумеется, спит, – отозвался я. Но и в моем и в его голосе слышался призвук волнения и неверия… Кто в самом деле мог спать под неистовый шум, доносившийся с замкового двора?

– Джон Саймон, Джон Саймон! – произнес несколько раз Эдди. – Проснись!

Голос у Эдди все повышался, его все сильнее охватывало волнение, он был не в состоянии с ним справиться.

– Я Эдди Парр! Мы пришли за тобой! Проснись и будь готов: мы откроем дверь!

– Мы идем в каморку Бартоломью за ключом, – добавил я, проталкивая мои губы в глазок рядом с Эдди– ными. – Если мы не найдем Бартоломью, у нас есть оружие. Мы взорвем дверь.

Ни звука в ответ. Тени все сгущались, иронически посмеиваясь над нами, и, казалось, сливались с запахами камеры в единое целое. Но ни движений человеческих, ни голоса не было слышно.

– Его там нет, – произнес Эдди упавшим голосом. – Переселили его. Что это за игра, арфист?

– Мы выясним, в чем дело.

Я побежал по коридору, и друзья мои – за мною по пятам. Я бросился в комнатушку Бартоломью. В немногие секунды, которые прошли с тех пор, как я обнаружил, что Джона Саймона уже нет в его камере, я думал о Бартоломью, о том, каким он предстанет передо мной, когда _ф я распахну дверь в его комнату. В моем воображении возникла его фигура – вот он лежит нд походной постели, желтый, как глина, и, возможно, уже не дышит, подбородок его заострен, как бывает у покойника. Но когда я ворвался через незапертую дверь, оказалось, что Бартоломью и не лежит и не умер. Он сидел в кресле, обернувшись к двери, лицо было в пятнах, багровое, как – то по – особому, с сумасшедшинкой веселое, глаза тонули в наползавших сверху и снизу отечных складках кожи; в руке блестела приподнятая над стаканом бутылка. При каждом новом залпе и крике, раздававшемся по ту сторону двери, он запрокидывал голову, разражался взрывом смеха и выкрикивал: «Праздник смерти, праздник смерти…» Вдруг он заметил, что кто – то стоит перед ним.

– Кто это? – спросил он и поднял свое широкое грязное лицо. Он вел себя как человек, которому нравится быть слепым.

– Это я. Вы помните меня, Бартоломью? Арфист, тот самый, который был здесь вместе с вами, в той камере, в конце коридора.

Лицо его посерело, и на нем отразилась спокойная сосредоточенность. Потом он хлопнул стаканом по колену, расплескав красное вино на брюки. И начал хохотать самым громким и безумным хохотом, какой мне когда – нибудь приходилось слышать, – с какими – то идиотскими придыханиями. Я уставился ему прямо в физиономию. Его маленькие глазные щели затекли мутными слезами. Положив руки ему на плечи, я встряхнул его. Я обезумел, как и он, я кричал, как и он, чувствуя, что душа и тело мои на пределе нарастающей муки.

– Где же он, человече? Где Джон Саймон Адамс?

Эдди вышел вперед и положил свою раскрытую ладонь Бартоломью на лоб. Смех тюремного надзирателя упал до тихого хныканья, похожего на икоту. На губах его застыла улыбка, а когда он заговорил, голос его звучал отчетливо и каждое слово, как бы каким – то чудом освобожденное от покровов, доносилось почти с нарочитой ясностью.

– Арфист, – сказал он, – я всегда знал, что в один прекрасный день на дне одной из этих бутылок я отыщу какой – нибудь премиленький анекдотец, перед которым сама правда покажется только жалкой пародией. Так вот она наконец эта бутылка, вот этот анекдот и вот кровавая проклятая ночь, которая, как пес, подстерегала меня в довершение всех моих кошмаров… Джона Саймона Адамса повесили сегодня утром в присутствии всех законников и церковников.

– Ты пьяный, грязный лгун, Бартоломью. Но ты еще и хитер. Ты хочешь выиграть время, пока эти красномундирные коршуны не покончат там с нашими ребятами и не смогут приняться за нас! Они перевели Джона Саймона в другую камеру. Они где – то прячут его. Говори, где он, не то я убью тебя собственными руками.

– Быть убитым тобой – это было бы одно удовольствие! Но брось дурака валять. Во мне, вот в этой бессмысленной глыбе, нет такого местечка, где бы даже ложь пожелала найти себе убежище. Мистер Радклифф с целым охвостьем других джентльменов явился сюда два дня тому назад. Их вызвал на совещание главный шериф. Они говорили, что беспорядки вспыхивают по всему краю, что, несомненно, будет произведена попытка освободить Джона Саймона и сделать его вожаком движения, которое стремится растоптать ногами наши свободы. Я слышал также, как Радклифф говорил, что мистера Пенбори одолевают самые чудовищные ночные кошмары и что он может лишиться разума под гнетом ожидания, когда Джона Саймона наконец приличненько задушат. Так что, говорили они, ради бога поторопитесь с этим дельцем. Я принес им немножко вина как раз в тот момент, когда они дружно потешались над тревогами мистера Пенбори, и смех этот так подействовал на меня, что я чуть было не схватил вино с подноса и не выпил его сам. Казнь произошла сегодня утром. Это мой последний служебный акт. Мне больно, арфист. О, мне очень, очень больно. Они закопали его у березы, по ту сторону церковной ограды. Могила в общем неплохая, как и полагается могилам. Каким взглядом он смерил всех нас! Господи, после этого взгляда никому из нас уж не омыться. А вы пришли освободить его… О боже, боже милосердный!

И Бартоломью снова захохотал

Мы следили за ним в тоскливом страхе. Он закачался и всем телом грохнулся с кресла на пол. Мы наблюдали за его корчами, ошеломленные и до конца опустошенные.

Мы уже собирались уходить, как вдруг услышали выстрелы и беготню за дверью, со стороны двора. Дверь распахнулась настежь. Передо мной мелькнул красный солдатский мундир, и в тот же миг солдат и Эдди оба упали. Я заметил рану на голове Эдди. На мгновение я задержал взгляд на его лице, оказавшемся на полу рядом с головой Бартоломью. Все помещение сразу наполнилось множеством людей, рвавшихся уничтожить нас. Солдаты рычали от кровожадной радости, как будто победа, только что одержанная ими во дворе, опоила их водкой. Краешком глаза я глянул на человека, преследуя которого солдаты ворвались в комнату Бартоломью. Он был молод и лежал замертво у самой двери. Голова его была обвязана бинтами, прикрывавшими рану, полученную, должно быть, тоже сегодня, но пораньше. Я вскрикнул, почувствовав, как нож или штык вонзился в мое плечо. Я бросился бежать по коридору, сопровождаемый двумя моими друзьями, которых я, однако, видеть не мог. Мы быстро помчались по туннелю, оборвав себе кожу, когда продирались через нагроможденные на нашем пути каменные препятствия. Один из моих спутников упал, с силой ударившись о низко нависшую скалу. Наконец я вместе с другим своим приятелем очутился на открытом пространстве и поспешил скрыться за насыпью. Спутник мой держал путь прямо. Я же подался вправо, к броду через ров. Мне слышно было, как кричали солдаты, появившиеся у прохода, обнаруженного нами з стене. Они стали стрелять из ружей. Я услышал стон моего друга. Продолжая бежать, я оглянулся через плечо и увидел, как друг мой поднял руки и упал. Тело его исчезло во рву.

Я прекратил свой бег только тогда, когда почувствовал себя под защитой улицы. Улица, на которой я очутился, была узкая, пропитанная знакомой мне затхлой вонью гниющих овощей. Я осторожно огляделся по сторонам, чтобы увидеть, могу ли я здесь собраться с силами. До меня донеслись голоса приближающихся людей. Я явственно услышал голос офицера, отдававшего распоряжения своим подчиненным и указывавшего им, как и куда им направиться. Припав к земле, я ползком забрался под какую – то дверную арку, слишком обмякший и запыхавшийся, чтобы продолжать свой бег. Взглянув на небо, я обрадовался, увидев, что окутывавший его мрак нисколько не рассеялся, пока мы пытались проникнуть в замок. Когда глаза мои опустились вниз, они остановились на вывеске, висевшей над аркой, под которой я нашел себе приют. Даже среди царившего вокруг густого мрака мне удалось различить на ней ярко расцвеченные и хорошо знакомые полосы национального флага. Я заглянул в окна здания и узнал синие и белые занавески, прикрывавшие стекла. Оказалось, что это та самая таверна, в которую я зашел поесть в первое утро моего освобождения из тадборий– ского замка, та таверна, где, по словам Кэтрин, встречались люди, сочувствовавшие Джону Саймону. В конце квартала послышался тяжелый топот чьих – то ног и глухое лязганье металла о дерево: то парочка солдат остриями своих штыков прощупывала темные глазницы домов и магазинов.

– Уж если он где – нибудь попадется нам здесь, – произнес один из солдат, – мы разорвем его на части за то, что он доставил нам столько хлопот! Я даже парочку зубов пртерял в этом проклятом туннеле…

Солдаты подошли ближе к тому месту, где я стоял. Я тихо постучал в дверй таверны. Через каких – нибудь полминуты дверь приоткрылась, как будто тот, кто открыл ее, все время поджидал меня, карауля у окна. Он втолкнул меня в таверну и опять беззвучно запер дверь.

– Проходи сюда.

Он повел меня через центральную комнату таверны. Я услышал как он приподнял доску стойки, и, двигаясь вперед, почувствовал, как мои ноги натыкаются на кружки и пустые ведра. Потом я услышал, как мой спутник откатывает бочку в сторону и приподнимает трап.

– Осторожно спускайся ощупью вниз, – прошептал он. – Ступеньки круты, как отвесная скала. Там не бог весть, как уютно, зато надежно. Живее. Эти крикливые исчадья ада могут каждую секунду нагрянуть сюда.

В то самое мгновение, когда он откатил бочонок на свое прежнее место над ходом в подполье, куда я тем временем спустился, раздались громкие удары ружейных прикладов о входную дверь и рев голосов, Дверь распахнулась; я услышал, как хозяин таверны, изображая зевоту и крайнее удивление, спросил у солдат, чего они, собственно, хотят.

– Не разыгрывай ты из себя святую невинность, Джеймсон. Ты тут в своей таверне много месяцев подряд пригревал такую банду отчаянных преступников, каких и в тюрьме не всегда сыщешь. А сегодня ночью был налет на замок. По – видимому, искали парня, которого мы сегодня утром вздернули. Один из налетчиков, как видно, 'удрал. Он одет в длинное пальто темного цвета и в брюки посветлее.

– Не понимаю, чего вы, собственно, от меня хотите?

– Мы это растолкуем тебе на твоей собственной шкуре, если тебе хочется, чтоб мы зашли к тебе и дали тебе разъяснение.

– Ах, оставьте меня в покое. Меня интересует только моя лавочка. Если кто – нибудь из бунтовщиков пользуется моим трактиром и выпивает у меня, так на то у меня и кабак. А что касается вашего беглеца, то я и в глаза его не видел.

– Ты бы лучше не валял дурака, Джеймсон. Мы следим за твоим трактиром. Так что, если этот человек заглянет сюда, ты его лучше выдай нам – этим ты и нас и себя избавишь от лишних хлопот.

– Будет сделано. Я сам хочу спокойной жизни. Лонгридж и его братва летят на огонь, и они сгорят на нем мигом. Налет на тодборийский замок!.. Милостивый боже, что же они себе думали? Да они, верно, с ума спятили!

– Мы потеряли пятнадцать наших ребят против сорока ихних. Помнишь этого независимого проповедника – Эдди Парра?

– Парра? Дайте – ка я подумаю. Ах, конечно, как же, вспоминаю! Такой смуглый, с приятной наружностью и красивым голосом… Один из тех, кому постоянно являлись небесные видения… Так что с ним?

– Теперь он уж больше ничего не увидит. Он там, в замке. Убит. А рядом с ним – старик Бартоломью умирает. В нынешнюю проклятую ночь смерти пришлось поработать в замке. Прощай, Джеймсон, помни что я сказал тебе.

Мне было слышно, как солдат приказал прекратить всякое движение жителей поселка по улицам, чтобы патрули могли ходить по ним беспрепятственно, затем дверь захлопнулась. Прошло несколько минут, пока Джеймсон, тщательно проверив запоры парадной двери, снова отодвинул бочонок, стоявший позади стойки, и сошел по ступеням вниз, ко мне. Порывшись в углу, он зажег свечку. Оказалось, что мы в небольшом погребе с зелеными от сырости стенами. Джеймсон был человек лет пятидесяти, с небольшой седой бородкой и глазами, светящимися добротой.

– Это запасной погреб, которым мы больше не пользуемся, Мне неприятно, что приходится держать тебя здесь, но я не осмеливаюсь поместить тебя где – нибудь наверху, даже в той части дома, где я живу. Теперь самое ходкое занятие в наших краях – шпионаж. Я никогда не был особенно высокого мнения об этом нашем городке Тодбори, но с тех пор, как главный шериф обратился ко всем горожанам – патриотам с призывом держать ухо востро и выслеживать врага, мне самому приходится быть начеку. В нашем городе каждый болван норовит поймать преступника и отрастил себе нос длиною в фут. Я принесу тебе сюда кое – что поесть, бинт, чтобы перевязать твою рану, и другую одежу. Солдаты уже взяли на заметку этот длинный балахон из овчины, который ты носишь. Я принесу тебе одежу, которой пользовался мой брат. У него была почти такая же фигура, как у тебя, но его уже нет в живых. Ты слышишь, что я говорю?

– Слышу. А что?

– А то, что ты сидишь, разинув рот, и выглядишь так, что не поймешь, обалдел ты или глух.

– Такая тяжелая ночь… И больше того – такой тяжелый год…

– Все пройдет…

– Я и сам так думаю.

– И отчаянная же это была затея – пробраться в замок. Но если бы я был на твоем месте, я бы острожнее взвесил все за и против.

– Мне и в голову не приходило, что это дело может сорваться. Нам казалось, что и взвешивать – то нечего.

– Я принесу тебе поесть и попить. Ты, надеюсь, не в претензии, что тебе придется пожить здесь некоторое время? Я дам тебе на чем спать.

– Я сделаю все, как ты скажешь. Ты добрая душа…

– В ближайшие несколько дней целой куче наших ребят придется скрываться у меня. Вот почему я особенно осторожен с этими солдатами. Стоит мне только подать им самый малейший повод, и ояи за милую душу спалят мой трактир.

– Мне жаль, что я не заговорил с тобой, когда заходил к тебе в прошлый раз. Ты помнишь?

– Конечно. Ты арфист, дружок Джона Саймона.

– Джон Саймон умер.

– Я слышал об этом.

– Мне следовало тогда заговорить с тобой. Но в тот день я собирался сбежать, и больше мне ничего не нужно было. Я уж даже тронулся в путь – на Север подался, но повернул назад.

– Ты тогда только – только вышел из тюрьмы. Всякий человек имеет право побыть немножко в одиночестве, если ему пришлось пережить столько, сколько тебе.

Пока Джеймсон уходил, чтобы принести мне поесть и попить, я снял с себя пальто и положил его в углубление стены. Джеймсон принес немного холодного мяса и стакан рома. Выпив половину рома, я перестал обращать внимание на крыс, которые громко возились где – то поблизости.

– А те люди, – сказал я, пока Джеймсон промывал и бинтовал рану на моем плече, – те люди, которые сидели тогда у твоего камина, они, как видно, собирались заговорить со мной. Держу пари, что я показался им каким – то чудаком и не совсем в себе.

– Им хотелось перемолвиться с тобой словечком. Они хорошие ребята, шахтеры из Лэгли Уэй. У них было желание поздравить тебя с освобождением и помочь тебе, чем только можно.

– Передай им мою благодарность. А где они теперь?

– У Лонгриджа.

– Надеюсь, что им по – настоящему повезет, а не так, как нам… Эх, лучше бы мне не совать свой нос во все эти дела! Не умею я отвечать за чьи – либо жизни, кроме моей собственной. Умер Джон Саймон…

– Ты уж сказал мне об этом.

– По словам Бартоломью, его похоронили за оградой какой – то часовни, под березой.