Текст книги "Все изменяет тебе"

Автор книги: Гвин Томас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

В немногие мгновения, пока я проходил по густому сумраку той части коридора, где меня ждал Джабец, я как бы вновь увидел лицо Кэтрин, услышал ее голос, вновь пережил свою жалкую и постыдную растерянность в ее присутствии и прочувствовал свойственную ей манеру внушать другим, что будущее – как она его понимает и требует– наступит обязательно, неотвратимо, притянутое, словно магнитом, гневной мудростью ее страстных желаний, каким бы терпким ни показался его вкус при первом прикосновении к устам.

Комната, в которую я вошел, была освещена несколькими лампами, по – видимому, гораздо большей силы, чем я когда – нибудь видел. Их сияние резало глаза до головокружения, и, слегка ослепленный, я на несколько мгновений застыл в дверях, приучая зрение к новым условиям. Стены этой комнаты из гладкого камня нежно – серого цвета были испещрены причудливым тиснением – золотыми листьями. Резьба по дереву сложного рисунка и фантастической прелести носила восточный характер. Кресла были низкие, роскошные, с пышно взбитыми подушками. На одном из них сидела Элен Пенбори. Перед ней стоял приземистый столик с верхней доской из сияющего желтого металла. На столике – поднос с серебрянным кофейником и маленькими чашечками. Я сел в кресло, на которое Элен указала мне. Опустился я в него с большими предосторожностями. Вполне привычным делом для меня было сидеть просто на земле. Зато без тревоги не мог я близко подступиться к высоким чопорным стульям, которые, по – видимому, стали в наше время последним криком моды в городском обществе. Но эта пружинистая карликовая мебель поразила меня своей необычностью, и я поневоле заулыбался, когда ушел в кресло до дна и почувствовал себя так чертовски уютно. Я с удовольствием забегал руками по бархатным подушкам, по вытесненным на бархате черно – белым рисунч кам, повторявшим один и тот же мотив: женщину под покрывалом.

– Скажите, зачем вы пожелали еще раз увидеться со мной? Почему вы не дали мне уйти без всяких лишних мыслей?

– Хотелось рассказать вам, как я обрадовалась, когда вы согласились принять предложенный вам дар – свободу. Как грустно стенала бы земля каждую осень, если бы вам позволили погибнуть в тюрьме…

– Насчет стенающей земли неплохо сказано. Значит, и у вас чуткий слух. Сначала легкий шорох и щелк, точно скрежетание зубов, а потом вам мерещится, что кто – то бросает отрывистые слова… Словно земля и вправду не может поверить, что такова жизнь, происходящая на ней.

– Какие бы потрясения вы ни пережили, это не должно выбить вас из колеи. Вам еще предстоит ярко расцвести, арфист. Вы несете в себе то, что сделает ваши дни сияющими, как вот эта комната. Есть в вас нечто такое, что будет смущать жизнь больше, чем вас самого. И это хорошо. Нас и без того слишком много – тех, кто готов плясать и петь под дирижерскую палочку.

– А Плиммон тоже в числе дирижеров?

– Есть много такого, что я смогу осуществить, только сделавшись его женой и никак не иначе. Кстати сказать – много хорошего. Должны же существовать и такие люди, которые остаются вне игры страстей. И многие из них, мужчины и женщины, хороши уже одним своим ароматом и тем, что они вызывают восторг, как цветы в садах.

– И еще больше людей, которым нет никакого дела до ваших садовых насаждений, которые не обучены пониманию тонкостей благовония. Напрасно вы и меня принимаете за душистый бутон: в данное время я уже утратил всякое благоухание.

– Уезжайте отсюда – и так далеко, как только можете. Даже в тех северных горах, где, как вы говорили, находится ваш дом, шумы и отголоски всех этих столкновений и бедствий настигнут вас с годами, причиняя вам горе и печаль.

– А почему, собственно, мне стоять в стороне от всего этого? Почему одни должны быть от всего застрахованы, а другие до конца обречены?

– Пусть мы и грешны, но в нашем стремлении сохранить вас, может быть, и заключается наша способность сочетать радость с искуплением.

Элен улыбнулась мне, но мое лицо, когда я посмотрел на нее через стол, сознательно сохранило неподвижность.

– Это должно звучать для меня утешением, но утешаться нечем. Чашу скорби надо делить с другими, говорю я. Грязь, непотребство будут всегда существовать – зачем же делать вид, что не видишь их?

Я обвел глазами эту теплую, богатую, прекрасную комнату с чувством, почти близким к боли от мысли, как странно и неожиданно я дошел до знакомства с нею, как странно и неожиданно я расстанусь и раззнакомлюсь с нею через несколько минут.

– Хорошо, конечно, стоять от всего в стороне. Но никто на земле не заслужил этого права, никто.

Элен поднялась и подошла к небольшому столику орехового дерева, стоявшему в одном из углов, отперла ящик, беззвучно скользнувший из – под ее руки, и извлекла длинный белый конверт.

– Это вам пригодится, – сказала она.

Она передала конверт мне, и я взял его, с любопытством взвесив на руке.

– Что в нем?

– Деньги и пароходный билет на поездку в Америку. Там вы сможете найти для себя новую судьбу. Здесь вас будут травить, пока окончательно не свалят. Вы проиграли свою битву. Отныне вы только помеха и с каждым днем будете становиться все более обтрепанным и бессловесным. В глазах закона вы – некая разновидность бездомного бродяги. Для Плиммона, а возможно и для меня, когда я обрасту твердой корой, вы превратитесь в дичь, которую будут преследовать более или менее энергично.

– А если кора не затвердеет и вам также понадобится переменить почву?

– Морской транспорт существует для всех. И если почва окажется для меня слишком жесткой, я, может быть, найду вас по ту сторону океана.

Я встал.

– Это не обещание, нет?

– Даже не намек на обещание. Кора, надо полагать, затвердеет, а такой хорошо ухоженный корень, как мой, вероятно, пожелает спокойно оставаться на месте.

– Я тоже так думаю и рад, что это так. Обещание – это вроде как бы кляп, которым затыкают рот на все последующие времена. А мне еще хочется попеть в жизни. Я никому ничего не обещал и никто не обещал мне ничего, разве что песенку, немного снеди или невзыскательную любовь. Все обещания – ни к чему. Стоит жизни разок ударить нас, и мы остаемся с меньшим количеством зубов, чем раньше. Вы были добры ко мне. Я буду помнить вас. Я буду думать о вас. И если когда – нибудь снова столкнусь с вами лицом к лицу, я, может быть, буду странно смотреть на вас и странны будут мои слова. Но я не сомневаюсь, что в душе моей, будет звучать великолепный гимн счастью. Думаю, что некоторая доля моих беспокойных ночей непременно будет посвящена вам. Больше я ничего не скажу. Прощайте.

Джабец вывел меня из дому. Я застыл на момент при выходе, чтобы приучить свой организм к холоду. Затем, крепко зажав в руке длинный белый конверт, я направился к жилищу Кэтрин, хотя в этом моя воля и, казалось, даже мои ноги участвовали только наполовину.

19

Когда я подошел к домику, ни в одном окне не видно было света. Я тихо постучал, и Кэтрин открыла мне. Не было света и внутри, если не считать отблеска от полного дров камина. В полурассеянном мраке мне с трудом удалось различить очертания человек десяти, из которых ₁ одни стояли, другие сидели. Маленькая кухня казалась переполненной. Я узнал того, кто выдвинулся вперед, чтобы пожать мне руку. То был Эдди Парр. Остальные мужчины тоже окружили меня, их взволнованные приветствия и поздравления слились в общий хор, но все же звук голоса и характер прикосновения Эдди отличались какими – то особыми свойствами. Была в нем такая чуткость, а во всем его теле и в самих нервах ощущалась такая неустрашимость >и настороженность, от которой мне начинало казаться, что жизнь не вечно будет оставаться такой грязной, дурацкой глыбой, как сейчас. Я рад был видеть его, и радость эта окрашивала богатым музыкальным звучанием все мое существо. Я сел рядом с Эдди вблизи камина, Кэтрин собралась было что – то сказать, но вдруг наклонила голову набок и сделала всем нам знак молчать. Первые несколько секунд я не слышал ничего, а затем до меня донеслось цоканье лошадиных копыт на тропинке, ведущей в гору. Мы сохраняли безмолвие и тишину, пока цоканье не заглохло.

– Обычно они не появляются так поздно, как сегодня, – сказала Кэтрин. – Но время от времени на капитана, по – видимому, находит блажь, и тогда он посылает какой– нибудь патруль на вершину горы. Пусть – де полюбуется видом, а заодно проверит, не вздумал ли какой – нибудь рабочий поджечь в одной из прилегающих долин свой собственный дом.

В голосе Кэтрин слышалось жесточайшее озлобление.

Я пододвинул свой табурет поближе к огню и оперся головой о согретую дубовую панель. Мне было ясно, что стоит кому – нибудь поговорить несколько минут мягким убаюкивающим голосом, и я сразу же засну. Со смутной тоской в душе я надеялся, что дело обойдется без таких разговоров, которые пронизали бы меня страхом и тревогой. Но по всей атмосфере нашего собрания я догадывался, что надежда моя и на этот раз так же глупа, как глупы были многие мои надежды в прошлом. Меня вдруг заинтересовало, знает ли миссис Брайер об этом сборище, а если знает, то как она к нему относится.

– Как насчет других обитателей этого дома, Кэтрин? – спросил я.

– Миссис Брайер все знает. Каждый раз, когда» здесь собираются, она лежит без сна, испуганная до полусмерти, и закутывает голову одеялом, чтобы ничего не слышать. Она не донесет. Дэви попросту спит во время наших собраний. Он вообще просыпает все на свете. Почему вы спрашиваете? Уж не опасаетесь ли, что они могут нас выдать?

– О, это меня нисколько не беспокоит. Мне просто интересно, как они себя чувствуют, лежа там в потемках, когда это торжественное сборище обрушивается на ваш домик, точно снежный завал.

– Понимаю, – сказала Кэтрин.

Голос у нее был скучный, нетерпеливый. Ей явно ие было никакого дела до моих маленьких экскурсов в мир занимательного.

– Все здесь?

– Все, – сказал Эдди. – Все, кроме молодого Бэнни Корниша, одного из связистов западных отрядов. Вчера его поймали солдаты.

– Где он теперь?

– В Мунли, в камере тюремного подвала.

– Мы не дадим ему надолго застрять там. Вы сообщите собравшимся наши новости, Эдди?

– Нет, уж лучше сделайте это вы, Кэтрин. Мне кажется, что вы осведомлены лучше всех нас.

– Пусть так. Друзья, настоящий день уж близок, он не за горами. В эти недели ожидания многие уже дошли до чертиков. Некоторые из нас боялись, что после нашего первого поражения здесь, в Мунли, дело наше замолкнет, даже и жалобы не услышишь. Я могу сообщить, что жаловаться мы не собираемся, но сделаем нечто гораздо большее. Еще до своего ареста в Манчестере Коннор сумел организовать доставку оружия и патронов для пяти тысяч человек. Вы можете, конечно, спросить: а как же оно попало к нам? Теперь, когда оно уже получено, можно рассказать вам об этом. Вы знаете о больших караванах штрейкбрехеров и свободных поселенцев, организованных Радклиффом и Плиммон ом; они съедутся с Севера и Востока для замены тех рабочих, которых сняли с работы и выгнали из домов. Зрелище этих длинных верениц покорных людей с их возами, надо думать, доставило большое удовольствие Рад– клиффу. Но вряд ли он был бы так очарован, знай он, что в десятках таких возов спрятаны ружья и боевые припасы, с помощью которых кара настигнет его намного раньше, – чем он успеет значительно состариться. Лонгридж и его люди с Запада, Блейкмор и его люди с Юга в четверг выступают. Они соединятся с трудящимися сельских местностей в промежуточных районах. Ударят они по всем поселкам и постараются овладеть ими. Они условились, что в первые несколько дней будут, как чумы, избегать всякого организованного боя.

– Почему? – спросил чей – то голос из угла. – То, что происходит в поселках, не так уж важно. Сразу ударить в нескольких местах – значит распылить общие силы. Я против этого. У нас достаточно сторонников, но число вооруженных и обученных людей невелико, и нам следовало бы держаться вместе. Теперь уже в наших краях не так много солдат, как в начале беспорядков. Пусть Лонгридж отыщет такое место, где он мог бы встретиться с армией на равных хотя бы приблизительно условиях и пусть вступит с ней в бой, как только сможет. Кроме того, солдатам надо сказать, что у нас нет повода для вражды с ними, но что между нами и горнозаводчиками не может быть мира, пока армия остается здесь, чтобы запугивать наших женщин и детей, держать наших лучших вождей в тюрьме, чтобы либо изолировать их от нас, либо казнить.

– В этом много здравого смысла, – сказал Эдди Парр. – И немало долгих ночей Лонгридж и его друзья ломали голову над этим вопросом. Лонгридж разработал следующий план: во – первых, у нас есть некоторое количество оружия, уйма усердия и знание края, по которому нам предстоит двигаться. Но мы не регулярная армия. Будь Лонгридж даже богом, и тогда он не в силах был бы внушить полное единство действий и целей всем, кто стремится нанести удар горнозаводчикам. Во – вторых, как бы ни мешкали правительство и парламент в тех случаях, когда надо улучшить жизнь голодающих и низкооплачиваемых рабочих, они шею свернут себе от спешки, если им понадобится швырнуть еще десяток полков сюда, чтобы разгромить нас и заткнуть нам рот грозными предупреждениями. Так что если бы даже нам удалось завлечь плиммоновских солдат в какую – нибудь удобную лощинку и бросить на них наши отряды, спрятанные в ущельях, то и тогда мы все еще далеки будем от такой победы, которая дала бы нам передышку – разве что на несколько дней. Все, на что мы можем рассчитывать, – это на подвиг отчаяния, – такой, чтобы весть о нем облетела каждый уголок страны. Поселки, которые мы захватим, долго удерживать нельзя будет. Но сколько бы мы в них ни оставались, мы покажем, что литейное дело знаем лучше военного, и каждый литейный цех будет выпускать пики для тех, у кого нет винтовок. А наши друзья в Лондоне постараются убедить джентльменов в парламенте, что раз дело дошло до такой точки, то было бы самое время взять на себя ту часть задачи, которую мы не сумели выполнить: втемяшить хоть немного здравого смысла в головы землевладельцев и железных баронов. Даже они проявят некоторый интерес к рабочему люду, увидев, что им придется вести военную кампанию, иначе рабочих, когда они расшумятся, не унять. Войны обходятся слишком дорого даже для тех господ, которые являются хозяевами всей страны.

– Ломайте мартеновские печи – вот что! Это какая – то гнойная парша на наших холмах. Заодно прихватите и такие барские особняки, как плиммоновский. Уж раз они нас толкают в невылазную нищету, так давайте отомстим им тем же.

– Если бы мы когда – нибудь поступили так, им не оставалось бы ничего другого, как преследовать нас до потери разума. Ради всего святого, будем надеяться, что они этого не сделают. Разум – это нечто такое, чего никакое человеческое общество не может безнаказанно лишиться на продолжительное время. Иначе придется забегать по кругу, ловя свой собственный хвост. Оставьте печи в покое. Человечество еще долго будет производить железо и нуждаться в нем, – намного дольше, чем оно будет производить на свет таких людей, как Радклифф, и нуждаться в них. Что до плиммоновского особняка, то пусть он себе стоит. Это хороший черновой набросок того жилья, которое всем нам будет по душе, когда наши теперешние норы станут слишком тесны для наших тел и слишком смешны для нашего разума.

– А как Джон Саймон? Что мы собираемся сделать для него?

– То, что мы всегда обещали сделать: заполучить его из тодборийского замка живым и невредимым. Как вы знаете, присутствующий здесь арфист вышел сегодня утром из тодборийской тюрьмы: получил помилование. Суяьи вдруг обнаружили нечто такое, что мы всегда знали, а именно: что арфист не имеет никакого отношения к убийству Бледжли и что он не действовал в качестве левого. Мы знаем, что сердцем он с нами. У Джона Саймона нет такого друга, который остался бы равнодушен к борьбе нашего города или враждебно относился к его чаяниям. Арфист всегда сторонился практической жизни. Но сейчас он здесь и может помочь нам. Прежде всего я изложу наш план. Лонгридж придает этому делу большое значение. Он говорит, что освобождение Джона Саймона – не только нашего любимого вождя, но и человека, совершенно непричастного к преступлению, за которое его собираются повесить, – это не менее важная задача, чем добиваться заработной платы, которая позволила бы нам дышать и чувствовать себя людьми. Так вот, Лонгридж собирается сосредоточить свои главные силы вблизи селения Мортли, так как селение это расположено в горловине узкой долины с большими мрачными скалами, выступающими из боковых склонов холмов, на расстоянии каких – нибудь пяти миль к северу от Тодбори. Там проживают два или три крупных землевладельца, люди властные и богатые, опытные специалисты по жульническим комбинациям – захвату общинных земель и выселению крестьян. Так вот, следует им напомнить, что земля и земледелец – это не одно и то же. Лонгридж разошлет повсюду сообщения, в которых он преувеличит численность своих людей и создаст впечатление, будто он собирается все поставить на карту, лишь бы добиться немедленного и решительного боя. Солдаты устремятся туда, а Тодбори останется без военной силы. Тогда отряд людей Лонгриджа нападет на тодборийский замок и освободит Джона Саймона. Правильно я говорю, Кэтрин?

– Правильно. По словам главного шерифа, казнь Джона Саймона назначена на следующий понедельник. Сегодня – вторник. Если дело у нас сорвется и мы не сможем вывести его из замка в четверг ночью, то все пропало. Что вы скажете, арфист?

Испуганный, я резко вскинул голову. Я прислушивался к тому, что говорилось вокруг меня, но как бы издали, никак не предполагая, что одной обрывистой фразой я буду втянут, как лямкой, в самое сердце безумных решений, которые подготовляются окружающими меня людьми. Язык прилип у меня к гортани. Я стал рыться в мозгу в поисках каких – нибудь слов для дружественного обращения, слов, которые сказали бы им, что я всей душой с ними во всех их начинаниях – во имя всех несчастных на земле, во имя Джона Саймона, но что я не участник их борьбы, что я уже сыт по горло, что я прошу их оставить меня в том самом месте, где я сейчас сижу, уютно прислонив голову к нагретому, сладко пахнущему деревянному обрамлению камина, пока тирании и восстания против них не прикажут долго жить и над их извечной погоней друг за другом не будет поставлен последний крест. А тогда – пусть разбудят меня и скажут, что я волен идти моей собственной дорогой. Но я не сказал ничего подобного. А когда заговорил, голос у меня был спокойный, внушительный, а тон такой самоуверенный, что я такого и не слыхивал.

– В замке немного солдат, – сказал я, – и выглядят они, как хорошенькая шайка лодырей и жуликов. Но вы можете не сомневаться в одном: лобовой удар на замок – трудное и дорогостоящее предприятие. Строение это находится на гладком и голом холме, так что если солдаты хоть одним глазом разглядят вас, то они, вероятно, выкажут себя хорошими убийцами.

– Джон Саймон так нам дорог, что его судьба кажется нам гораздо важнее всех этих соображений, – сказала Кэтрин. – Если бы он сам устраивал побег, он не стал бы считаться с тем, сколько это должно стоить ему или другим. Скажите нам лучше что – нибудь важное для дела, не выступайте в защиту спячки. Уж не сломило ли ваш дух помилование, полученное от господ горнозаводчиков?

– Ничего оно не сломило. Я мало жил среди людей, и поэтому дух мой не отличается ломкостью. Я еще буду учиться, но медленно, так медленно, что вы намного опередите меня или с радостью задушите пылью, которую вы поднимаете своими ногами. Но я знаю кое – что об этом замке, и мои сведения могут помочь вам и Джону Саймону.

– Согласны, арфист, согласны. Вы чужак среди нас, и думаете вы по – особому, так что мы должны терпеливо относиться к вам. Но как же все – таки насчет замка?

– Не знаю, можно ли на этом строить что – нибудь. Во всяком случае, там был один старик, пьяный шут, по имени Бартоломью Кларк, надзиратель того крыла, в котором держали Джона Саймона и меня. Чувствовали мы себя там вполне «непринужденно, и этот Бартоломью обращался с нами хорошо. Я припоминаю его рассказ о какой – то двери, о маленькой дверце, увитой плющом, примерно в сорока ярдах к западу от главных ворот. Она ведет в туннель, почти засыпанный теперь камнями, а в конце его – еще одна дверь, давно заброшенная. Выходит она в коридор, где расположены камеры, в которых нас поместили. Большой греховодник был этот старик Бартоломью, частенько он проскальзывал в эту дверь в поисках косушки или женщины, не докладывая об этом страже.

– Разве эта часть тюрьмы не охраняется солдатами?

– Иногда я слышал возню солдат, но это бывало не часто. Время от времени начальство пугалось, что Бартоломью очень слабеет, и тогда оно присылало отряд пехоты, который начинал шагать вокруг замка. Хоть они и производили немало шуму и крику, но, по – видимому, и сами не придавали этому серьезного значения. Вы знаете, что еще за год до того, как Плиммон решил разыграть из себя десницу, карающую изменников, и поместить нас туда, замком перестали пользоваться как тюрьмой. Бартоломью был смотрителем замка, а начальство полагало, что мы там пробудем недолго и не стоит производить изменений в существующем порядке. Старик Бартоломью проникся слабостью ко мне. Он, как я говорил, был шут – шут, полный всяких чувств, которые заплесневели от возраста и пьянства.

– Вы рассказываете о шутах так, будто все это – сплошное развлечение для Джона Саймона, – прервала меня Кэтрин. – Вы, кажется, совсем забываете о нем.

– Ни на минуту я не забываю о нем.

– Может ли этот Бартоломью быть нам полезен? Он – сочувствующий?

– В этом трудно разобраться. Во всяком случае, одной ногой Бартоломью уже в могиле, но он может и оправиться. Это пьяница, у него бывает бред, и один только бог знает, что ему может померещиться вместо могильной ямы. Надеюсь, что у него все будет в порядке. С новым тюремным инспектором было бы куда труднее иметь дело, если бы нам удалось попасть внутрь.

– Как же насчет этой наружной двери? Как подступиться к ней?

– Если я не ошибаюсь, эта дверь, обвитая плющем, не очень – то крепка. Несколько человек без труда смогут открыть ее. А уж там до камеры Джона Саймона остается не больше двадцати ярдов, а между вами и ближайшим часовым – толстая стена и комната Бартоломью, если только вы не вздумаете взломать дверь в коридор в тот самый момент, когда там меняется караул. Такая попытка, может быть, и удастся. Во всяком случае, есть смысл попытаться: если бы мы даже и провалились, то и тогда это будет стоить меньше человеческих жертв, чем если атаковать главные ворота.

– Если бы этот план и провалился, – сказал Льюис Эндрюс, – то люди Лонгриджа могут быть наготове, чтобы еще до понедельника предпринять поход на холм. Проект арфиста кажется мне безумным, но Алан – единственный из нас, кто что – нибудь знает о замке, так что можно в равной мере обдумать и то, что он предлагает.

– Хорошо, – сказал Эдди Парр. – Сколько, по– твоему, тебе может понадобиться людей?

– Шесть или восемь.

– Ты, разумеется, и сам будешь с нами?

Я не сразу ответил. Обуглившиеся дрова в камине рассыпались, и при вспышке пламени мне стало ясно видно лицо Кэтрин.

– Это же его проект, – произнес гулким голосом человек, сидевший в отдельном углу. – Без него мы ни пяди ступить не сможем. Кроме того, скажет ли он это или нет, а ему самому охота попытать счастье и спасти Джона Саймона. Твердо ли ты знаешь, где помещается дверь, арфист?

– Мне думается, что я смогу проводить вас туда. Бартоломью дважды рассказывал мне, что, когда он выходил через эту потайную дверь из замка, прямо наискось от него находилось питейное заведение Сланея. Я побываю в Тодбори до четверга и все проверю.

– Значит, в четверг ночью?

– А ночь будет лунная?

– Луны не будет.

– Вот это хорошо.

– И вот еще что, – добавил я, – вы толкуете о том, что надо отвлечь солдат из Тодбори ко времени вашего наступления на замок. Это, конечно, хорошая идея. Даже мне ясно ее значение. Но мне кажется, что отвлечь солдат по двум направлениям еще лучше. Как насчет рейда на Мунли?

– Об этом мы уже подумали, арфист, и меры на этот счет приняты. Там ведь Бэнни Корниш, он в подземной тюрьме предварительного заключения, и там же – длиннейшие долговые списки, составленные мистером Джервисом. Что – нибудь мы предпримем на этот счет.

– Радклифф – вот человек, о котором я больше всего думаю, – сказал я. – Со времени нашего суда его облик занимает солидное место в моем мозгу, а облик – то, надо сказать, совсем не такой уж приятный, чтобы до койца жизни вселять его в такой чувствительный человеческий аппарат. Большая часть наших судей – кучка тупоголовых моральных уродцев, но Радклифф – самый тупоголовый из всех. Он нетерпеливо фыркал всякий раз, как обнаруживался какой – нибудь новый свидетель или новое обстоятельство, грозившее отдалить вынесение долгожданного приговора. Мне было бы жаль, если бы Мунли и мистер Радклифф остались безнаказанными. О, этот мистер Радклифф – великий учитель людей! Уроки, которые он старается преподать, жестоки и точны. Ему пошло бы впрок, если бы проучили и его.

– Да ты и сам кое – чему научился, арфист!

– Когда человека распинают, то его раны вопиют, даже если он сам не понимает этого.

– Так что ж, Кэтрин, вы согласны? – спросил Эдди Парр. – Последнее слово в этом деле, конечно, за вами.

– Нет, не согласна, – сказала Кэтрин, и я почувствовал, как все присутствующие повернули головы в ее сторону. – Что – то в лице и в голосе этого арфиста опутывает людей и притупляет их разум. Вот и на этот раз он в несколько минут заставил всех нас одобрительно кивать в ответ на его ребячливые предложения. Я не совсем верю ему. Не думаю, чтобы у него была злая воля или чтобы он был способен на предательство. Нет, это не так. Но он большей частью играет, а теперь не время для игры. Он все еще не понимает характера людей, с которыми нам приходится сталкиваться. Надо быть дурачком, чтобы подумать, будто мы откажемся от наших собственных планов ради его сумасбродных проектов. Вся эта болтовня о беспризорных калитках и о добрых тюремщиках звучит для меня фантастически и подозрительно. Наш арфист скорее живет в мире фей, чем на нашей грешной земле. Бартоломью действительно такой никчемный пьяница, ка– ким – Алан обрисовал его, но что – то уж очень долго пришлось мне вырывать у него отеческое согласие на свидание с Джоном. Я неделями вымаливала на коленях разрешение повидать его.

– Калитка существует, – сказал я так холодно, как только мог, – и пользуются ею совсем не феи.

– Ладно. Пусть план арфиста осуществляется своим чередом. Но я настаиваю на одном: пока он будет ощупью бродить среди плюща и брататься с Бартоломью, наши люди должны выполнять первоначальный план осады главных ЕорЬт для освобождения Джона Саймона этим путем.

– Одновременно?

– Вот именно. Это даст нам некоторую уверенность в успехе и отвлечет внимание от действий арфиста с фланга.

– Известить ли мне об этом Лонгриджа?

– Нет необходимости. Единственное, что от него требуется, – это действовать в точности так, как было намечено.

Кэтрин стала нервно шевелить носком ботинка тлеющие в камине уголья.

– Предложение арфиста – его личное дело. Я не решилась бы никого убеждать пожертвовать жизнью для выполнения этой затеи. Эта волшебная калитка могла ему и присниться.

– Я иду вместе с ним, – сказал Эдди. – Пятеро из нас пойдут с арфистом. Льюис, Метью, Эллит, Уилкинс. Вы согласны?

– Конечно! – послышался голос Метью Хэмпфрейса, ответившего за всех.

– Идет! Мы встретимся в разных пунктах на дороге между Мунли и Тодбори. Завтра я окончательно извещу вас о месте и времени встречи.

Некоторые из присутствующих встали со своих скамеек и стульев.

– Мы должны действовать осторожно. Стоит только горнозаводчикам и солдатам узнать, что Лонгридж зашевелился, как они сразу разместят ищеек для наблюдения под каждым кустом.

Люди приготовились расходиться. Кэтрин сначала слегка приоткрыла дверь и тут же вновь захлопнула ее.

– Кавалеристы спускаются с горы. Оставайтесь здесь, пока они окончательно не исчезнут из виду. Патрулирование в такой поздний час показывает, что джентльмены опять разнервничались.

Мы подождали несколько минут, прислушиваясь к топоту и цоканью копыт проходившего мимо отряда. Двое из солдат тихо напевали какую – то любовную песенку, показавшуюся мне очень приятной. Потом во вновь наступившей тишине, поодиночке и парами, люди, сидевшие в кухне, начали выбираться из домика Брайеров, расходясь по косогору в разные стороны. В кухне задержались только Кэтрин, Эдди Парр и я.

–¹ Вы оба можете оставаться здесь, – сказала Кэтрин, – можете устроиться на старой кровати Джона Саймона.

– Спасибо, Кэтрин, – ответил Эдди, – но мне что – то не хочется спать. Я предпочел бы никуда не уходить и полюбоваться на огонь.

– Немного дров вы найдете, арфист, в том самом ящике, на котором сидите. Разведите огонь заново.

В наши дни следить за огнем в камине такое же важное дело, как и любое другое. Все, что ускоряет бег времени, нам только на пользу.

Я поднялся, извлек из ящика три – четыре полена покрупнее и развел огонь.

– И вот что, Алан, – произнесла Кэтрин, стоя в пол– оборота и собираясь уже уйти в свою комнату, – я хочу поблагодарить вас.

– За что?

– За то, что вы вернулись сюда, за ваше желание помочь нам. Вы легко могли ускользнуть и укрыться в безопасном месте.

– Вы знали, что я вернусь, а я сам – не знал. Я пытался было уклониться от этого. Пошел к Пенбори. Разговаривал со стариком. У него такой вид, будто фитиль его жизни догорел больше чем наполовину. Он рассказывал, что чуть ли не сходит с ума после снов, в которых он видит Джона Саймона повешенным. О нежности он говорил такие вещи, что чуть не заставил меня прослезиться. Вот так, видите, и происходит, что разрозненные крупицы сострадания, освободившись по своим темным углам от гнетущей судороги, неожиданно сливаются в одно величественное целое. Он очень чувствителен, этот Пен– бори, и не в силах переносить такие грубые вещи. Дочь его в свою очередь принимала меня в маленькой и уютной комнатке – такой я в жизни не видывал, разве только в мечтах, в ту пору, когда зимние дожди делали меня еще более печальным, чем всегда, еще более уставшим от земного существования. Элен дала мне билет на проезд в Америку.

– В Америку? Я опять повторяю вопрос, который уже раньше задавала: откуда у вас, арфист, эти чары, которые так действуют на людей? И почему они хотят, чтобы вы оставались где – то вдали?