Текст книги "Все изменяет тебе"

13

Эту ночь мы провели в маленьком селении у северного подножия Артурова Венца, отделенного от Мунли всей громадой горы. Нас накормили и приютили у себя местные жители – знакомые Льюиса Эндрюса. Они были столь доброжелательны к нам, что обманули иоменов, прибывших сюда к вечеру в игривом и легкомысленном настроении – поразведать, не видал ли кто здесь беглецов из числа мунлийских бунтарей.

Еще до того, как мы улеглись в постели, сооруженные для нас хозяевами в сенях, я успел уже почти окончательно убедить Джона Саймона в правильности моих доводов.

– Предоставь это дело мне, – сказал я, – а сам знай сиди себе здесь, парень, будь глух и нем. Как всякому овощу свое время, так и для прозрения людей своя пора. Сегодня праздник на улице плиммонов и радклиффов. После событий сегодняшнего утра многим долгие месяцы будет тошно вспоминать о пережитых потрясениях и мучениях. У Пенбори, который когда – то временно приоб– щилс'я к царству поэзии, хватит здравого смысла хоть некоторое время обходиться с людьми чуть получше обычного, а тем временем мистер Боуэн со всей своей фанатичной братией позаботится о том, чтобы приравнять тебя к дьяволу и блудному сыну и заставить людей поверить, будто именно на тебе лежит ответственность за каждое убийство в отдельности, совершенное сегодня по ту сторону холма. Тут шутки плохи. Так что давай удирать.

– Какого же я свалял перед ними дурака! Какого ужасного дурака! – только и мог произнести Джон Саймон.

Но, судя по его одобрительным кивкам в ответ на высказанные мной соображения, я был уверен, что в одно ближайшее утро Джон Саймон, Кэтрин и я повернемся спинами к местным долинам, охваченным ужасом и потерявшим всякий покой. А чтобы окончательно увериться в этом, я еще раз стал рассказывать Джону Саймону – убедительно и восторженно – о прохладе и красоте, которые ждут нас на Севере, в лощине, ставшей моей собственностью.

Около девяти часов, когда все мы сидели в кухне, дверь вдруг распахнулась и в комнату вошел человек примерно моего возраста, прекрасного сложения, с огромным широким лбом, с глубоко сидящими ироническими глазами, одетый в специальный костюм – не то рабочего – гор– няка, не то лесного жителя. В момент появления на лице его лежала глубокая скорбь, но, увидев нас, он постарался сложить губы в приветливую улыбку, хотя взгляд оставался опустошенным и тоскливым. Джон Саймон помахал ему рукой.

– Алан, – сказал Джон Саймон, – это мой друг, Эдди Парр. Откуда ты, Эдди?

– Пришлось задержаться в одном из поселков, милях в пятнадцати к западу отсюда. Я вернулся так быстро, как только можно было. К середине первой половины дня я уже был в Мунли.

– Что нового?

Эдди обвел глазами всех нас, останавливаясь взором на каждом лице в отдельности, и задержался наконец на престарелом хозяине дома, который, сидя в кресле у камина, покуривал длинную пенковую трубку.

– О, плохо! – сказал он, придвигаясь поближе к камину и в то же время бросая на меня беглый взгляд, словно он уже слышал обо мне и проверял создавшееся у него впечатление.

Мы ждали, чтоб он продолжал. Губы старика, обхватившие мундштук, так нарочито громко чмокали, точно он хотел этим изолировать себя от нас. Г нет тишины уже начал утомлять его, и я, чтобы помочь ему, принялся постукивать носком сапога по грубой резьбе, которой была покрыта толстая ножка стоявшего поблизости табурета.

– Все нынешнее утро, – продолжал Эдди, – я ходил взад и вперед по главной улице. Никто мне не мешал. Всю первую половину для я провел, как на поле брани – я был удручен, страшно удручен и носился по улицам, как собака. Я никогда раньше не видел столько трупов – целые горы…

– Какое это ужасное зрелище, – сказал Джон Саймон, – но есть люди, которым оно доставляет удовольствие. Некоторые даже находят в нем какую – то особую прелесть, утешительную прелесть, иначе они не стали бы затрачивать столько усилий на его организацию.

При этом голос его звучал менее слышно, чем шепот, он был чуть погромче дыхания. Все существо Джона Саймона представляло собой в ту минуту какое – то мучительное сплетение мысли и чувства.

– Я видел Плиммона, – сказал Эдди. – Он был счастлив. Улыбался. В особенности, когда мимо тащили труп Уилфи Баньона, чтобы бросить его в общую кучу. Зубы у него, у этого Плиммона, белые, как снег.

– До сих пор? – спросил старик, и мне от души захотелось, чтобы весь разговор этих покинутых и отчаявшихся людей соскользнул в спокойную заводь безобидной сплетни о любых пустяках, начиная хотя бы с плиммо– новских зубов.

– Он мужчина видный, ничего не скажешь, – произнес я. – Именно такими изображают богов на картинках, только у него более деловой, энергичный вид.

– У них вся семья такая, – с удовольствием произнес старик, кивнув мне и осклабившись.

Он, как и я, почувствовал облегчение от возможности хоть немного отдохнуть, не говорить о людях, павших по ту сторону горы, на тихих грязных улочках, не говорить о том, что еще предстоит сделать для Вразумительного объяснения событий.

– Они как беременная женщина! – продолжал старик. – Они все пухнут, эти Плиммоны. Поле сражений для них – как хлеб для нас. Они все жрут и пухнут.

– Пыжатся, как лягушки, – добавил Джон Саймон. – Попыжатся и лопнут с натуги.

– В таких заводях, Джон Саймон, учение и жратва – всегда лучшего качества. Зачем же им делать глупость и лопаться? Ты, может, и лопнешь. А им на кой это?

В дверь постучали.

– Здесь есть друг, который хочет повидать Джона Саймона Адамса, – послышался голос хозяйки. – Это Бенни Корниш, мой племянник из Уэстли.

– Сними засов с двери, Эдди.

Бенни Корниш оказался молодым плосколицым парнем с темными глазами и обезьяньей манерой расширять и пристально устремлять их на собеседника при разговоре. Кожа на шее у него непрерывно двигалась в такт с каким – то непроизвольным подергиванием, скрытым под шарфом из грубой серой фланели.

– Здорово, дед! – произнес парень, обращаясь к старику, сидевшему в углу.

– Здорово, Бенни Корниш! Как поживает твоя мать, а моя дочь Луиза Корниш?

– Когда я видел ее в последний раз, она была здорова.

Мне понравилась грубоватая вежливость, с какой эти двое разговаривали друг с другом. Какое – то ощущение уверенности чувствовалось за обстоятельной полнотой их вопросов и ответов.

– Когда ты видел мать в последний раз?

– Позавчера.

– Где же ты пропадал, Бенни Корниш, если тебя два дня не было дома?

– В штабе.

– В штабе? – в голосе старика послышалось ворчливое недоумение. – Что еще за штаб? Что это за место для такого молокососа, как ты?

– В штабе отряда Западных долин. Ты, конечно, слышал об этом отряде, дедушка. Мы готовы к выступлению.

– Сиди – ка Ты лучше дома и думай о своей матери, ради всего святого! Эта грызня – дело взрослых мужчин. К тому же мать твоя уже несколько месяцев больна. Что это происходит, черт возьми! Куда девался покой? В мои молодые годы, если человеку не нравилось какое – нибудь место, он просто переселялся в другое и там устраивался. А теперь! Какой бы ветер ни подул, в нем слышится вой тревоги. Где тот покой, который я знавал когда – то?

В голосе старика и во всей его повадке было что – то глубоко искреннее, какое – то подлинное смятение, требующее немедленного ответа, и мне очень захотелось усесться рядышком с ним и потолковать по этому поводу. Но юный Корниш направился прямо ко мне и неумелым, хотя и торжественным жестом поднес к своему виску руку, салютуя по – военному.

– Я прибыл для разговора с Джоном Саймоном Адамсом, – сказал он. – С вождем людей Северо – Восточных долин. Вы Джон Саймон Адамс?

– Нет, милый. Я тут пятая спица в колеснице. Вон тот человек, который тебе нужен, он сидит под лампой.

– В чем дело, Бенни? – спросил Джон Саймон.

– Меня прислал Джереми Лонгридж, вожак нашего Юго – Западного района. У меня послание к вам от него.

– Очень хорошо, что Джереми дал знать о себе. Легко ли ты добрался сюда? Что ты видел по пути? Проходил ли через Мунли? Как обстоят там дела? Что они там делали, когда ты проходил мимо них?

Джон Саймон снова расстроился и дрожал, как утром, когда он пришел в сознание. Он схватил юношу за руку.

– Что они сделали с убитыми, Бенни?

– Не знаю, – ответил Корниш.

Он вырвал руку у Джона Саймона и отступил назад. Ему стало явно не по себе от мучительной боли, которая, он чувствовал, волнами исходила от сердца и мозга Джона Саймона.

– Я йе шел через Мунли. Не такой я дурак. Я старался держаться боковых горных тропок. Два солдата выследили меня почти у самой вершины Артурова Венца. Они гнались за мной и раз даже выстрелили вслед. Но я бежал быстрее зайца. —

– Молодчина, парень, молодчина! – вырвалось у старика. Как бы разговаривая со своей трубкой, он весело хихикал и нервно поглаживал край своего стула. – Ребенком и я был такой же, точно такой же. Как олень, как олененок.

– Так что же Джереми Лонгридж велел передать мне?. – спросил Джон Саймон медленно и с расстановкой, будто ему совершенно безразлично, что он услышит в ответ.

– Он велел передать, что после сегодняшней победы Плиммона военное положение будет введено во всей округе; и что если мы еще раз потерпим поражение, то это уже будет навеки. Еще он сказал, что если опыт нынешнего утра ничему не научил вас, то самое лучшее, что вы можете сделать, это уехать в Америку, гДе есть достаточно пустого пространства для пустых голов, или же явиться к Плиммону с веревкой в руке и тем самым избавить его от труда покупать ее для вас.

– И все это Джереми велел передать мне?

– Это его точные слова. Я затвердил их, как стихи.

– Верю тебе. Он всегда был какой – то ожесточенный, этот Джереми. Следовало ему явиться, когда дан был сигнал. Следовало ему присоединить свои тысячи к нашим. Может быть, все было бы иначе, может быть, это была бы последняя унция, которая склоняет чашу весов. Как бы он ни относился к моему предложению, он обязан был сдержать слово и явиться на сборный пункт. Тогда никому не пришлось бы умирать, никому, никому!

– Да не изво'ди ты себя, – сказал я, взяв Джона Саймона за руку и стараясь снова усадить его на стул. – Горнозаводчики жаждут крови, это входит в их программу. Плиммону нужна кровь. Это его метод. А ты оказался так глуп, что преподнес ему готовенькую дичь и даже избавил его от необходимости рыскать за ней по лесу. Вот и все.

– И совсем не все. По этому поводу еще черт его знает сколько можно сказать. И я желаю это выслушать. Так что же, Бенни, еще велел мне передать Джереми?

– Он сказал, что если наука пошла вам впрок, то мы действительно можем произвести еще одну попытку, новую попытку. Мы, в наших Западных районах, готовы пойти на это. Если вы хотите встретиться с Джереми, приходите завтра в таверну «Листья после дождя». Эйбель проводит вас к нему.

Джон Саймон не стал отвечать сразу. Доложив руки перед собой на стол, он оперся о них головой, которая свесилась так низко, что он губами стал перебирать сухие крошки, оставшиеся на столе от последней трапезы.

– Я подумаю об этом, – сказал Джон Саймон и вышел из кухни.

Некоторое время спустя мы услышали, как он шагает взад и вперед под широко раскинувшимися старыми деревьями, затемняющими вход в дом.

– Не следовало бы оставлять его там, – сказал я. – После всего пережитого сегодня лучше всего уложить его в постель.

– Пусть побудет там, – высказал свое мнение Эдди Парр. – Все равно не найти ему ни отдыха, ни покоя, пока он так или иначе не решит для себя этот вопрос. Пусть себе пошагает. Ночь сегодня теплая и ясная, так что вреда ему от этого не будет.

– Бенни Корниш, – послышался голос старика, – ты, верно, голоден после всех своих похождений, болтовни о штаб – квартирах и тому подобном. Так пойди же к своей тетке во двор и скажи ей, чтобы она дала тебе молока с хлебом.

– Джереми Лонгридж говорит, что мы теперь вроде как бы солдаты особой армии и будем оставаться ими, пока горнозаводчики не заключат с нами достойного мира. И как солдаты, мы должны научиться переносить всякие лишения.

– Чтоб я поменьше слышал от тебя таких чертовых разговоров, Бенни Корниш! Знай пей себе свое молоко. У меня прямо уши вянут, когда я слышу, как такой молокосос заносится бог знает куда, будто он – старый герцог Веллингтон.

Бенни отвернулся от дедушки и лукаво подмигнул мне, а дедушка в свою очередь отвернулся от Бенни и тоже подмигнул мне. Отвечая им обоим, я был счастлив от того, что мне удалось коснуться одной из интимных сторон жизни этих двух бесхитростных человеческих существ…

– Кто такой Лонгридж? – спросил я Эдди Парра, – И к чему это готова его «армия»? Какой урок, по мнению Лонгриджа, должен извлечь Джон Саймон? Уж не тре-

<5ует ли этот Лонгридж от Джона Саймона, чтобы он опять разыграл из себя шута и вызвал новую бойню?

– Лонгридж – человек, который провидит будущее.

Это было мне понятно. В тот короткий период, когда я сам действовал в качестве независимого агитатора, и я частенько занимался чтением будущего, так что уж кому, как не мне, судить о том, как это делается!

– Джереми не хочет верить, подобно Джону Саймону, что хозяев можно убедить мирными разговорами. По его словам, это все равно, что класть собственную голову в львиную пасть до того, как из груди льва вырвано сердце, а из пасти – зубы. Он говорит, что богачи – небольшая кучка и они обманом и террором держат в осаде, в толстых грязных стенах целую нацию бедняков. Он считает, что если многие тысячи людей живут только для того, чтобы обогащать всяких пенбори и плиммонов, то это значит обкрадывать жизнь. Поэтому, говорит он, нация бедноты должна избавиться от осаждающих ее и сделать свою жизнь ясной, чистой и плодотворной. Хорошо, говорит он, было бы, если бы те, кто кует железо, стали хозяевами заводов, где оно куется. И если бы поля принадлежали тем, кто желает возделывать их, – ведь так оно и было когда – то. Наконец, говорит он, если рабочим действительно суждено стать в новых городах рабами, добычей голода и эпидемий, каких они до тех пор не знали, то уж лучше теперь же уничтожить рудники и доменные печи и нас вместе с ними, а долинам вернуть их прежний покой и пустынность…

– Мне интересно побольше узнать об этом Лонгридже. Когда Джон Саймон прибыл сюда с Севера без меня, в его душе осталось пустое место. Не сомневаюсь, что он нашел немало всякой всячины, чтобы заполнить эту пустоту. Но хотелось бы мне знать вкус и запах того, чем он заполнил ее.

– Ах, о нем можно так много рассказывать! Если бы, например, Джереми поверил, что своей смертью он даст нам возможность посвободнее жить и чувствовать, он тотчас же умер бы, придавая этому такое же ничтожное значение, как, скажем, какому – нибудь пустяковому насморку.

– А Джон Саймон был его большим другом?

– Впервые они встретились в лютую зиму позапрошлого года. И нам казалось тогда, будто они – половинки какого – то целого, вечно желавшие соединиться. Может быть, они пришли с разных концов света именно для того, чтобы встретиться здесь, среди наших холмов, – так, казалось, они слились в одну мысль и одну силу, которые в последние годы указывали им путь. Первое время именно Лонгридж был моральным наставником, кротким и мягким. Нужно было видеть, как все существо его будто загоралось, когда он говорил о потоке великодушных мыслей, в которых стоит только окунуть самых черствых и неисправимых заводчиков – и они станут чутки к нашим желаниям. Пока рабочие по – прежнему плохо и недостаточно знают мир, где они живут, говаривал Лонгридж, до тех пор все их желания будут грубыми, бестолковыми, несбыточными. Именно Лонгридж приохотил нас к чтению и ученью. А стоило ему побывать в каком – нибудь поселке, как многие переставали ходить в пивные, хотя у него никогда не хватало времени прямо выступить против алкоголя.

– Я слышал о таких людях, Эдди, но сам я не таков. Для меня перечувствовать чужую жизнь так же мучительно, как водить наждаком по лицу. Вот я и стараюсь увильнуть от этого. Мне все равно, ищет ли человек путь к спасению души или же золото, навоз, аметисты, оспу или еще какую – нибудь чертовщину, которая, по его мнению, наполнит его жизнь содержанием. И все – таки я рад, что есть еще люди, способные чувствовать безграничные страдания других. Как – нибудь и где – нибудь они, возможно, и доберутся до того плодоносного корня, который, как магнит, время от времени притягивает к себе даже самых тугодумных, самых тупых людей.

– Корень всякой жизни, благо всех людей – вот что гложет их сердца, арфист.

– А что, Джон Саймон и Лонгридж когда – нибудь ссорились между собой?

– В ту пору именно Лонгридж прозвал Джона Саймона «скоропалительным», а Джон Саймон Лонгриджа – «блаженненьким». Это Адамс говорил тогда, что только плавильная печь с ее палящей и изменчивой природой – вот настоящий символ, достойный вести вперед людей, хлебнувших слишком много горя. Огонь, который мы так тщательно поддерживаем для Пенбори, следовало бы разложить под самими хозяевами, и тогда, может быть, они поживее образумились бы. А Лонгридж говорил: наше единственное спасение в том, чтобы неправые поняли свои заблуждения, а их жертвы осознали, что их долготерпению в этом мире должен быть поставлен предел. Если бы мы вздумали слушаться Джона Саймона, то в ту же зиму нам пришлось бы покинуть наши жилища, а судебные учреждения, исправительные дома и дворцы сильных мира сего запылали бы огнем.

– А теперь они, значит, поменялись ролями? Непо-! стижимо! У меня самого никогда еще не было таких мыслей, которые сначала приросли бы ко мне, а потом вывернули меня наизнанку. Я всегда старался держаться подальше от больших дел, достаточно больших, чтобы оставить прочный отпечаток в моей душе. Но мне всегда казалось, что большие мысли рождаются из какой – то глубокой подпочвы и так же мало подвержены изменениям, как, например, деревья. Как же это произошло?

– Точно не могу сказать. Каждый из них искренне хотел обратить другого в свою веру. Но Лонгридж женился на девушке по имени Айона, из Тодбори. Она была красотка и так умна, как женщины редко бывают. И мыслила так же, как Джереми, потому что и она в жизни хлебнула горя. Отец ее был сослан на Вандименову землю. На том, знаешь, каторжном судне, которое захватило первый транспорт людей, осужденных за то, что они заикнулись о повышении заработной платы. Это было еще при Пенбори – старшем. Айона держалась спокойно. Она научила Джереми, который говорил холодновато, без огонька, вкладывать в свою речь все пламя своих желаний, всю страсть, которой он горел. Она учила его умно, и мы впервые стали замечать присутствие горячей крови в его жилах. Потом шайка трактирщиков и других тод– борийских «патриотов», не допускавших и мысли, что люди могут жаждать чего – нибудь, кроме пива, с благословения промышленников и попов объявила Джереми антихристом. Опоив банду хулиганов самым крепким своим пойлом, они натравили ее однажды ночью на Джереми, который после беседы с нами в Мунли возвращался через холм домой. Эти звери избили его так, что он долго был на волосок от смерти. Много месяцев потратила Айона, стараясь поставить его на ноги. А когда силы его восстановились, она скончалась от родов. С этих пор Джереми стал другим. Казалось, весь запас свойственной ему холодной мягкости внезапно расплавился и от него сохранилась одна только твердая горькая окалина. Если бы Джон Саймон оставался к этому времени таким, каким он был прежде, то борьба началась бы в ту же зиму. Но и Джон Саймон изменился. Лонгридж оказался лучшим проповедником, чем он сам думал. В те месяцы, что Лонгридж провел в постели, его идея «моральной силы» пропахивала себе все более и более глубокую борозду в душе Джона Саймона. Теперь Джереми жаждал согнать горнозаводчиков с их золотых насестов и заставить самого Плиммона немножко попахать для разнообразия. При всякой попытке заручиться активной поддержкой друга он сталкивался с тенями своих собственных былых убеждений. Это происходило в ту пору, когда Джон Саймон поселился в семействе Брайеров. Именно тогда это стало нам особенно ясно. Имей, пожалуйста, в виду, что я никого не осуждаю. Я хочу только показать, как это трагично, если два таких ума, как Джереми и Джон Саймон, не действуют или перестают действовать сообща. У народа немного своих вожаков, поэтому мысли этих вожаков должны выстраиваться в ровную и простую линию – только тогда они будут поняты и подхвачены. Народу мало дела до множества едва ощутимых воздушных течений, способных вращать лопасти человеческого мышления. Люди из народа хорошо понимают толк в таких вещах, как холод, голод и физические муки, но у них нет возможности постичь природу тех безмолвных червей сомнения и колебаний, которые прорывают свои пустые норы в душах и умах некоторых людей. Вот и я понимаю только самую малость, но не все, далеко не все…

Сидя у камина, я мысленно увидел перед собой совершенно ясную картину. Неудовлетворенная любовь Джона Саймона и Кэтрин Брайер привила ему мягкий и разъедающий пессимизм, постепенно разрушивший его веру в возможность решительных действий в любой сфере, и вовлекла его в гибельное миротворчество по отношению к людям, которых он на основании собственного опыта и прежних оценок сам считал неисправимыми хищниками и грабителями. Он постепенно поддался параличу воли. Исцелиться он может лишь с переменой обстоятельств.

Миссис Брайер и Дэви жили в собственном мирке болезненных восторгов. Эти увечные, стараясь понять тайну своего уродства, погружались в потоки отупляющих молитв и дошли до состояния почти полного бесчувствия. В этом мире были свои собственные законы удовлетворе ния и воздаяния. И если Джон Саймон захочет опрокинуть преграды, стоящие на его пути, и нанести удар Брайерам, как он, по – видимому, собирается нанести удар Пенбори и другим кровопийцам, если он положит конец ненужным мучениям и перевернет жизнь матери и сына, то они будут страдать от этого не больше, чем от прежней своей терпеливой и смиренной жизни.

Кое – какими из этих мыслей я поделился с Парром, который совсем было уже собрался заснуть, положив голову на край стола.

– Однажды, – начал Эдди голосом, который я едва мог расслышать, так как губы его почти вплотную прикасались к доске стола, – в одном из северных поселков я увидел ребенка; было ему лет восемь, и он уже присматривал за машиной. Вид у него был восьмидесятилетнего, во всяком случае, он казался бесстрастным и благоразумным, как старец. Глянул я на этого малыша как раз в тот момент, когда голова его склонилась к плечу, а самого его затянуло в машину. Когда – нибудь я непременно напишу об этом длинную и потрясающую поэму, поэму, которую будет так же тяжко читать, как тяжко мне пережить и написать ее. Но всегда, когда мне удается скопить достаточно денег на покупку бумаги, я опять вижу этого ребенка; он все смотрит на меня и говорит; «Я ведь уже все сам сказал, какого же дьявола ты еще возишься с этим!»

Тут вошел Бенни Корниш, застегивая на ходу свою куртку, подтягивая штаны и прожевывая последний кусок. Он оставил дверь полуоткрытой, и вскоре вслед за ним показался Джон Саймон. Он обнял Бенни за плечи.

– Слушай, Бенни, вот что я хочу просить тебя передать Джереми Лонгриджу: скажи ему, что он прав, а я виноват. Скажи ему, что сейчас я еще лишь наполовину в здравом уме и наполовину оглушен мукой. Но муку я скоро передам кому – нибудь другому, хотя бы Плиммону, а сам окончательно приду в себя. Скажи ему, что пока еще в наших долинах нет оружия, но с оружием ли или без него, а когда придет время выжечь нечистоты, мы станем с ним плечом к плечу. И еще передай Джереми, что послезавтра ночью я буду ждать его в таверне «Листья после дождя». Ты запомнишь?

– Я передам ему это слово в слово. Потому и послали меня, что стоит мне раз услышать что – нибудь и я уж могу повторить это без запинки.

– Вот и прекрасно. Будь здоров, Бенни!

– Всего хорошего и вам, Джон Саймон Адамс!

Юноша бросил беглый взгляд в сторону дедушки, который сидел, уронив голову на грудь, и подмигнул ему. Потом он открыл дверь и был таков.

Хозяйка дома проводила нас к месту, отведенному нам для ночлега, и мы улеглись. Заснув, я очутился во власти самых мрачных снов.