Текст книги "Все изменяет тебе"

10

Я лежал навзничь под буком в глубине брайеровского сада. Дэви сидел рядом, посасывая трубку и выразительно уставившись на мои неподвижные руки и ноги. До самого вечера я помогал ему плести корзины и нашел, что работа эта очень интересна. Но руки мои сильно ныли от нескольких часов напряженного труда. Из домика слышались грустные, приятные, гармонично сливавшиеся голоса миссис Брайер и Кэтрин. Выдернув из земли молодую брюкву, я молча стал грызть ее. Джон Саймон не ночевал дома прошлой ночью. Я не видел его с того самого момента, как заметил, что он исчез, преследуемый Бледжли, по дороге в Уэстли. При воспоминании о Бледжли я вздрогнул и покрепче вгрызся зубами в брюкву. Про себя я решил, что все эти люди – Джон Саймон, Бледжли, Кэтрин, все желания, которые навлекли на меня беды и отдавались в моей памяти ароматом виноградных лоз, – все они больше не имеют ко мне никакого отношения. Еще один вечер в Мунли, а утром – снова в путь!

– Где Джон Саймон? – спросил Дэви.

– Занят своими делами.

– Он часто уходит куда – то.

– У него пропасть забот.

– Я люблю Джона Саймона.

– Как и все мы, Дэви. Он хороший малый.

– А вас я люблю еще больше.

– Спасибо, Дэви. И я тебя люблю. Ты рассказал мне много интересного о таких растениях, которых я раньше никогда не замечал на садовом участке. А когда руки мои застынут и пальцы потеряют гибкость, я брошу арфу и вернусь к волшебному искусству плетения корзин.

– Вы не только сидите со мной, арфист, но и беседуете. А Джон Саймон часто сидит со мной часами и не говорит ни слова.

– Я ленивее его. А он если присаживается, так это значит, что ему нужно отдохнуть.

– Вы останетесь здесь навсегда, Алан?

– Я завтра ухожу.

– У вас тоже дела?

– Да, кое – какие.

– А послезавтра вы вернетесь?

– Думаю, что да.

Я не видел причин, почему мне, собственно, не обмануть Дэви. Это не могло ухудшить его состояние и вызвать один из тех частых болезненных припадков, которым он уже и без того был подвержен. Я хотел избегнуть расспросов со стороны матери Дэви или Кэтрин, хотя был вполне уверен, что если бы они и знали о моих планах, то ни в коем случае не стали бы отговаривать меня.

Я ощущал, как весь поселок галопом мчится к полуночи…

Через кусты, скрывавшие садовую ограду, я услышал свист и подошел к тому месту, откуда он доносился. Оказалось, что сигнализирует Уилфи Баньон, еще весь покрытый доменной копотью. При виде его я снова вспомнил о Бледжли, и у меня подкосились ноги.

– Где же Джон Саймон? – спросил я.

– Все еще в Уэстли. Надежно спрятан.

– Почему же он не вернулся?

– Люди, пославшие вслед за ним Бледжли, по – видимому, думают, что Джон Саймон убит. По – моему они приказали Бледжли не возвращаться после выполнения задания, так что его отсутствие не покажется им подозрительным. Мы не думаем, чтобы они так скоро приступили к решительным действиям. Пройдет несколько дней, пока они дознаются, как в действительности обстоит дело с Джоном Саймоном, и за это время он выполнит кое – что из того, в чем при других условиях ему непременно помешали бы. Вот потому – то он и задержался в Уэстли.

– А что он должен сделать там?

– По всей вероятности, договориться о– продовольствии.

– О продовольствии? Какое продовольствие? Для кого?

– В сорока милях отсюда – сельская местность, и тамошние люди все занимаются обработкой полей. Пенбори, Плиммон и Радклифф постараются, конечно, взять нас измором. Поэтому мы установили связь с теми организаторами из западных районов, которые стали во главе борьбы против подорожных сборов и работных домов.

У них и у самих не очень – то густо насчет продовольствия, но если горнорудные поселки замрут, то они все же пришлют его нам, сколько смогут. А это даст нам возможность хоть немного продержаться. Для детишек, во всяком случае, хватит. Если у господ Пенбори осталась хоть капля здравого смысла, все это будет тянуться не слишком долго. Они убедятся, что мы дошли до точки и дольше так существовать не можем. А уж если каша заварится, то и у нас есть в Лондоне добрые друзья, которые замолвят за нас словечко, где надо.

– Я был в Лондоне. Что за шумное место! И громко же придется вопить вашим друзьям, чтобы их услышали. Не вижу я, чего вы добиваетесь. Пенбори отрежет поселок от всего мира. Мунли будет изолировано, как чумной барак. Ни одна картофелина, ни одна фасолина не проникнет сюда.

– Нас много, и мы знаем свой край. Джон Саймон говорит, что мы победим без особого усилия. Я не так спокоен на этот счет, как он, но и я носа на флинту не вешаю. Продовольствие у нас будет. А теперь слушай, арфист: нам нужно, чтоб ты сделал для нас одну вещь.

– О нет! – прервал я Уилфи, похлопывая его по руке и как бы подчеркивая этим свои слова. – Завтра я обязательно ухожу отсюда. Если Джон Саймон не успеет вернуться до моего ухода, передай ему привет.

– Да никуда ты не уйдешь.

– С каких это пор ты сторожишь меня и строишь за меня планы? Заявляю тебе, что ухожу. Что ты качаешь головой и усмехаешься? Уж не хочешь ли ты сказать, что в твоей власти удержать меня? Так вот, послушай, Уилфи…

– Нет, уж лучше послушай ты, арфист. Не пустая блажь привела тебя к нам, а желание разузнать, что случилось с Джоном Саймоном. Ты явился сюда потому, что он в опасности, а ты с ним – одна душа.

– Теперь это уже не так. Он – в своем закутке, а я – в своем. Вокруг темно, и не поймешь, чем пахнет, но на моей двери крепкий запор, и я чувствую себя в полной безопасности.

– Ты не уйдешь. Ты будешь говорить, что уходишь, будешь даже твердить это. Но раз ты нужен Джону Саймону, ты станешь рядом с ним, плечом к плечу.

– По тому, как ты говоришь об этом, мне начинает чудиться, что в его лагере замышляют какие – то мрачные дела.

– Так вот какая у тебя задача: разузнать все, что можно, от Пенбори и его цепных собак о том, что они намерены предпринять.

– Я и так могу сказать тебе: лаять и кусаться! И вас же они заставят расплачиваться за то, что обломают себе при этом зубы.

– Нам нужны подробности: когда предполагается загасить печи, когда ждут прибытия войск, где они будут расквартированы? Ты это сделаешь.

– Я никому ничего не обещаю. С тех пор как я пришел сюда, я не знал ни минуты покоя. Если мой здравый и ясный смысл договорится с моими ногами, то не спускай глаз с тропинки, ведущей на Артуров Венец: ты сможешь всласть налюбоваться моим задним фасадом, пока он не скроется из виду.

– Что – то не верится мне. У тебя в глазах какая – то тень. Мунли уже поддело тебя на крючок.

Уилфи повернулся и пошел к своему домику, предоставив мне сочинять обстоятельный ответ, который – увы! – родился только через добрых десять минут после его ухода.

Обещав Дэви скоро вернуться, я перелез через садовый забор в том самом месте, где мы вели разговор с Уилфи, и стал быстро спускаться по крутому склону холма. У меня мелькнула мысль, что следовало бы сообщить Кэтрин о том, что я узнал о Джоне Саймоне. Остановившись, я взглянул на жилье Брайеров, но решил больше не идти туда. Для Кэтрин отныне мало смысла горевать о Джоне Саймоне. Он избрал путь пагубных испытаний, и путь этот приведет его к гибели. Я увидел, как из трубы брайеровского домика поднялся дым. Пониже можно было различить еще одну тонкую струйку дыма от трубки Дэви; она была до смешного ровной и ясной. Вид этой струйки вдруг вызвал во мне такую жалость, что я чуть не разрыдался. Я пошел дальше.

Вот и лавка Лимюэла Стивенса. Я открыл дверь и был оглушен звоном колокольчика, который Лимюэл повесил для сигнализации о появлении нежеланных посетителей. В лавке я застал Изабеллу. Она была чему – то рада, возбуждена и позвала меня в кухню. Я принял приглашение, уселся на простом узком стуле, который она пододвинула мне, и тут же опрокинул в себя налитую хозяйкой кружку пива. Стол был заставлен огромными китайскими вазами, снятыми с полок для чистки. Буфет, который казался еще более громадным, чем обычно, смотрел в окно всеми своими зияющими мрачной пустотой отделениями. Пока я пил, Изабелла, глядя на меня, напевала и улыбалась, и мне стало ясно, что сегодня она больше, чем когда бы то ни было, готова стряхнуть с себя меланхолию, которой было пропитано все ее существо.

– Вы чему – то особенно рады сегодня, миссис Стивенс?

– А разве живому человеку уж и попеть нельзя? – спросила она смущенно.

– Человек волен делать все, что ему заблагорассудится. А где Лимюэл?

– В замке.

– Судя по вашему виду, я бы сказал, что Пенбори основательно прибрал бунтовщиков к рукам.

– Говорят, что Джон Саймон Адамс сбежал. Вы – то уж, конечно, знаете об этом, арфист, не правда ли?

– Вчера ночью он не спал в своей постели.

– Значит, сбежал! Я всегда знала, что его наглые затеи в один прекрасный день треснут по всем швам.

– Вот и я как раз так думал. Пусть бы уж мир треснул по всем швам. Это была бы вполне подходящая музыка, в особенности для тех, кто насмотрелся на странные вещи, происходящие в одном очаровательном уголке. Я – то, конечно, мечтал о том, чтобы Джон Саймон унес ноги из Мунли вместе со мной, но, в конце концов, раз он за пределами Мунли, то и это уже хорошо.

– Но не устраивает эту суку Кэтрин. Скучно ей будет без его большой и жаркой туши.

– Вы говорите весьма безнравственные вещи и прямо смущаете меня, миссис Стивенс.

– О, я не хотела сказать ничего зазорного, арфист! Спросите Лимюэла. Моя душа как снег. Он столько раз твердил мне об этом. В наших четырех стенах вы не найдете печати дьявола.

– А вы все – таки попробуйте найти ее… Она не так уж страшна.

Я присматривался к Изабелле. Лицо ее ритмично искажалось болезненными подергиваниями. Непроизвольные разряды прорывались сквозь каменный покров, в который ока и Лимюэл заковали всю свою жизнь, свое лихорадочное и унылое бытие.

– Скажите, арфист, – произнесла Изабелла, как бы выталкивая из себя слова, – правда ли, что Дэви, как говорят, никуда не годится как мужчина, что Кэтрин до тошноты опротивело постоянно чувствовать рядом с собой мужа – соню и что именно поэтому она решилась на прелюбодеяние и бросилась в объятия Джона Саймона Адамса?

– Я живу у них лишь недавно. С Дэви я только разговариваю и не ищу в кем изъянов. Да я и мало смыслю в этих вопросах. По – моему, мужчины и женщины могли бы бегать друг за другом вполне открыто, как кошки и собаки, и я подозреваю, что им жилось бы тогда не хуже, чем теперь. Но мне не нравятся ваши глаза, когда вы заговариваете об этих вещах. В какой купели вы с Лимюэ– лом крещены, что вас занимают такие мысли? Что бы вы сказали, если бы я заинтересовался, что представляет собой Лимюэл как производитель? Ну, да ладно. Не буду настаивать на ответе, а вам незачем делать вид, будто вы собираетесь хлопнуться в обморок.

– Вы отвратительны, арфист, просто отвратительны! Лимюэл Стивенс и я – мы живем самой непорочной жизнью.

– Бросьте тянуть эту канитель. Меня на мякине не проведешь.

– Если бы Лимюэл не просил меня быть любезной и доброй с вами, я позвала бы соседей, чтоб выбросить вас из дома. Я побежала бы к мистеру Боуэну и рассказала бы ему, что вы за человек, что за чудовище мы допустили в поселок.

– Мистер Боуэн знает. Он каждое воскресенье воздает мне должное. Уж он – то может рассказать вам обо мне все досконально, до мельчайших подробностей. От всего, что мне дорого, он с отвращением отплевывается, как черт от ладана. Вы с Лимюэлом прожили слишком суровую жизнь: вы так долго и пристально всматривались в предстоящий рай, который так никогда и не настанет, что у вас уже в глазах рябит. Когда же вы наконец найдете мирное пастбище, которое так давно ищете?

Я говорил это тихим, приветливым голосом, и ее возбуждение улеглось.

– Скоро, арфист.

– Расскажите мне об этом.

– Когда все теперешние беспорядки закончатся и Мунли опять станет деловым и благополучным поселком, мистер Пенбори поможет Лимюэлу открыть собственное дело в Тодбори. Я ведь оттуда родом, и моя мать – она вдова и живется ей не важно – будет счастлива, если мы вернемся туда. Она говорит, что я слишком много сил отдаю Лимюэлу. И еще она говорит, что наш брак – неравный.

– Неравный? Что это значит? Почему? Кем был Лимюэл?

– Он ведь был бедняк. Беднее церковной крысы. И за душой у него не было ничего, кроме упорства. А мой отец был самым богатым мясником во всем Тодбори. Ах, как я буду счастлива, когда нам удастся вырваться отсюда! Мало здесь хорошего, если не считать замечательных истреч с мистером Боуэном. И потом здесь так много людей, которые не понимают Лимюэла и отчаянно завидуют ему.

– Вы разумеете тех, кто не хочет понимать сказок о голоде и мельниках? Да это же сброд! Не утруждайте свою головку мыслями о них.

Я еще раз всмотрелся в ее изношенное, быстро стареющее лицо. Постоянные усилия примириться с беспросветным самоотречением, принявшим хронический характер, уже наложили на него первые морщины.

– В Тодбори, – сказал я, – жизнь начнется сызнова. С весною вы зацветете, как все в природе.

Ложь гулко грохнулась на дно моего стакана с безалкогольным пивом.

Опять зазвенел дверной колокольчик, и вошел Лимюэл– скорее вприпрыжку, чем нормальным шагом. Я никогда еще не видел его таким оживленным. Я выразил ему свою радость по поводу того, что мистер Пенбори обещал отблагодарить его за оказанные услуги. И так как в эту минуту мне ничего лучшего не пришло в голову, я тут же напророчил ему, что еще до того, как мистер Пенбори приведет в порядок свои дела, он, Лимюэл, уже будет одним из самых состоятельных комиссионеров во всем королевстве.

– Жизнь, – сказал я, – это игра втемную. Но ты как раз умеешь найти уголки, где земля плодоносна и брошенное в нее семя нуждается только в тепле и заботливой руке, чтобы дать богатые всходы.

– Думаю, что ты прав, Алан. Мы с Изабеллой многим пожертвовали со времени нашего переезда в Мунли. В нашей старой пекарне мы жили, как рабы. Зато теперь как будто увидели маленький просвет. У меня есть хорошие вести и для тебя.

– Не иначе, как Пенбори окончательно лишился сна и меня нанимают на полную рабочую неделю!

– Ты не шути, арфист. Ради бога, будь поскромнее, а то испортишь приятное впечатление, которое осталось от твоей игры. Сегодня в доме лорда Плиммона большой бал. Лорд прослышал о твоей мастерской игре на арфе и приказал разыскать тебя. Немного осталось нынче таких менестрелей, как ты, а у лорда Плиммона гостят его знатные лондонские друзья: им очень интересно послушать тебя. Кто знает, чем такой случай может кончиться Г

– Мозолями на нескольких пальцах и еще одной долгой и необычной ночью в моей коллекции – вот все*^ чем это кончится.

– Ты что – то грустноват и зол сегодня. В чем дело?

– Ах, сущие пустяки. Может быть, чуточку затосковал от крапивного пива, но, право же, я рад повороту в вашей судьбе – твоей и миссис Стивенс. А какая судьба ждет Джона Саймона – это уж ничуточки не Интересует меня.

– Правильно! Джон Саймон в жизни своей никому ни на грош не принес пользы.

Чувствовалось, что голос его так и прильнул к прошлому времени глагола и точно поцеловал его. Булочник отвернулся, чтобы скрыть вспышку удовлетворения, когда заметил, как недоуменно поползли вверх мои брови и с каким удивлением мои глаза задержались на нем.

– Ты не получил от него никаких вестей?

– Ничего, Лимюэл. Он, по – видимому, почуял сигнал опасности. Ведь он не дурак!

Вот именно. Смылся, пока земля не загорелась под ним.

– На этот счет не сомневайся… В котором часу назначено мое выступление в доме лорда?

– В восемь или около этого. Я пойду туда вместе с тобой.

– А ты зачем?

– Мне велено доставить на плиммоновскую кухню корзину с домашними хлебцами. Домашние хлебцы – лучшее из моих изделий. Они, как ты, может быть, помнишь, арфист, прямо тают на языке. Не часто мне представляется случай выпекать такие хлебцы. Жителям Мунли подавай жратву, чтоб была проста, груба и дешева. Но если мне удастся установить постоянную связь с дворецким лорда Плиммона, дело мое в шляпе.

– Ну так давай отправимся. Мы потихоньку прогуляемся пешком.

Лимюэл нагрузил корзину, и мы двинулись. Раньше чем мы вышли за окраину поселка, он уже тяжело дышал. Корзина была наполнена доверху. Мы сделали передышку около таверны «Листья после дождя». Я выразил предположение, что нам обоим было бы не вредно отдохнуть в таверне и выпить малость эля, чтоб подкрепиться для предстоящего пути – он – де и без того достаточно долог, а тут еще такой груз, как корзина… Не успел я закончить свою мысль, как лицо Лимюэла озарилось радостью. Вечер был такой теплый и золотистый, что сам звал к благодушному отдохновению. Но уже в следующую минуту лицо моего спутника побелело от страха.

– Чтобы я да пошел в такое место пить эль? Да ты что, с ума спятил, арфист? Ты, верно, не знаешь, с кем разговариваешь. Послушать бы тебе мистера Боуэна – что он говорит об этих вертепах! Все до единого сжег бы он их дотла, вот как он разделался бы с ними!

– Ах, брось ты это! Пойдем, брат! Прошли те денечки, когда тебе приходилось задумываться над каждым поступком и спрашивать себя: а что – де скажут по этому поводу мистер Боуэн или мистер Пенбори? Ты послужил им вдосталь, теперь ты сам себе хозяин. В былое время, говорят, ты был не дурак выпить.

– Кем же я был в те времена? Чуть ли не нищим. И околачивался я тогда возле Нортгэйт Арме и Митер Арме, таскал каштаны из огня для кучки каких – то пьяниц. Тогда – то Изабелла со своей матерью и взяли меня в свои руки, и вот видишь, что они сделали из меня…

– Образец замечательной стирки и глажки! Каждая складочка в совершенстве заутюжена и уложена на место!

– Чудесная женщина моя Изабелла. Она всегда была для меня опорой.

– Как сказал о короле эльфов ребенок, скончавшийся в лесу от страха!..

– О чем это ты?

–*– А это из песенки, которую я когда – то слышал. Пойдем, пойдем, друже! Чем – нибудь надо же отметить этот день, день твоего вознесения. Сегодня Плиммон ублажит свое брюхо твоими домашними хлебцами, а Джон Саймон исчез из Мунли. Скоро и ты распрощаешься с Мунли и даже думать забудешь о тяжелых, черных днях, прожитых здесь. Да и кое – какие мыслишки у меня есть, над которыми стоит поразмыслить за кружкой пива. Здесь никто не увидит, как ты заходишь в таверну, и если ты сделаешь это, то грех останется на моей совести и я сам напомню мистеру Боуэну, чтобы в тот день, когда он станет сжигать пивные, он и мой прах присоединил к их пеплу. Так что твоя добрая слава никак не пострадает.

– Оно, собственно, жарко, да и корзина уж очень тяжела…

Лимюэл принялся во всех направлениях просматривать безлюдную дорогу. Я вошел в «Листья», и он последовал за мной, с трудом проталкивая массивную корзину через узкую дверь. Мне пришлось помочь ему.

– Скажи – ка, Лимюэл, отчего ты не нанял какой – нибудь повозки для доставки на место этого произведения– искусства?

– Чтоб мои домашние хлебцы, предназначенные для лорда Плиммона, пропахли конским потом! Вот оно и видно, почему ты до сих пор так мало успел в жизни.

В таверне оказалось около десятка посетителей, сидящих на скамьях и табуретах. Когда мы вошли, они удивленно посмотрели на нас и сразу замолчали.

– Видишь? – произнес смущенно Лимюэл. – Стоит мне только показаться им на глаза, и они начинают вести себя так, словно я свалился на них с луны.

– Эти горняцкие парни, видно, хорошо знают, что делается на луне. И смотрят они на тебя нельзя сказать, чтобы с любовью. А ну, садись – ка сюда.

Я повел Лимюэла в грубо размалеванный закуток, где кроме нас двоих никого не было и где можно было поговорить без особых помех. Лавочник облегченно вздохнул и даже бегло улыбнулся мне, как только почувствовал себя свободным от внимания посетителей таверны, из которых кое – кто, как я успел заметить, с гримасой презрения на лице покинул помещение. Я подошел к грузному, всезнающему Эйбелю, взял у него две пинты черного эля и отнес их в наш укромный уголок. Полпингы Лимюэл осушил в два глотка, и мне стало ясно, что, несмотря на долгие годы отчаянного воздержания и покаяния, в этом человеке все же не умерла острая и болезненная тяга к элю. Он покончил с первой пинтой и порывался встать.

– Нет, нет, побудь со мной еще минутку! – попросил я.

Лимюэл остановился. Охватив пальцами ручку корзины, он сделал вид, будто собирается поднять свою ношу и пуститься в путь.

– Насчет денег не беспокойся, брат. Я плачу за все. Деньжонки – то у меня водятся. И хотя у меня нет ни лавочки, ни честолюбивых замыслов, но я благодарю тебя, Лимюэл, за все, что ты сделал для меня… За то, что ты обратил внимание таких знатных господ, как Пенбори и лорд Плиммон, на меня и на мою арфу. Тебе это не будет стоить ни гроша, ты вполне заслужил право хоть на несколько минут вернуть себе былую радость и основательно промыть нутро элем. Этот тост я поднимаю за расточительных и никчемных людей! Так выпьем же, брат!

Подойдя второй раз к стойке, я наклонился над ней и тихо сказал Эйбелю, который нацеживал пиво в маленькой боковой пристройке:

– Если у тебя есть какое – нибудь зелье, Эйбель, которым ты хотел бы приправить пиво для Лимюэла, не делай этого. Его по многим причинам необходимо сохранить живым.

Взявшись за вторую кружку, Лимюэл отбросил все свои тревоги в сторону.

– Успел я неплохо, – сказал он, поглубже усевшись на своем месте и поудобнее опершись на панель мореного дуба. Широко улыбаясь и проводя пальцем по своим мелким почерневшим зубам, он продолжал: – Как ты сказал, чем это я когда – нибудь стану?

– Одним из богатейших комиссионеров в нашей стране.

– Комиссионером? А что это, собственно, значит?

– Нечто вроде короля лавочников. Такие сами никого не обслуживают, не стоят часами на ногах, не улыбаются и не отвешивают поклонов разным глупым людям, которых приятнее было бы видеть издохшими.

– Кажется, я начинаю понимать, что ты имеешь в виду, арфист. Как всегда, язык твой ужасен, но мысль ясна.

Он сделал большой, долгий глоток эля. Улыбка его поблекла и исчезла.

– А все – таки, арфист, все – таки я знал замечательные дни – там, возле Норгейт Арме, в Тодбори! Никаких забот, понимаешь? И никто не подгоняет тебя сзади. – Лимюэл поставил кружку на стол и положил свою руку на мою. – Вокруг Нортгейта развлечений было сколько хочешь. И какие же подходящие девчонки были там, скажу я тебе! Мэй, Вайолет и прочие – все настоящие милашки, как на подбор. Четверть пинты пивца – и они, брат, тут как тут, свеженькие и готовые в дело. Ясно? Ах, арфист, хорошие были денечки, как я посмотрю! Конечно, все это на пагубу человеку. И все же, как заснешь и перестанешь следить за собой, так возвращаешься к тому времени в своих сновидениях. Слышишь запахи старого нортгейт– ского двора, запахи Мэй и Вайолет. Крепкие были девочки, подумаешь о них – так сомлеть можно.

– Они были добры к тебе, Лем?

– О, очень милы, очень сговорчивы!

Дремотная, благодушная мечтательность внезапно исчезла с его лица. Он взял себя в руки и сверху прикрыл ладонью на три четверти опорожненную пивную кружку.

– Но все, что я говорю, арфист, – сказал он, – противно господу богу. Я болтаю несусветный вздор, а ты уставился на меня таким горячим, греховным и любопытствующим взглядом! Давай допьем и побредем дальше.

Пока он осушал свою кружку, подошел Эйбель с новым пополнением.

– Не всегда мы были закадычными друзьями, Лимюэл, – сказал Эйбель, – но мне было бы приятно, если бы ты согласился принять из моих рук эту кружку эля и выпил за будущее. Пусть будет тебе во всем удача, пусть рассеятся все тучи, все неприятности, которые досаждали тебе в прошлом.

– Спасибо, Эйбель. Очень рад услышать наконец твое признание, что ты неправильно судил обо мне в прошлом. Рад я также, что тебя и будущее интересует. Итак, за будущее, Эйбель!

Мы выпили. Лимюэл хлебал шумно. Мы с Эйбелем молча и внимательно следили поверх наших кружек за ним и друг за другом. Когда Эйбель ушел, Лимюэл сказал:

– В Тодбори я буду чувствовать себя вольнее, чем здесь. Не думай обо мне плохо, арфист. Я верю в порядочность. Я верю в добродетельную жизнь и в то, что она выгодна. Но, черт возьми, какая тоска тебя одолевает, когда только и делаешь, что тужишься, а память – единственное твое питание, единственный огонек!

– То, что было однажды, повторится снова, Лимюэл. Скоро ты станешь большим человеком в Тодбори. Самая трудная часть пути уже пройдена. И если тебе в голову взбредет такая блажь, ты опять сможешь заскочить на нортгейтский двор, и бьюсь об заклад, что время там плетется шагом. И ты найдешь Мэй и Вайолет, и окажется, что они все еще такие же хохотушки, по – прежнему любезны и по – прежнему томятся по тебе.

– Томятся? Ты думаешь?

– Разумеется. У любого человека на площадке прошлого находит себе место горстка жизнерадостных существ, в свое время поглотивших запасы нашей страсти и помогавших нам коротать безотрадные дни. Существа эти неизменно ждут нашего возвращения. Уж не взыщи, Лимюэл, если от этих слов у тебя закружится голова. Для этого, собственно, они и предназначены. Я вернейший помощник алкогольных напитков…

Стиснув кулаки коленями, Лимюэл хохотал вовсю. Наклонив голову, он припал ртом к своей кружке и сосал из нее, как из поилки.

– Ну и удивляешь ты меня, Лимюэл, и своими словами и смехом. Мне казалось, что ты уж давно научился вырывать из своего нутра как похоть, так и мятежный дух. Я всегда думал, что ты уже весь выгорел, что ты давно и по дешевке распродал небольшой запас своего темперамента. Ведь Изабелла красивая женщина. Что же, она уже не удовлетворяет тебя?

Напоминание об Изабелле вспугнуло Лимюэла. Приложив палец к губам, он стал подозрительно шарить глазами вокруг нашего закутка.

– Изабелла славная женщина, – произнес он наконец.

– Святая, лучше не надо.

– К тому же она и красавица, арфист.

– Как же, мунлийская роза!., – Умна, как адвокат с приложением всех сводов закона. Никогда своего гроша не упустит.

– Прямо божий дар для тебя, брат!

– Но что касается вопросов любви, арфист, то здесь она слишком долго приникала ухом к устам мистера Боуэна.

– Пусть, мол, хоть уши горят, когда все остальное замерзло.

– Мистер Боуэн – прекрасный человек, арфист.

– Божий одуванчик!

– Сотни ангелов поют и глаголют его устами.

– Слышал я эти песни и речи, брат. Да, ангелы остались без дела с тех пор, как они заарендовали себе Боуэна.

– Но…

Лимюэл впился зубами в край пивной кружки и в поисках подходящих слов крепко закусил его от растерянности.

– Но он не имеет представления о самых простых радостях. Послушаешь, как он в холодный и дождливый воскресный день распинается насчет греховной плоти, и непонятно становится: а чего он, собственно, так носится со своей собственной? Ему – то горюшка мало. Стоит себе и вещает. Огня, который он вкладывает в одну – единственную проповедь, нам, бедным грешникам, хватило бы на целый год распутства.

– Ш – ш, ш – шш! Потише, парень, потише. Изабелла впервые услышала его вскоре после нашего переезда сюда. Свадьба наша была совсем недавно. Мы слушали мистера Боуэна от пяти до семи. Вечером, среди ужина, я захотел поиграть с ней за столом – наелся мяса и отдохнул за целый день праздничного безделья. Как же она отчитала меня за плотские вожделения – еще похлеще, чем сам мистер Боуэн. Бог мой! Дьяволу, верно, не по себе было в этот вечер – так она била меня по щекам, честила скотиной и клялась, что посвятит себя целомудренной жизни. Она сказала, что мы должны целиком отдаться торговле – не только для того, чтобы заработать деньги, но и для того, чтобы сохранить свой дух здоровым и чистым от всякой греховной скверны. И мы его храним, арфист, мы его храним.

– И оба вы усохли. Если мерить грубо, то я сказал бы, что у вас сохранилось только около трети прирожден ных вам способностей – умения жить и выжимать из вашей лавочки радость, процветание и веру в осуществление надежд. Вы постепенно оттаете, ваша природа вернется к вам, и все же в каждом вашем объятии будет прятаться злой шип, от которого останется рубец. Тебе придется повернуться спиной к Изабелле и взрастить другие цветы, Лимюэл. И ты, конечно, можешь позволить себе это. Теперь ты сам себе хозяин. Тебе уж ни на черта не нужны все эти Пенбори и прочие господа да скудные их подачки. Захочешь пить эль – пей. Понадобятся тебе женщины – бери их. Путь мой в Мунли был долгий и трудный, но если от этого будет хотя бы та польза, что в твоих глазах снова загорится желание, я буду считать, что труд мои окупился.

– Ты прав, арфист. Я жил, как заживо погребенный. Я покажу им, как презирать Лимюэла и надевать на него кружевные панталоны!

– О боже! Неужто тебя в самом деле облачили в такой наряд?

– До этого додумалась Изабелла. Однажды ночью, когда что – то охладило мой пыл, она стала вертеть в руках кружевные панталончики.

В эту минуту входная дверь таверны распахнулась и в ней показалась Флосс Бэннет. Как всегда, вид у нее был нахохленный и заносчивый, будто она нашла наконец свой собственный, особый курс и впредь не собирается менять его. Она задержалась у стойки, и Эйбель стал равнодушно обслуживать ее. Вдруг, заметив Лимюэла, Флосс сначала несколько секунд пристально всматривалась в него, как бы не доверяя себе, а потом улыбнулась. После короткого припадка растерянности, Лимюэл в свою очередь улыбнулся. Присутствие этой женщины словно преобразило его. Глаза его быстро обежали всю ее фигуру– от отвислых грудей и закутанного в темно – красную шаль торса до неимоверно длинных ног и грубых грязных башмаков. Повернувшись к Лимюэлу красным, изрытым любовью лицом, она то и дело кивала ему. При каждом ее кивке он издавал отрывистый кашель, как будто от влечения к этой женщине в его легких поворачивался какой – то рычаг.

– Помнишь, я давеча рассказывал о девушке по имени Вайолет?

– И о Мэй. Как же, это твое поле побед в Нортгейт Арме в далеком прошлом.

– Флосс – точная копия Вайолет. Боже, как странно, что я не замечал этого раньше. Не смешно разве, что все эти годы мое сознание, как бурав, сверлила мысль о Вайолет, но мне и в голову не приходило, что Флосс Бэннет как две капли воды похожа на нее. Они меня просто ослепили, все эти Пенбори, Боуэны и Изабеллы, просто ослепили!

– Вот тебе, – сказал я, кивнув в сторону Флосс, – самый совершенный бальзам для успокоения всех скорбящих и ослепленных на земле! Да и она неравнодушна к тебе.

– Откуда ты знаешь?

– Она сама говорила мне. Я слышал, как в этом самом помещении она заявила, что если бы тебе да такие преимущества, какие есть у Пенбори, а твоему папаше немного смекалки или удачи в обращении с рудой и плавильными печами, то ты сам был бы теперь на месте Пенбори.

– Так она говорила?

– Посмотри только, как ее глаза загораются, когда она глядит на тебя. Все, брат, ясно, разве ты не видишь?