Текст книги "Безвинная"

Автор книги: Гейл Кэрригер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

В животе у нее была огромная пустота.

В сердце поселилось ужасающее одиночество.

Улица, машины, прохожие… Все, что окружало ее сейчас, стало враждебным. Как если бы знакомый мир вдруг поменялся на совершенно чужой, не дав ей времени ни выйти на старт, ни приспособиться к новым правилам игры.

2

— Спи, спи, не беспокойся… Все пройдет, здесь ты в безопасности…

Матильда говорила тихим голосом, скорее напевая, будто укачивала ребенка. Почти как когда-то — очень давно — она присаживалась на край кровати Камиллы, чтобы успокоить ее перед сном или прогнать ночные кошмары.

Она не могла вспомнить, как поступала в таких случаях ее собственная мать. Тогда в замке еще работала эта молодая русская, Агата — «кормилица», как говорил ее отец, несмотря на то что ее скорее можно было назвать бонной «на все руки». Уж она-то знала колыбельные. Целую кучу. Каждый вечер была новая. Матильда еще помнила по-русски несколько слов, смысл которых едва понимала… Баю-баю-баюшки… Она улыбнулась. Оно так и произносится?

Она осторожно потянула за светло-пепельные волосы и накрутила одну прядь себе на палец. Просто невероятно, как они выросли за два месяца. Таким Людовик ей больше нравился. С коротко стриженными волосами, будто у армейского призывника, он казался ей слишком суровым. В первый раз, когда она его увидела — теперь она могла себе в этом признаться, — она даже испугалась. Туловище, которое, казалось, не знает, что делать с длинными конечностями, тщедушный вид, неловкие манеры, которые он старался скрыть за искусственной вежливостью.

Ее палец легко провел по его щеке, задержался на бледной шее, а потом забрался в маленький треугольник ключицы. Странно, как у него расположена эта косточка, с таким резким наклоном, какая тонкая у него кожа. Интересно, это место имеет какое-то название в анатомии? Она никогда не задавала себе этого вопроса. Надо будет уточнить. Ей всегда нравилось точно называть вещи своими именами.

Его кожа была нежной, Матильда знала, что тело у него почти безволосое. Когда она раздела его, в два приема, то была потрясена этой юношеской кожей, гладкой, почти лишенной растительности, за исключением, конечно, интимных частей тела, темным ручейком на белой коже, стекающим от пупка до низа живота. Его тело не исхудало; нет, ей на ум приходило совсем не это слово: скорее оно было обессиленным, ослабленным, побежденным, будто отступающая армия.

Она не могла долго оставлять Людовика в таком состоянии. Лихорадка не прекращалась. Без сомнения, это из-за его ноги, на которой опухоль так и держалась, несмотря на укол кортизона.

Нет особого риска, что он проснется… Матильда наизусть знала действие всех лекарств, которые велела ему принять. В этой области она добилась неожиданного прогресса. Но теперь ее мучили сомнения. Не слишком ли она увеличила дозировку? Как раз в этом она была не уверена. Возможно, надо будет запомнить на будущее, чтобы избежать ошибок.

Палец Матильды забрался под футболку и продолжил гладить кожу. Мягкая. Как, впрочем, и ее запах. Соленая и древесная нотка, которая еще не стала полностью мужской. С тех пор как он не мылся, этот запах почти исчез, но она иногда внезапно приходила во время его сна, на матрасе, стараясь напрячь обоняние.

Даже грязная и покрытая потом, его кожа не выделяла резких мужских испарений, к которым она чувствовала омерзение. Этот сгусток мужских гормонов вызывал у нее тошноту. Мужчины, настоящие… их она так мало знала в жизни. Но того, что она знала, было вполне достаточно.

Матильда не всегда их боялась. Когда-то она даже находила их обаятельными, тогда, когда они были для нее всего лишь абстрактными бестелесными существами, романтическими персонажами, сошедшими со страниц книг, которые она читала в юности. Но затем… Господи, первый раз, когда она увидела голого мужчину… Молодой человек на четыре года старше ее. Друг семьи, который очень нравился ее родителям. Хорошие манеры, прекрасная родословная. Их связь длилась почти два года, и даже поговаривали об их женитьбе. Она не собиралась переписывать историю. Этот юноша привлекал ее… его ум, интеллигентность, красивые светлые глаза, которые смягчали его чуть резковатое лицо. В его обществе было много приятного. Да, она была влюблена, но, странное дело: никогда не думала о дне, когда надо будет «сделать это». Если быть честной, по крайней мере, в первое время, пока не начались слишком настойчивые ласки, недвусмысленные движения, которые она не могла больше сдерживать, не рискуя обидеть его, всевозможные хитрости, целью которых было остаться наедине в ее комнате и которые заставляли с тревогой размышлять об этом.

Матильда с отвращением вспоминала лозунги сексуальной революции. «Наслаждение без препятствий». А если ей не хочется? Когда она начала общаться с парнями, свобода нравов была на самом пике, и этого невозможно было избежать. У других девушек своего возраста она наблюдала непонятную жажду секса, которая ее поражала, желание компенсации за все, что запрещало старшее поколение. Но она… Долгое время она считала себя ненормальной. Разговоры девушек между собой коробили ее. Чаще всего она врала, изобретая себе любовные приключения, чтобы не казаться слишком подозрительной или бестолковой. Все ее существо было настроено против самой мысли о мужской наготе, переплетенных телах, придушенных стонах удовольствия, которые она по вечерам представляла себе в кровати.

Каким же отвратительным она нашла первое мужское тело в полумраке студенческой комнаты! Слишком худые конечности, шерсть на груди, гордо вздыбленный член, демонстрирующий долго подавляемое желание, — и все это странным образом освещено болезненным светом лампы, прикрепленной у изголовья кровати. Самец, приближающийся к ней будто угроза, накрывающий ее своим телом… И она на кровати, обездвиженная, беспомощная, полузадушенная слишком тяжелым телом, которое, похоже, использовало ее будто обычный матрас. Постараться преодолеть это испытание, заставить себя получить удовольствие…

Скривившись, Матильда отогнала от себя это неприятное воспоминание, но в ее сознании всплыло другое, еще более жестокое. Мужчины. Камилла тоже как дурочка угодила в ловушку. Всего 17 лет, еще почти ребенок, и нашла способ, чтобы… Зачем сейчас снова об этом думать? Какое значение может иметь эта старая история? Но это было сильнее ее…

Матильда так и не узнала, кто этот молодой человек, Камилла не пожелала этого сказать, особенно после того, как мать пригрозила, что подаст иск за развращение малолетней. Попадись он ей тогда в руки, она была бы способна его избить.

Настоящий кошмар. Ей следовало бы об этом догадаться… Слишком вызывающие наряды, в которых она ходила в лицей, чрезмерное количество косметики, выезды каждые выходные… Слишком большая разболтанность… Во взгляде Камиллы Матильда угадывала то же неукротимое желание, что и у ее тогдашних подруг. Всех этих бесстыдниц. И вот ее собственная дочь становится похожа на них!

Матильда не оставила ей выбора. Никаких обсуждений. «Оставить ребенка в твоем возрасте?» Все это всплывало в ее памяти с болезненной точностью. Крики в квартире, споры, слезы… Протесты Камиллы, которая становилась совершенно неуправляемой. По крайней мере, пока Матильда не взорвалась.

Отвесила ей пощечину. Жестоко, несоразмерно сильно. Слово «пощечина» Матильда употребила, описывая эту сцену Франсуа, но в то же время она сама хорошо знала, что это был удар, нанесенный кулаком.

От удара Камилла едва не упала навзничь. В течение нескольких секунд она оставалась оглушенной, слишком потрясенная, чтобы проронить хотя бы слезинку. Матильде показалось, что ею завладела какая-то потусторонняя сила, что это не она сама подняла руку на дочь. Ее пальцы еще не разжались после удара, а она уже чувствовала себя будто обвиняемый, который, стоя в своей загородке, объясняет судье, что ничего не помнит, что не он, а кто-то другой прикончил женщину тремя ударами ножа. В течение нескольких недель у Камиллы оставался большой синяк во всю щеку. Слишком отчетливый, чтобы его можно было принять за родимое пятно.

Затем все пошло очень быстро. Анализ крови, запись к врачу, клиника… Камилла стала призраком, соглашаясь со всем, что говорила мать в кабинете врача, принимающего на другом конце города, в районе, где она никого не знала. Организацией пришлось заниматься именно ей. От начала и до конца. Если бы она могла рассчитывать на Франсуа… Франсуа и его слабость, Франсуа и его мужская трусость… Слишком любит играть роль человека, милого и любезного при любых обстоятельствах, лишь бы ему дали заниматься своей дерьмовой работой.

Три недели Камиллы не было в лицее. Три недели, в течение которых она замкнулась в абсолютном молчании — Франсуа был единственным, кому удавалось уговорить ее покушать. Затем их жизнь снова вошла в прежнее русло, по крайней мере, с виду. Но Матильда знала: что-то сломалось и это уже невозможно починить.

Людовик начал шевелиться, издавая жалобные вздохи. Она резко убрала руку и, заметив тонкую струйку слюны в уголке его губ, заботливо вытерла ее указательным пальцем. Он много двигается во время сна. Сколько времени он уже так спит? Она не обратила внимания. Время всегда ускользало от нее…

Мгновениями ей случалось оставаться в состоянии полного оцепенения, не зная, день сейчас или ночь, не имея ни малейшего понятия, что она сейчас делает и что делала мгновением раньше. Ее мысли путались, застывали, она оказывалась совершенно сбитой с толку. Но это состояние никогда не продолжалось долго. Затем, как по волшебству, все виделось ей в новом свете. Предельно ясным.

Надо как можно скорее снова взять себя в руки. С ней едва не произошла катастрофа. Этот жандарм… который явился к ней всюду совать свой нос… Его недоверчивый тон, его изощренно хитрые вопросы, неприступный вид. Мерзкий вестник несчастья! О, она прекрасно понимала его игру… «А ну, брысь! Вон отсюда, немедленно!»

В конечном итоге все это случилось из-за нее. Как она могла быть настолько небрежной? Одежда, которая валялась по всей комнате, телефон Людовика… Нельзя больше такого себе позволять. Если бы не этот неожиданный звонок… Что такого могло произойти, если муж Лоренс оказался неподалеку от дома?

Ей повезло, и все тут. Стоит ли все все время об этом думать?

Нет, Матильда, думать как раз нужно. Что бы случилось, если бы Людовик продолжил шуметь?

Ну, ладно, надо будет воспользоваться более сильными средствами, у нее больше нет выбора. Иногда люди толкают вас на такие крайности!

Как же она испугалась, обнаружив вытянувшегося на полу Людовика, прижавшегося головой к решетке, с пылающим от жара лицом… В течение нескольких ужасных секунд она думала, что он мертв. Что на него нашло? Захотеть освободиться… так расцарапать себе запястья… и его рот… эта кровь, столько крови, что пришлось ее замывать. Он даже сломал себе зуб — резец, — а они у него такие красивые…

К счастью, проснувшись, он стал более разумным. Он начал понимать, что принять новую жизнь для него всего лишь вопрос времени. Это из-за него она шла на такой риск. Более чем когда-либо она убеждалась, что ее усилия не были напрасны, что испытания, которые она заставила его пройти, были необходимы.

Единственное, что она не смогла преодолеть, были грубые слова, которые он иногда употреблял. Это было так на него не похоже. С сожалением она вспоминала, как вежливо он вел себя раньше — будто маленький мальчик. Надо будет заставить его отказаться от этой дурной привычки.

Матильда поискала у себя на запястье часы. Куда она их положила? Может быть, в шкатулку с драгоценностями? И в то же время она была уверена, что надевала их. Ее выводили из себя вещи, которые исчезали или без видимой причины меняли место. Забывчивость и временная потеря памяти становились ее худшими врагами.

Матильда встала. Уходить из погреба теперь значило для нее причинить себе страдание, но сейчас нужно было оставить Людовика. Позволить ему набраться сил. Перестать тревожить его сон.

Пора подняться в дом, встретиться лицом к лицу с реальностью, снова оказаться рядом с Франсуа. Или скорее с его тенью…

Выходя из загородки, она ощутила грусть. Для большинства людей самое обычное чувство, но для нее в нем был вкус новизны.

После смерти Камиллы для нее больше не существовало теплых чувств. Единственное воспоминание об этом периоде жизни наполняло ее удушающим безнадежным отчаянием. Ее жизнь свелась к истерикам, которые опустошали ее почти до беспамятства, к бессонным одиноким ночам, к часам, которые она проводила в парижской квартире, закрыв занавески и не отвечая на утешающие послания друзей. Это было ей невыносимо. В сущности, она выжила только благодаря ежедневным посещениям больницы.

После первой операции, за которой последовало заражение, у врачей был достаточно пессимистичный прогноз. Один шанс из двух… Прямо они об этом не говорили, но Матильда это поняла из полунамеков, звучавших в их профессиональных разговорах. Однако Франсуа удалось выкарабкаться. Он даже восстановился с впечатляющей быстротой. А вот Матильда не могла отделаться от ужасного желания: она предпочла бы, чтобы в тот ужасный день погиб именно он. Обменять одну душу на другую… Жизнь мужа на жизнь дочери… Ну почему невозможно это сделать?

А затем все остановилось. Резко и внезапно.

Однажды утром в ней что-то изменилось. Ее сердце стало сухим и невосприимчивым ни к чему.

Без всякой причины, едва соображая, что она делает, Матильда спустилась на улицу, едва одетая, накинув старое пальто, поспешно взятое из шкафа.

Городской шум, который слышится со всех сторон…

Машины, на полной скорости проносящиеся по бульвару…

Ее охватывало ощущение неудержимого потока…

Чтобы покончить со всем, достаточно было одного шага на проезжую часть. Подождать благоприятного момента, желательно автобуса. Тогда меньше риска все испортить.

Но какая-то неясная сила удержала ее. Та, что не имела ничего общего с инстинктом выживания. Скорее глубокое убеждение, что она не имеет права поддаваться слабости. Что ей нужно страдать, искупать вину, продолжать жить, особенно если эта жизнь больше напоминает кошмары наяву.

Уехать в Бретань предложила именно она. Был найден и повод: парижская жизнь стала слишком утомительной для Франсуа, ему нужно отдохнуть в деревне, пройти курс восстановительной терапии.

Таким образом она, как и хотела, добилась добровольной ссылки. Она не могла больше выносить жалостливые взгляды других или изображать траур, который был ей невыносим. Только жить ради чего-то другого, с Франсуа, заставить его поверить, что еще возможно начать жить заново.

А затем у нее появился Людовик.

Неожиданный дар. Сюрприз, появившийся непонятно откуда.

Она никогда не позволит ему уйти. Она сможет защитить его гораздо лучше, чем Камиллу.

Со временем они станут семьей. Даже несмотря на то, что она не вполне уверена, что Франсуа здесь на месте.

3

«Я сумасшедшая», — иногда повторяла она сама себе. Она вкладывала в эти слова горячую убежденность, особенно покидая погреб и оставляя Людовика одного в темноте, но чем больше она повторяла эту фразу, тем более бессмысленной она ей казалась. В конце концов эти слова сокращались до первичной произвольной формы, лишались своей сущности.

Матильда знала, что такое настоящее сумасшествие. Тетя, сестра отца. О ней никогда не говорили в семье, по крайней мере, никогда не говорили прямо. Молчаливые полунамеки, случайно услышанные обрывки разговоров… «Я ходил ее повидать, ей не лучше. Не думаю, что она оттуда выйдет». Депрессия, слабость, попытка самоубийства. Тетю увезли в возрасте 18 лет — «в приют», как тогда говорили. Ужасное место, где сумасшествие, казалось, подпитывает само себя. О нем Матильда узнавала от отца: она научилась слушать разговоры родителей так, чтобы те не догадались о ее присутствии за дверью гостиной, и убегать на цыпочках, едва они к ней приближались. В этом месте даже самые светлые умы становятся ненормальными. Семидесятые годы… никто не мог представить себе, что это за учреждения. Однажды она даже услышала, как отец говорит об «электрошоках». Это слово показалось ей ужасным, даже несмотря на то, что она не знала, что за ним скрывалось. Сколько же ей тогда было? Одиннадцать, двенадцать? Наконец тетю оставили там медленно умирать. Если только она не покончила с собой. Этого Матильда так и не узнала. Впрочем, о ее смерти стало известно лишь много лет спустя.

Да, она знала, что такое сумасшествие. В конечном итоге семейная история. Скорее всего, если арестуют, ее тоже поместят в одно из таких заведений. Общеизвестный факт: таких, как она, в тюрьму не отправляют. Помутнение рассудка или что-то в этом роде. «Понимаете, после того, что произошло с ее дочерью…»

Свет в гостиной был тусклым и печальным. Матильда вошла через застекленную дверь лениво, будто поток лавы в конце пути. Даже букет цветов на большом столе показался ей почти бесцветным. Можно подумать, что искусственные цветы под толстым слоем пыли — а вот насчет пыли ей, похоже, не показалось… Надо будет заменить эти нарциссы, у букета уже какой-то неряшливый вид. Она прямо сейчас пойдет в сад за домом и соберет целую охапку. Еще несколько дней, в лучшем случае недель, и они скукожатся на своих стебельках, завянут. Все так быстро проходит. Цветы, жизнь. Ее жизнь.

Матильда остановилась перед двускатным бюро и не смогла воспротивиться желанию откинуть дверцу. Открыв левый ящик, она вынула оттуда стопку маленьких картонных прямоугольников кремового цвета. Даже зная наизусть отпечатанный на них текст, она регулярно, будто в наказание, заставляла себя перечитывать его.

Месье и мадам Вассер

Желают выразить вам

Живейшую признательность

За сочувствие, которое вы проявили

В часы горя,

Которое им пришлось…

Она остановилась, не в силах идти дальше, и поспешно вернула на место карточки, некоторые из которых застряли в ящике.

— Он спит?

От неожиданности Матильда подпрыгнула и нервно оглянулась. Она не заметила, что Франсуа сидит на кушетке. С некоторых пор он приобрел вызывающую беспокойство привычку становиться невидимым. Его глаза казались стеклянными и потухшими, как нарциссы в вазе.

Коктейль, который она ему давала, начал производить действие, которое ее беспокоило. Иногда у нее возникало впечатление, будто Франсуа смотрит сквозь нее, как если бы ее тело было прозрачным. Также ему случалось плакать без всякой причины. Тогда Матильда впадала в страшный гнев, и Франсуа прекращал свое хныканье. Ей хватало забот с Людовиком, поэтому не было ни сил, ни желания выносить еще и его слезы.

Иногда казалось, что Франсуа забыл о существовании Людовика или, по крайней мере, молодой человек стал для него не более чем абстрактным понятием, смутным воспоминанием о прошлой жизни. Затем вдруг, когда она этого ожидала меньше всего, происходил всплеск сознания, который возвращал его в реальность.

Она колебалась, даже спросив себя, стоит ли ему отвечать.

— Да, — произнесла она наконец. — Последние события его немного разволновали.

Ей совсем не хотелось снова начинать упрекать Франсуа: во всяком случае, они уже давно обходили эту тему в разговорах. Конечно, неожиданное посещение жандарма снова подняло ее на поверхность, но если не принимать во внимание этот досадный эпизод, она находила его более послушным, чем несколько дней назад. Он стал вести себя гораздо лучше. Возможно, она пересмотрит его дозы в сторону понижения.

Франсуа много спал. Лекарства приковывали его к постели до десяти утра. К его пробуждению Матильда готовила завтрак, к которому он едва притрагивался, не забывая, разумеется, о таблетках, выложенных в ряд возле его чашки чая. Она больше не наливала ему кофе, чтобы избежать возбуждающего действия, и строго следила, чтобы Франсуа глотал все таблетки при ней.

Затем он послушно улаживался в гостиной перед телевизором, звук которого был поставлен на самую минимальную громкость. Ближе к обеду Матильда заставляла его прогуляться по саду. Играя в больничную нянечку, она усаживала его в инвалидное кресло, чтобы совершить прогулку по всей территории.

Когда его разум оставался достаточно ясным, Франсуа говорил. Обо всем и ни о чем. Иногда о Камилле. О том дне, который резко изменил их жизнь. Сначала Матильда ничего не хотела об этом слышать, а затем, решив, что разговор успокаивает его, позволила продолжать. Он рассказывал, как удивился, увидев в тот день Камиллу перед своим преподавательским столом, — он не знал, с чего ей пришла в голову несуразная мысль присутствовать на его лекции. Как в амфитеатр проник тот человек, вооруженный до зубов. Он этого не знал, пока не услышал звуки выстрелов. Затем поднялась невероятная паника… Все студенты, охваченные ужасом, метались в поисках укрытия… Камилле не повезло: она сидела в первом ряду, «чтобы не оказывать на него морального давления», как она тогда сказала. Он ничего не мог сделать. Все произошло слишком быстро.

Иногда он терял нить повествования, и рассказ становился совершенно нелогичным. Тогда Матильда переставала слушать, предоставляя ему окончательно запутаться в лабиринте своих мыслей, пока не замолчит.

Остаток дня проходил очень медленно. Приготовив стопку каких-нибудь книг, Матильда усаживала его в кабинете. Франсуа перелистывал их, на самом деле даже не читая. Она заметила, что книги все время остаются открытыми на одной и той же странице.

Когда она занималась Людовиком, Франсуа знал, что должен вести себя спокойно. На этот счет она преподала ему хороший урок. Однажды, поднявшись из погреба, она очень забеспокоилась, не найдя Франсуа дома. Он оказался снаружи, в конце аллеи, у самого выезда из их владений. Каким образом он добрался туда и куда намеревался пойти? Скрепя сердце ей пришлось удвоить дозы, чтобы в дальнейшем избежать подобных неприятных происшествий. Из предосторожности она избавилась от домашнего телефона, который спрятала в шкафу, прервала интернет-соединение и конфисковала у Франсуа мобильник. Она больше не оставляла на видном месте ключи от машины. Даже несмотря на то, что в его нынешнем состоянии сесть за руль он смог бы только благодаря чуду. Лучше не искушать судьбу…

Франсуа больше не вызывал у нее никакой жалости. Она смотрела на него с безразличием, почти клинической отстраненностью — должно быть, так поступают медики, занимаясь лабораторными крысами или сообщая пациентам плохие новости.

За это ты можешь винить только себя самого, Франсуа. Если бы ты в тот вечер действовал более рассудительно… Если бы ты тогда не стал разыгрывать всю эту комедию…

Когда она снова подумала о том вечере, он показался окутанным завесой тумана. Это было выражение Франсуа; так он говорил, когда еще ясно мыслил. В то мгновение, когда он наконец понял, она прочла в его глазах панический страх.

Пиво… пустые бутылки на столе… Это было невозможно, но тем не менее…

Он оставался совершенно безучастным перед неподвижным телом Людовика. Сидя на своем месте, Франсуа лишь смотрел на юношу, распростертого у стола, и следил глазами за тем, что она делает.

«Я не могу позволить ему уйти…»

Должно быть, в его голове возникли еще более мрачные мысли. Он сказал «надо позвонить в „Скорую помощь“!» или еще что-то в этом роде. С трудом приподнявшись, он подошел к ней;

— Что ты сделала?

Он повторил этот вопрос много раз. Точнее, это был не вопрос, а констатация факта, произнесенная до крайности растерянным тоном.

Она в свою очередь поднялась, чтобы преградить ему дорогу. Что он себе вообразил: что она даст ему позвонить! Он принялся кричать, все громче и громче, орать на нее. Затем, поняв, что она не уступит, Франсуа схватил ее за руки… сжал… так сильно… и как у него еще недавно было столько силы, которую она даже в нем не подозревала. У него ужасно болела нога, Матильда это хорошо видела, так же как замечала, что у него трясется все тело, даже когда он не впадает в гнев. Она отбивалась, косясь на стол в поисках ножа на случай того, что ей понадобится защищаться.

Борьба их перепутанных рук… Прерывистое дыхание Франсуа, который уже начал уставать… Их крики, ее решимость…

Она оттолкнула его. Изо всех сил. Не раздумывая.

Франсуа мог бы просто потерять равновесие и ухватиться за стол… Но нет, она еще видела его тело, падающее навзничь, и беспорядочные движения рук, колотящих по воздуху.

Ужас на его лице. Падение на пол из утоптанной земли. А затем больше ничего.

Может быть, именно тогда у нее был ее первый провал в памяти, ее первая пустота?

Должно быть, так и было, так как мгновением позже — для нее было именно так — Франсуа больше не лежал на полу, а вытянулся на кушетке. Кто же его туда уложил, если не она?

Его лицо было искажено странной гримасой. Припадок? Франсуа дышал с трудом, был не в состоянии говорить, тело почти скрюченное, правая рука судорожно прижата к бедру. Затем ему с трудом удалось пробормотать ее имя.

«Не двигайся, лежи спокойно».

Его дыхание становилось все более и более прерывистым. Он отбросил голову назад, будто человек, безуспешно пытающийся держать лицо над водой.

«Надо вызвать „Скорую“… для Людовика… и для меня…»

Каждый произнесенный слог был для него мучением. Лицо его уродливо сморщилось, будто кожица переспелого фрукта.

Она сказала ему:

«Ничего этого бы не произошло, если бы ты тогда позаботился о Камилле». И снова взгляд Франсуа наполнился ужасом. Но за ним, казалось, сверкнула молния озарения: как будто он только что поставил на место последний кусочек мысленного пазла, что дало ему возможность наконец увидеть ситуацию в целом.

«Она ни в коем случае не должна была приходить в этот амфитеатр». Не поддавшись панике, Матильда поднялась в ванную комнату. Каким странным было спокойствие, внезапно охватившее ее; оно являло собой полную противоположность тому, что сейчас с ней происходило. Будто она внезапно оказалась в том мире, куда не долетают никакие эмоции.

Из аптечного шкафчика она взяла все, что попалось под руку. Бензодиазепины[34] 34
  Бензодиазепины — класс психоактивных веществ со снотворным, седативным, анксиолитическим, миорелаксирующим и противосудорожным эффектами. Большинство их являются транквилизаторами, некоторые используются как снотворные средства.


[Закрыть], содержащие опий анальгетики, шприц.

Она снова поднялась в гостиную. Людовик мог подождать: она позаботилась о том, чтобы подмешать ему достаточно снотворного, в то же время не подвергая опасности — в этом Интернет оказался наилучшим союзником. Матильда знала, что он придет в сознание лишь через несколько часов и что его пробуждение, без сомнения, будет тяжелым. Она лишь взглянула, чтобы убедиться, что он не слишком сильно ударился, упав на пол.

Франсуа все еще находился в лихорадочном возбуждении, гримасничая и корчась на кушетке. Несмотря на боль, он принялся отбиваться, когда она попыталась сделать ему укол.

Удушающий захват, ватка, смоченная спиртом, заставить вену выступить наружу…

— Успокойся, это для твоего же блага.

Что было тогда у него в голове? Его взгляд… просто сгусток паники. Или он мог решить, что она захотела избавиться от него?

Средства, содержащие морфий, действуют быстро — это она знала по опыту, но никогда не давала ему такой большой дозы. Прошло не так много времени, и Франсуа уже задремал, забылся в беспокойном полусне, что дало ей возможность выиграть время.

Она и сама не знала, откуда у нее взялись силы, чтобы все сделать. Спустить Людовика в погреб оказалось тяжелее, чем она думала. Его вес, его длинные громоздкие конечности… она чуть не уронила его с лестницы… Пятясь задом, ступеньку за ступенькой, удерживая у груди слишком тяжелое тело и таща его за собой…

К счастью, там решетка. Ниша, которая запирается на ключ. Без этой «прихоти» Франсуа — именно так она назвала его желание установить ее там — все это оказалось бы невозможно.

Матильде пришлось притащить туда матрас из пристройки. Позже надо будет убрать все из комнаты, сложить вещи Людовика и уничтожить все следы его пребывания…

Франсуа спал глубоким сном в нижнем этаже. Она сочла за лучшее проверить его дыхание и пульс. По прошествии времени доза морфина, которую она ему вколола, казалась ей совершенно неразумной.

Снова спустившись в погреб, она освободила Людовика от обмоченной одежды и медленно вымыла с помощью банной рукавички и таза теплой воды. Затем она снова одела его в чистое белье — то, которое погладила еще днем и которое было сложено в прачечной. То, которое Людовик намеревался забрать на следующий день перед отъездом.

Сидя в темном углу погреба, Матильда смотрела, как он спит. Ее кажущееся спокойствие начало давать трещины. Медленно.

По животу пробежали мурашки.

В ушах какой-то голос.

Голос, который говорил ей, что она переступила черту. Что отныне невозможно вернуть все назад.