Текст книги "Безвинная"
Автор книги: Гейл Кэрригер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
16
Бум. Бум. Бум.
Продолжать колотить по решетке. Не сдаваться.
При каждом ударе решетка дрожала у него под пальцами, отдаваясь во всем теле вибрацией, похожей на электрический разряд.
Все его тело охватило какое-то онемение. Обескровленные кончики пальцев начали холодеть, прутья решетки врезались ему в ладонь.
Бум. Бум. Бум.
Шум получался как нельзя лучше, но что-то все равно шло не так. С ним происходила какая-то странная штука. Его руки… Он больше не видел своих рук. Как, впрочем, и остального тела.
Однако он чувствовал, как судорожно сжаты его распухшие пальцы, как напряглись от усилий мускулы.
Охваченный паникой, Брайан прекратил стучать по прутьям решетки. Но грохот продолжал звучать у него в голове.
Бум. Бум…
Изо всех сил он пытался найти всему этому какое-нибудь разумное объяснение, но не находил его.
Что с ним происходит? Он сошел с ума? Кто же тогда вместо него производит весь этот шум?
Но вдруг все вопросы потеряли для него свое значение. И что он как ненормальный стучит и стучит по этой решетке? И что он вообще делает? Этого он тоже больше не мог вспомнить. Его движения стали механическими, теперь он действовал без всякой цели.
В ушах у него продолжал звучать невыносимый шум.
Бум. Бум.
Шум прекратился.
На весь мир упала тяжелая тишина.
Вместе с тишиной пришло странное ощущение. За ним шпионят, его выслеживают…
Он не один. Здесь кто-то есть, совсем рядом с ним… Брайан обернулся.
Ослепительно-чистая белизна. Вихрь света. Его зрачки расширились.
Мысли стали туманными, беспорядочными.
Брайан лениво облизнул губы. Несмотря на то что во рту по-прежнему ощущался вязкий вкус крови, на нем больше не было намордника. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что шум звучал только у него в голове. Что он по-прежнему заперт в погребе.
Неоновые лампы слепили его, будто солнце в зените. Брайан закрыл глаза, чтобы защитить их от потока света.
— Вы гордитесь собой?
Он чуть пошевелил головой, и свет, проникающий сквозь веки, стал не таким резким. Снова открыть глаза… Медленно…
В его поле зрения появился перевернутый силуэт мадам Вассер, в свете неоновых ламп крепко стоящий на ногах менее чем в двух метрах от него. Это зрелище было ему хорошо знакомо, и все же что-то изменилось. Какая-то деталь… Нет, даже больше чем деталь…
Она находилась с плохой стороны решетки. В клетке.
Брайан спросил себя, не продолжает ли он бредить. Скосил глаза на дверь своей камеры. Она была открыта, ключ еще торчал из замочной скважины.
Сколько раз он представлял себе, как окажется в такой ситуации? Мадам Вассер в пределах досягаемости, без защиты…
И в то же время он не пошевелил даже пальцем. На это у него не было ни силы, ни смелости. Теперь он чувствовал себя полностью опустошенным, лишенным всякой воли. Лежать и лежать — вот что сейчас больше всего его устраивало.
Взглянув на стену слева от себя, он заметил, что снова перемещен на первоначальное место. А это означало, что… С трудом он поднял руку: наручников больше не было. Его левое запястье было обмотано полоской марли, на которой виднелось коричневатое пятно.
— Вы поранили себя, все запястье содрано в кровь. Что у вас в голове, Людовик?
Что у него в голове… Хороший вопрос. Он и сам этого толком не знал. Несмотря на то что Брайан оставался в лежачем положении, у него было полное впечатление, что он потерял равновесие. Казалось, весь погреб был странно наклонен, будто палуба тонущего корабля.
А что с ним, в самом деле, происходит? Но все воспоминания разбегались из головы. Он разозлился на эту мерзкую решетку… Если только и это не еще один сон… Нет, металлический кронштейн исчез со стены. Худо-бедно ему удалось его вырвать. У него запястье в крови… это, конечно, можно считать доказательством. Он устроил грандиозный тарарам. Бум. Бум. Бум. А забавно было устроить себе такую разрядку после стольких дней заключения. До изнеможения… У него кружилась голова, он будто летел в бездонную черную дыру.
— Я упал в обморок?
Мадам Вассер была спокойна. Она ни капли не боялась его. Возможно, своим присутствием она и хотела дать ему понять, что выиграла партию.
— Вы сваляли дурака еще раз! Посмотрите, в какое состояние себя привели! У вас был сильный жар, я все время только вами и занималась!
Несмотря на то что в ее голосе звучал упрек, он звучал благосклонно, почти по-матерински.
Брайан чуть приподнялся. Голова у него продолжала кружиться. Стоять не было сил. И еще меньше — чтобы броситься на нее и потерпеть новое фиаско.
На самом деле, даже если эта мысль так дорого ему обошлась, он больше не испытывал ненависти к этой женщине. Может быть, потому, что он уже упал духом дальше некуда. Брайан чувствовал себя как собака, которая в конце концов привыкла к жестокому обращению хозяина и, несмотря на все придирки, все равно пытается добиться его ласки. Он больше не мог ненавидеть кого бы то ни было. Даже Гианни и его компанию, пустивших его жизнь под откос. Они всего лишь пытались спасти свою шкуру. Разве не самое нормальное желание для этого низменного мира? Спасти свою шкуру… даже если его собственная шкура сейчас ничего и не стоит.
Брайан сделал усилие, чтобы еще выпрямиться. Его тело казалось ему гораздо крупнее, чем на самом деле. Как будто кто-то ради забавы растянул ему все части тела, пока он спал.
Его взгляд скользнул до самого пола. Наверно, он должен был ужаснуться, но воспринял свою левую ступню всего лишь как странное утолщение на конце ноги.
Эта штука не могла иметь к нему отношения. Это было почти комично.
Ступня увеличилась почти вдвое. Там больше не было ни костей, ни вен, выходящих на поверхность. Можно подумать, что это резиновая нога, будто у куклы, — что-то бесформенное, розоватое, в ровной натянутой коже.
Он чуть задержал дыхание, чтобы собраться с мыслями.
— Вы видели мою ногу?
Его удивило полное отсутствие паники в своем голосе. Как он может быть таким равнодушным и покорным? Почему он сейчас не орет?
— Вы сами сделали себе хуже.
— Меня нужно отправить в больницу. Мне нехорошо…
Мадам Вассер даже не пошевелилась и удовольствовалась тем, что чуть покосилась в его сторону.
— Не драматизируйте.
— Я вас очень прошу, мне нужна помощь.
Умолять ее… Может быть, тогда она наконец уступит…
— Я вам только что сделала инъекцию кортизона. Не беспокойтесь, в конце концов вы поправитесь. У вас всего-навсего вывих.
Он никогда не видел, как выглядит вывихнутая лодыжка, но не мог поверить, что то, что в данный момент было у него перед глазами, представляло собой этап на пути к выздоровлению. Что с ним произойдет, если он надолго останется без медицинской помощи? А если в ногу попадет инфекция? И он сгниет прямо здесь?
Его нога совсем ничего не ощущала, и это, без сомнения, было плохим знаком. Из любопытства он попытался подвигать пальцами. Но они не реагировали на приказы, посылаемые мозгом.
— Кто это был?
— О ком вы говорите?
Он указал на потолок над головой.
— Машина… там, наверху…
— Да это… Один незваный гость.
— Что?
— Человек, у которого не было никакой причины к нам приезжать. Я от него отделалась.
«Отделалась»? Брайан нервно сглотнул. Что она имела в виду? Он вспомнил, что подумал о ней чуть раньше: «Кто знает, на что она будет способна, если почувствует себя в опасности или запаникует?» Поэтому он предпочел не настаивать.
Его взгляд снова упал на потолок. Брайан чувствовал себя одиноким, безнадежно одиноким. Его охватила совершенно идиотская ностальгия. Он снова увидел себя в семейной квартире социального района[31]
31
Социальное жилье, сдаваемое по низким арендным ценам государственными органами или частными лицами при финансировании государства.
[Закрыть] с родителями и братьями. Теперь это несимпатичное жилье казалось ему недостижимой мечтой, потерянным раем.
На него беспорядочной толпой нахлынули обыденные, но такие утешительные сейчас воспоминания. Пиво, которое они потягивали в первые теплые дни в крохотном жалком дворике позади дома, куда выходило окно кухни…
Их бесконечные громкие перебранки по всякому поводу, которые заканчивались тем, что соседи с первого этажа принимались возмущаться: «Эй, деревня! Дождетесь, будут у вас проблемы…»
Новой год, проведенный в семье у синтетической елки… Каждый год его мать готовила на праздничный ужин свой знаменитый запеченный окорок: слишком тяжелый, слишком сухой, слишком сытный. Он так и не узнал, откуда взялась эта проклятая традиция. Почему бы не приготовить индейку, или фаршированного каплуна, или еще что-нибудь в таком духе вроде того, что он видел в телефильмах? Или почти такие же блюда.
Брайан попытался сосредоточиться на этих мыслях, но гнетущая атмосфера погреба быстро вернула его к состоянию обессиленного узника.
Он все бы отдал, лишь бы вернуться в прошлое, уйти… что? Хоть на несколько дней… Опа! Маленькое путешествие во времени… сложить вещички и уйти, никому ничего не сказав, без лишнего шума… И угораздило же его здесь оказаться! Но что толку себя упрекать? Нет, правда, как он мог хоть что-нибудь такое заподозрить? Невозможно и представить себе ничего безобиднее этих двух стариков…
Семья… И почему он о них раньше не подумал? А ведь это мысль… да, идея, которая вполне может сработать… В конце концов, под лежачий камень вода не течет. Пословица, конечно, глупая, но все так и есть…
— Подумайте о своей дочери, мадам Вассер.
Ее взгляд изменился. Неужели все оказалось так просто?
— Не говорите о моей дочери!
— Так ведь она… Почти моего возраста, правильно? А представьте себе, что ее кто-то где-то запер… Что бы вы почувствовали, узнав такую новость? Готов поспорить, вы были бы в отчаянии.
Никакого ответа. Но взгляд ее вдруг сделался задумчивым, почти оскорбленным.
— Разве вы не были бы готовы на все, лишь бы ее освободить? Разве вы не отдали бы за это все, чем обладаете в жизни?
Она покачала головой, будто отказываясь это слышать.
— Такого не может произойти.
Он окинул взглядом свое истерзанное тело, ногу, раздувшуюся, будто воздушный шарик.
— Но со мной-то произошло. Почему с ней не может?
В свете неоновых ламп лицо мадам Вассер выглядело как-то болезненно. Зеленоватая бледность его явно не украшала.
— Я думала, что вы поняли, за все это время…
— Понял что?
Она так быстро закрыла лицо руками, что он подумал, что она расплакалась. Но когда ее лицо снова появилось перед ним, на нем не было и следа слез. Напротив, выражение ее лица было таким же спокойным и даже чуть более решительным. Она медленно направилась к двери.
— Камилла оставила нас, Людовик.
Ее слова немного заглушил пронзительный скрип решетки, и Брайану показалось, что он плохо расслышал.
— Это как — «оставила»?
— Наша дочь мертва, Людовик. Сейчас у нас есть только вы…
Брайан закрыл глаза. По всему его телу пробежала дрожь.
В мозгу его вспыхнула одна-единственная мысль: «Я никогда не выйду отсюда живым».
Часть третья
Матильда
1
Париж.
За одиннадцать месяцев до описанных событий
Persona 2.
Бесформенное лицо, полупрозрачное, будто сделанное из фарфора. Черты его сглаженные. Большие полупрозрачные глаза с подчеркнуто симметричным разрезом. Рот цвета слоновой кости застыл в пространстве и времени.
Издалека перламутровая маска почта сливается с безупречной белизной заднего плана. Чтобы различить ее контуры, нужно находиться в нескольких сантиметрах от полотна.
— Ну, как?
Матильда отошла на шаг, не сводя взгляда с лица вечной юности.
— Не знаю. Я спрашиваю себя, не было ли лучше до этого.
Гина повернула голову к трюм гигантским маскам, повешенным в идеально ровный ряд.
— До чего? — вздохнула она. — Все возможные сочетания уже перепробованы!
Матильда опустила руки на бедра в позе, выражающей сомнение.
— Персона 2. Тот, кто сразу же притягивает взгляд. Вся эта белизна… В этом есть нечто, вызывающее беспокойство. Ее следовало бы поместить на витрину, а всю остальную серию оставить на стене.
Гина уныло опустила плечи.
— Делай как хочешь. Но Павел будет недоволен. Помнишь, что он тебе сказал?
— А как же: «Особенно не рррразлучать первую серию. Это не картина, дамы, это тррриптих!»
Подняв глаза к потолку, Гина прыснула со смеху.
— Как хорошо ты изображаешь его русский акцент! Так достоверно. Но он снова раскричится.
— Да что ему надо, в конце-то концов? Чтобы его картины продавались, так? Здесь ему галерея, а не музей. Недоволен — пускай идет куда-нибудь в другое место.
Идти в другое место, легко сказать… если и был художник, которого они не могли позволить себе потерять, так это Павел. Ему понадобилось всего два года, чтобы стать знаменитостью. Или, как говорится, «растущая ценность рынка». Его картины быстро и хорошо расходились. На новые серии было уже три заявки. Остаться без него казалось равносильным самоубийству.
Рынок… Еще притащить сюда вчерашнюю статью из «Монд». «Художественные галереи: кризис или перемены?» Конечно, это была ежегодная дежурная статья… В течение пятнадцати лет работы она только и слышала, что предсказания Кассандры о грядущем обвале рынка. Но теперь галереи закрывались одна за другой. Открывшиеся недавно не смогли преодолеть роковой период последних трех лет. Что касается остальных, с ними все было не так уж и плохо. Но остаться без Павла…
— Что сегодня с тобой происходит?
— Ничего, — суховато бросила Матильда. — Я делаю свою работу, вот и все.
Гина подошла к ней, снова застегивая костюм мышиного цвета. Этот костюм действительно очарователен… Изящный и в то же время выглядит не слишком чопорно. Хотя у нее нет особой уверенности, что он ей идет.
— Это из-за Камиллы?
— Камилла?
— Расстраиваешься из-за этого обеда? Сколько времени вы уже не виделись?
Матильда сжала зубы. Уж лучше бы она держала язык за зубами. Ну почему Гина так добивается ее откровенности? Впрочем, сожалеть уже поздно. Следовало ожидать, что ей захочется снова поговорить об этом обеде.
— Несколько месяцев… Но не стоит так сгущать краски, мы почти каждую неделю созваниваемся.
«Несколько месяцев…» На самом деле уже почти год. А что касается телефонных разговоров…
— Все наладится, вот увидишь. Ночь темнее всего перед рассветом, ведь так?
Что было хорошо в Гине, так это ее битниковский оптимизм и завершенные формулировки. Во всем она видела положительные стороны. Иногда Матильда даже восхищалась этим качеством. Что касается ее самой, то она была более склонна скорее назвать стакан наполовину пустым, чем наполовину полным.
— Хорошо, значит, я снимаю номер 2?
— Думаю, да. Если только ты не имеешь ничего против.
— В вещах такого рода я тебе доверяю.
Отвлекшись на всю эту историю с триптихом, Матильда забыла предупредить Франсуа о том, что запланировано в полдень. Она пересекла главную комнату галереи и оперлась на край письменного стола. Затем отыскала мобильник под кучей бумаг и набрала эсэмэску:
Я зарезервировала на 12:30. Хотя бы сейчас не опаздывай!
Оставалось надеяться, что Франсуа взял мобильник с собой. Сколько раз ее послания оставались без ответа лишь потому, что муж забывал его в квартире! Иногда его ненависть к новым технологиям выводила ее из себя. Матильда еще помнила, какая растерянная физиономия у него была в Новый год, когда, развернув свой подарок, он обнаружил там смартфон. Франсуа даже не попытался притвориться, будто его это обрадовало. Он только пробурчал: «И что мне с ним делать?»
Положив мобильник в прозрачный стакан на письменном столе, Матильда снова уставилась на три лица, которые продолжали внимательно смотреть на нее с противоположной стены. Нет, такой порядок решительно нехорош. Первоначальная идея была гораздо лучше… Всегда следует доверять первому впечатлению…
Телефон издал сердитое жужжание, будто попавшаяся в сачок пчела. Матильда удивилась, как быстро пришел ответ.
Ок, в 12:30 Cалют, ма!
Недовольно сморщившись, она набрала одним пальцем:
Камилла?
Глупый вопрос… У нее же всего одна дочь.
Новое послание пришло через десять секунд. Как ей удается так быстро печатать на такой крохотной клавиатуре? Не иначе, разница между поколениями…
Сюрприз! Я с папой в его аудитории. Приехала к нему на лекцию к десяти часам, посмотреть, так ли они хороши, как он рассказывает.
Матильда улыбнулась, приложив руку к щеке. Она не верила своим глазам.
Будь умницей! Слушай своего преподавателя!
Телефон завибрировал у нее прямо в руке:
Останусь на самом последнем ряду амфитеатра, чтобы морально не давить на него.
Как она сумела наставить этих забавных человечков в конце эсэмэски? Надо будет ее спросить. Это, без сомнения, вызвало бы резкую критику со стороны Франсуа. А ведь он мог бы разрядить обстановку.
В то самое мгновение, когда Матильда отправляла последнюю эсэмэску «до скорой встречи», звякнул дверной колокольчик.
Вошел мужчина. На вид лет сорока, роста скорее маленького, с трехдневной щетиной и растрепанными волосами. Его впечатляющий многослойный наряд был совершенно не по сезону: рубашка, жилет, пиджак, пальто… Вот и пойми, что у некоторых иногда происходит в голове!
— Здравствуйте! — сдержанно произнесла Матильда.
Повернувшись к ней, мужчина едва кивнул — в духе высокомерных минималистов, от которых не жди ничего хорошего. Таких Матильда старалась обходить десятой дорогой: навязчивые и надоедливые зануды. Подобных субъектов она сразу чуяла. А точнее, за время работы в галерее научилась разбираться в людях. Клиенты, которые случайно толкают дверь галереи, побуждаемые непонятной силой, секрет которой она так и не смогла разгадать. Такие по три часа с презрительным видом разгуливают среди картин, потом задают целую кучу вопросов, испытывают ваше терпение, безо всякого стыда кичатся омерзительным невежеством, вызывая тошноту своим бескультурьем. Эти «напыщенные кретины» принадлежали к той категории, к которой Матильда испытывала самое большое омерзение: треплют вам нервы, а потом уходят так же, как и появились. Самые докучливые приставалы на свете!
Уголком глаза Матильда следила за ним, делая вид, будто перебирает на столе папки с документами. Пройдя два или три раза перед лицами, незнакомец исчез за центральной стенкой.
Да где же Гина? Она лучше ее справлялась с такого рода ситуациями. Ангельское терпение, не то что у нее…
Пару минут спустя мужчина снова появился перед ней и продолжил свой променад перед тремя портретами.
Матильда вышла из-за письменного стола. Что ж, на войне как на войне…
— Я могу вам помочь?
Едва обернувшись к ней, он, приняв озадаченный вид, засунул руки в карманы зимнего пальто.
— Гм… А что здесь изображено?
Матильда украдкой вздохнула. «А вы как думаете? Два глаза, один нос, один рот…»
— Это лица, месье…
Нагнувшись вперед, мужчина театрально зажмурился.
— А это название: PERSONA?
— Это латинское слово, которое означает «маска».
— А я думал, что это лица.
— Это маски-лица. Эти портреты очищены от плоти, от всего земного и личного. И поэтому они похожи на маски. Слово persona можно истолковать и как «персона», и как «персонаж». Здесь мы сталкиваемся с причудливой игрой слов.
На полном автомате Матильда принялась рассказывать ему текст, который вместе в Гиной написала для каталога.
— Забавная мысль. Нескладные они какие-то, верно?
— Художник старается вызвать у зрителя чувство дискомфорта, поставить перед ним обобщенный человеческий образ, нечто вроде зеркала, в котором любой может увидеть свое отражение.
Матильда не могла удержаться. Как только перед ней появлялся какой-то тупица, она, вместо того чтобы закруглить разговор, принималась что-то доказывать. Чего ради? Он ее даже и не слушает.
— А ничего более классического у вас нет?
— «Более классического»? Вы в галерее современного искусства, месье. Если вам нужны натюрморты и морские пейзажи, то вы ошиблись местом!
Потеряв терпение, она уже собиралась развернуться и уйти, когда, непонятно откуда появившись, к ним подошла Гина:
— Месье, могу я сообщить вам некоторые дополнительные сведения?
Облегченно вздохнув, она ушла, покосившись перед этим на свою компаньонку и кончиками губ беззвучно сказав ей «спасибо».
Матильда посмотрела на часы. 11:30.
Выйти в полдень. Нет, даже еще раньше. Она всегда предпочитала приходить немного заранее. Чтобы было время выбрать место, устроиться, поразмышлять о первых словах, которые она произнесет. А может быть, лучше наоборот — импровизировать и позволить событиям происходить своим порядком. Там видно будет. Вызвать такси… Но почему бы не пойти пешком? Так быстрее и гораздо приятнее. Весь день сидеть взаперти — такое в конце концов начинает действовать на нервы…
По крайней мере, вопрос с расположением картин улажен, и она может отчитаться о проделанной работе. Матильда обещала себе углубиться в это занятие в утренние часы, но ей совершенно об этом не думалось. Сначала завтрак. Оставить эту неприятную обязанность на потом. В конце концов, пускай Гина тоже поломает над этим голову. Почему все время именно ей приходится принимать неприятные решения?
Ах, Гина… Матильда ее очень любила — от нее исходила такая свежесть и непосредственность, что это даже немного вызывало зависть, несмотря на то что за шесть лет сотрудничества они стали настоящими подругами. Они вдвоем владели этой галереей, но у Матильды всегда складывалось впечатление, что она «главная», как говорят мальчишки на перемене. А значит, она может отделаться от неудобного вопроса.
Снова дверной колокольчик.
Матильда подняла глаза.
Гина неподвижно стояла, положив руку на хромированную ручку двери, которую она, судя по всему, не собиралась закрывать за собой.
Что за странное выражение лица… Почти скорбь…
Почему она не заходит? И где пачка сигарет, которые она собиралась купить? Эта ее дурная привычка… Сколько раз она собиралась бросить? А сколько продержалась в прошлом месяце? Три дня?
— Я была напротив… в кафе. Все смотрели телевизор… Матильда, тебе нужно это увидеть!
В пивной было много народа. Слишком много. Это впечатление усиливалось еще и тем, что большинство из присутствующих стояло: плотная толпа, занимающая все пространство. Но самое странное было в другом: казалось, все двигаются одновременно, будто направляемые невидимым дирижером. Все не отрываясь смотрели на большой плазменный экран в конце коридора. Несколько самых невосприимчивых не желали следовать общей партитуре: они переводили взгляд с телевизора на экран своего мобильника и обратно, впрочем, ничего не пропуская из последних телеграмм, приходивших в студию.
Две женщины продолжали разрезать людскую массу, двигаясь зигзагами между столов, прокладывая себе путь локтями и плечами. «Извините», «Дайте пройти», но никто не обращал на это внимания. Матильде было страшно. Страшно было смотреть на сцены, которые разворачивались на экране, — она не особенно хотела на них смотреть, но в голове еще звучали слова Гины… в панике она перешла улицу под рассерженные гудки автомобилей. Вызывали страх люди, столпившиеся в коридоре — преимущественно мужчины — и все как один наклонившиеся вперед, к телевизору, неясный шум голосов, который еще больше щекотал нервы, все эти замечания «снова теракт», «это все исламисты», заглушавшие голос диктора.
— Да замолчите же, ради бога!
Это сказала Гина? Да, она широко размахивала руками, призывая к тишине. Без сомнения, звук был поставлен на максимальную громкость, но уши у Матильды еще не настолько привыкли, чтобы ясно улавливать его. Новости одновременно передавались бегущей строкой внизу экрана, но с того места, где она находилась, да еще и без очков, она не могла их прочитать. Следовательно, оставались только картинки. Богато украшенный каменный фасад университета, который она сразу узнала и который теперь казался ей немного ненастоящим, ворота, кованая железная решетка — сколько времени она туда не заходила? Все это постепенно отдалилось, и широким планом возник целый район, заполненный полицией, пожарными машинами, «Скорой помощью», скоплением корреспондентов и просто любопытных, которых оттесняли к краям площади.
Журналист что-то говорил в заслоняющий ему почти половину лица желтый микрофон с эмблемой телеканала. Он кивал, придерживая пальцем невидимый наушник. Изо рта его не вылетало ни звука. Возвращение в студию. «Думаю, у нас проблема со связью…» Вокруг нее все с новой силой принялись комментировать происходящее. Ну вот, связь восстановилась.
«Как я вам уже говорил, в настоящий момент нам известно очень мало относительно точных обстоятельств этой драмы. Согласно первым свидетельствам, неизвестный вошел в здание университета около 10:30 и произвел несколько выстрелов по студентам, находящимся в холле, а затем направился на другие этажи. Из полицейских источников мы знаем, что виновный в этой стрельбе обнаружен мертвым. Невозможно сказать, был ли он застрелен сотрудниками BRI[33]
33
BRI (la Brigade de recherche et d’intervention) — бригада розыска и быстрого реагирования.
[Закрыть], которые заняли боевые позиции в здании, или покончил с собой. Во всяком случае, имеется „значительное количество жертв“, как сказал мне один из полицейских перед самой передачей. Говорят, что к настоящему моменту насчитывается уже шесть убитых и около десятка раненых, некоторые из которых находятся в критическом состоянии. Итак, вы легко можете себе представить, какими чувствами охвачены студенты и сотрудники университета, эвакуированные с места происшествия. Многие из них плачут, совершенно потрясенные, еще не в силах понять, что произошло…»
В ушах Матильды послышалось жужжание. Ее охватило сильнейшее чувство беспомощности. Ей захотелось опереться о стойку, но она заметила, что за это время, перемещаясь вместе с остальными, отошла от нее достаточно далеко. К счастью, Гина оказалась рядом.
— 10:30, он ведь так сказал?
С видом побитой собаки Гина покачала головой.
— Что?
— Нет, ничего.
Матильда попыталась снова собраться с мыслями. Эсэмэска от Камиллы… Она сунула руку в карман. Вот дура! Что она написала? «Я с папой, на его десятичасовой лекции…» В этом она была почти уверена… 10 часов… Значит, когда этот сумасшедший вошел, они должны были находиться в амфитеатре. В укрытии? По крайней мере, они не шатались по коридорам.
— Дай мне телефон!
Гина так и стояла перед ней с глупым видом, а затем начала лихорадочно шарить в своей сумочке.
— Конечно. Держи.
Ее пальцы дрожали. Номер Франсуа? Она колебалась. 0617…
А потом? Соберись хоть немного!
Механическая память сделала свое дело, и Матильда машинально набрала номер. Бесконечные гудки, которые она едва слышала из-за царящего вокруг шума.
«Здравствуйте, вы позвонили на номер…»
Почему же он не отвечает? И почему он сам ей не позвонил? Может быть, он как раз сейчас ей и звонит… И как она могла забыть там телефон? Надо вернуться за ним в галерею. Нет, сначала позвонить Камилле… Она постоянно на связи, как большинство молодежи в ее возрасте.
На этот раз Матильде было не трудно набрать номер: она знала его наизусть.
Три звонка.
Затем голос Камиллы. И правда, она.
Господи, спасибо тебе!
— Дорогая, это мама, я…
«…в данный момент вне зоны действия сети, но если вы хотите оставить сообщение…»
Ее автоответчик. Всего лишь звукозапись.
Матильда не решалась разъединить вызов, а затем решила дождаться короткого гудка в конце сообщения.
Гина бросала на нее вопросительные взгляды, но Матильда в ответ только отрицательно трясла головой.
— Камилла, это мама. Я перед телевизором… Как вы там? Пожалуйста, позвони мне и скажи, что все хорошо. Целую тебя…
Матильда разъединила вызов. Ей было трудно дышать. Ее взгляд блуждал по залу. Толпа вокруг нее казалась все более плотной и гнетущей. Матильде было жарко, слишком жарко, а от сильного запаха кофе сердце начало учащенно биться.
— Мне нужно идти. Надо вернуться в галерею.
Гина схватила ее за руку, как будто хотела поддержать.
— Я иду с тобой!
Бесполезно терять время, объясняя, что сейчас ей хотелось бы побыть одной:
— Ладно.
Чтобы добраться до двери пивной, им пришлось снова протолкнуться через толпу. Оказавшись на улице, Матильда глубоко вдохнула свежий воздух, который ее немного успокоил.
Какая-то парочка, идущая навстречу, нечаянно толкнула ее. Каблуки Матильды заскользили по тротуару, и она сохранила равновесие, схватившись за витрину кафе.
— Все хорошо? Мне очень жаль, — извинилась девушка, наклоняясь к ней.
Не произнеся ни слова, Матильда успокаивающе махнула рукой, чтобы только парочка ушла и оставила ее в покое.
Подняв взгляд, она увидела свое отражение в стекле. Смотреть страшно.
Спустившись с тротуара, Гина ловила такси.
— Матильда, поспеши!
Оторвав руку от стекла, Матильда сделала несколько неуверенных шагов. Короткое облегчение, которое она испытала, моментально испарилось.
