Текст книги "Безвинная"

Автор книги: Гейл Кэрригер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

— Сейчас об этом знают лишь немногие, — снова заговорила Лоренс, — но я вас очень ценю, месье Вассер, и хочу, чтобы вы были в курсе дела.

Франсуа был действительно смущен тем доверием и привязанностью, которые она ему продемонстрировала. Новая манера Матильды держаться от него на расстоянии… ее слепота… Эти ее непонятные невысказанные отношения с Людовиком… Он чувствовал себя ужасающе одиноким в своем доме. Отставленным в сторону.

— Спасибо. Вот увидите, Лоренс, стать родителями — значит открыть для себя источник самой большой радости…

При других обстоятельствах Франсуа почувствовал бы стыд, что отделался такой банальной и слащавой фразой. Но, пребывая во власти воспоминаний о Камилле, он произнес эти слова со всей возможной искренностью. Правда, при этом мысленно добавив: «И самых больших трудностей…»

20

На следующее утро Франсуа получил электронное письмо от издательского дома, где он опубликовал в коллективном труде свою статью и даже из любопытства не стал ее перечитывать. Ему предлагалось принять участие в работе на тему «Правосудие сеньора в Средние века».

Объем тридцать тысяч печатных знаков. Прислать на этот же адрес через шесть недель.

Он согласился. Даже не подумав как следует. Только чтобы покончить с этой бездеятельностью. Чтобы прекратить наконец все время думать о Людовике.

Матильда одобрительно отнеслась к тому, что Франсуа с увлечением погрузился в проект. Горячность, с которой она это выразила, оказала ему моральную поддержку. Но луч солнца слишком быстро скрылся за тучами недоверия. А что, если она просто воспользовалась ситуацией, чтобы иметь свободу действий? Чтобы посвящать все время отношениям со своим сообщником Людовиком?

Тем не менее он принялся работать без отдыха и на четыре-пять часов в день запирался у себя в кабинете, чего не делал с того самого дня, как они поселились в Бретани. Франсуа мог бы просто переработать несколько хорошо обкатанных курсов, которые хранились у него в архивах. Но он предпочел начать все с нуля и с головой погрузиться в первоисточники.

Он снова обрел привычки, свойственные предыдущей жизни. Он писал от руки бледными чернилами на больших листах формата А3, что позволяло свободно делать поправки и добавления к тексту.

К нему быстро вернулось удовольствие от самого процесса письма. Будучи не особенно стеснен во времени, он для развлечения составил несколько вариантов своей статьи: один нейтральный и лаконичный, отвечающий ожиданиям издателя, другой более субъективный, лишенный всякой скованности и наполненный немного смешными лирическими порывами. Франсуа прогуливался по кабинету и громко читал свои тексты, будто для невидимого собеседника, который, устроившись в глубоком кресле, мог согласиться с ним или, наоборот, возразить.

Статью он закончил за десять дней и чувствовал себя полностью вымотанным, но в то же время умиротворенным. Франсуа снова ощутил удовлетворение от выполненной работы и возбуждение от интеллектуальных усилий.

Внутри его что-то медленно изменялось.

На горизонте открывалось окно.

Франсуа должен был признать, что речь идет не о том, чтобы вернуться на свою университетскую кафедру. После испытания, которое он перенес, трудовая медицинская комиссия не была особенно требовательной. С посттравматическим стрессом и серьезным пожизненным ограничением трудоспособности он мог бы легко дождаться пенсионного возраста. Но в первый раз, несмотря на то что эта мысль только слегка затронула его сознание, Франсуа смутно представлял себе, как сможет восстановить свой прежний образ жизни.

Да, они могли бы оставить уединенную жизнь, которая уже начала угнетать их. Матильда вернулась бы в свою галерею, он — к своим студентам и научным исследованиям, так и оставшимся незаконченными… Они оба снова получили бы признание и постарались забыть все, что произошло.

И Людовик исчез бы из их жизни. Навсегда.

Несколько раз он пытался заговорить об этом с Матильдой. Утром, когда Людовик еще не пришел в кухню, вечером, когда они наконец остались наедине… Он должен разорвать этот порочный круг, отделаться от печальных воспоминаний, служивших его единственной пищей для ума. У них двоих еще может быть будущее.

Но всякий раз его решительность успевала зачахнуть, а смелость куда-то улетучивалась. «Завтра, — говорил он себе. — Я поговорю с ней об этом завтра».

Сидя один в своем кабинете, он начал совсем по-другому думать о Камилле. Его недавний разговор с Лоренс не прошел бесследно. Он откопал на этажерке семейный альбом — насколько он знал, единственный, который они взяли с собой в этот дом. Впрочем, они никогда не были особыми поклонниками фотографий, и все воспоминания о детстве дочери помещались в двух или трех альбомах.

Потом он завел привычку перелистывать альбом каждый день, отныне обращая внимание только на счастливые случаи, свидетельством которых и служили эти фотографии. Как если бы его память ограничивалась четко очерченным периодом времени.

Перед его глазами образы, извлеченные из прошлого, снова обретали жизнь.

Камилле три года, она строит замки и копает в песке ямки красной лопаткой. Может быть, это пляж Валь-Андре. Или, скорее всего, Ле Сабль д’Ор, если принять во внимание сосны на заднем плане снимка.

Прошло уже двадцать лет… Никогда бы не подумал.

Камилла учится ездить на велосипеде, на голове у девочки шлем, который ей велик. Глаза у нее покраснели, но на лице ясно читается упорство, даже упрямство. Судя по всему, она запечатлена после жестокого падения. Франсуа представил себе, как она сразу же снова села в седло, чтобы взять реванш. В этом она была вся. Боевая. Строптивая. Всегда готовая бросить вызов трудностям, которые встретятся ей на пути. Он даже вспоминал, что после одного такого падения она сломала себе зуб.

Снова она: два или три года спустя, в их парижской квартире. Одетая в передник, она покрывает холст разноцветными мазками, щека и руки все в краске. Рядом Матильда, которая учит ее правильно держать кисточку.

На тех редких фото, где появлялся он сам, Франсуа выглядел на удивление молодым и худощавым. Тогда он носил бороду и очки, которые теперь считал до ужаса старомодными. А ведь это действительно он… или скорее другой он, его alter ego[17] 17
  Другой я (лат.).


[Закрыть], давно исчезнувший образ, который для него был еще невыносимее, чем тот, что он, несмотря на все усилия, иногда видел в зеркале.

Когда же он перешел эту границу? В какое мгновение стал таким, как сейчас? Или эти перемены в нем совершились незаметно, капля за каплей? Если только все не рухнуло в один момент за десять месяцев до того, в том амфитеатре, где его постиг удар судьбы. Резко, без всякого перехода, будто листья на дереве, которые за одну ночь из зеленых делаются красными, заставляя вас осознать, что лето уступило место осени.

Перед тем как выйти из кабинета, Франсуа старательно убирал альбом на место, опасаясь, как бы Матильда случайно не заявилась в кабинет. Впрочем, однажды вечером он забыл альбом на кресле. Он оставил его открытым на той странице, где Камилле восемь лет. В тот день она получила полный набор волшебника: коробку с двойным дном, шляпу, волшебную палочку, платки и шарики…

Франсуа спросил себя, не было ли это в конечном итоге сделано специально. А может быть, он в глубине души надеялся, что Матильда краем глаза увидит его, войдя в библиотеку. Чтобы подтолкнуть ее. Поторопить.

С тех пор как Людовик поселился у них, они никогда не говорили о Камилле, даже не упоминали ее имени. Так же как они никогда не говорили о той стрельбе.

Между ними установилось томительное молчание.

С тех пор он решил постоянно оставлять альбом на своем рабочем столе, открытым на одной и той же странице.

Однажды в воскресенье, проснувшись раньше Матильды и случайно посмотрев на календарь, приколотый на стене кухни, он заметил, что все субботы марта помечены голубыми крестиками.

Держа в руке стакан апельсинового сока, он спросил себя, что могут обозначать эти пометки. В конце концов эта глупость начала раздражать его, будто зернышко, застрявшее в зубах. Сняв календарь со стены, он отогнул листок, чтобы вернуться к предыдущему месяцу.

Матильда начала царапать крестики начиная с субботы 7 февраля. Что же такого особенного произошло в тот день? Франсуа перебрал в памяти последние недели.

Суббота, 7 февраля… День, когда… день, когда Людовик поселился у них в пристройке. Франсуа с трудом мог этому поверить. Вот уже шесть недель, как этот молодой человек живет у них…

Но еще труднее ему было понять, почему же Матильда так методично считает дни со времени его заселения. И что каждую неделю она будто по-своему празднует этот странный юбилей.

Сколько же времени все это еще продлится? Неужели он вечно будет пленником этой жизни втроем? Каждое утро Франсуа надевал свою маску, притворялся, будто находится в хорошем расположении духа, старательно и убедительно играя роль, которую ему назначили.

Дни следовали один за другим. Сонные и однообразные. До того самого дня в конце марта, когда Матильда вошла в дом.

Устроившись на кушетке в гостиной, Франсуа в последний раз перечитывал свою статью перед тем, как отослать ее издателю. Он был доволен собой. Конечно, можно было бы сделать еще несколько незначительных поправок… но нет… лучше все оставить как есть.

Он точно не знал, что именно заставило его поднять на нее взгляд. Может быть, потому, что она вошла непривычно тихо. А может быть, ее шаги как-то по-другому звучали на керамических плитках пола. Или, может быть, предчувствие…

Лицо Матильды было мертвенно-бледным. Взгляд ее блуждал в пустоте, и Франсуа даже подумал, что она вряд ли заметила его присутствие в комнате.

— Что случилось?

Услышав его, она перестала бесцельно бродить по комнате и потрясла головой. Затем она бросила на него растерянный взгляд.

— Он уезжает, — прошептала она.

Так как его ум еще был занят статьей, Франсуа недоуменно нахмурился:

— Что значит «он уезжает»?

— Людовик… Он уходит. Он покидает нас.

Франсуа положил на низкий столик авторучку и исписанные от руки листы бумаги. Не поверив услышанному, он несколько раз мысленно повторил эту фразу.

«Он уходит. Он покидает нас».

— Это он сам так сказал?

— Я зашла к нему… Он работал… И сказал мне: «Еще два-три дня, и все будет закончено. А потом я оставлю вас в покое. Я уйду».

Единственное, что испытал Франсуа, было чувство освобождения. Казалось, комната начала вращаться вокруг него. Но внутренний голос прошептал ему, что все это не может закончиться так просто.

21

Лонжер окутала тяжелая тишина.

Франсуа понадобилось несколько минут, чтобы осознать всю значительность этой новости. Матильда сидела рядом с ним на кушетке, лицо ее было бледным и отрешенным: новость стала для нее настоящим ударом. Пересказанные ею подробности их разговора не оставили места для сомнений. Людовик выразился предельно ясно. Он уходит. Он был совершенно серьезен.

В последние недели вся их жизнь крутилась вокруг него. Франсуа не мог себе представить, что тот может уйти так же просто, как и пришел. Ему очень хотелось бы прервать это тягостное молчание, но слов не находилось.

— Тебе надо кое-что сделать, — наконец сказала Матильда, кладя руку ему на колено.

Физический контакт стал у них таким редким явлением, что Франсуа непроизвольно едва не отстранился и, чтобы прийти в себя, покрутил в руках очки для чтения.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Работы почти закончены. У Людовика больше нет причины оставаться здесь. С самого начала все было яснее ясного.

Матильда резко убрала руку, как если бы она поняла, что ошиблась, рассчитывая, что он со всем безропотно согласится.

— Но… он же нам оказал столько услуг! Мы нуждаемся в нем. Мы могли бы просто пользоваться его услугами несколько часов в неделю. И это не помешало бы ему работать еще где-нибудь.

Франсуа в замешательстве покачал головой, но Матильда снова взялась за свое:

— И кто теперь будет заниматься садом? Конечно, не ты, с твоей ногой.

— В конце концов, не такая уж неразрешимая задача: наймем садовника!

В этом разговоре он увидел своего рода горькую иронию. Их роли поменялись. Разве не он еще недавно не допускал и мысли, чтобы «работник со стороны» занимался его владениями?

Несмотря на свое подавленное состояние, она, должно быть, поняла, что до сих пор говорила бессвязно и не выдвинула ни одного аргумента.

— Ты должен поговорить с ним, Франсуа.

— И что мне ему сказать?

— То, что я тебе только что сказала, но своими словами. Когда хочешь, ты бываешь настолько убедителен…

Это замечание он даже не подумал принять как комплимент. Прилагательное «убедительный» прозвучало в его ушах как «манипулятор». Франсуа мог быть очень искусным в обращении со словами, но Людовик ускользал, будто песок между пальцами. Не говоря уже о том, что у него не имелось ни малейшего желания, чтобы молодой человек изменил свои планы.

— Ты мог бы объяснить ему, что его ничего не торопит, что у нас никогда не было намерения выставить его за дверь, когда работы будут закончены. Без сомнения, он вообразил, что мы хотим отделаться от него, как только работы будут закончены. И это — всего лишь огромное недоразумение.

Франсуа почувствовал, что его сердце забилось быстрее. А если Матильда права? Если и правда речь идет о громадной ошибке? Все, что касается Людовика, принимает в ее глазах такие размеры, что она вполне могла преувеличить сказанное им. Если, конечно, все это не является с ее стороны лишь шуткой…

— Матильда, он же нас предупредил с самого первого дня. Он любит путешествовать и чувствовать себя свободным. Помнишь, он нам все так и сказал. У нас он уже живет почти два месяца. Этому парню всего лишь двадцать лет и…

Он поколебался.

— Насколько я знаю, мы ему не родители.

Матильда сжала колени, будто разобиженный ребенок. Франсуа понял, что зашел слишком далеко. Разве была необходимость говорить настолько прямо? Так недвусмысленно упрекать ее, что окружила этого молодого человека материнскими заботами?

Нет, ему давно следовало сказать все как есть. Людовик им не «сын понарошку». У них единственная дочь — Камилла, существование которой Матильда с некоторых пор отрицает, но ее место вовсе не свободно. Людовик для них навсегда останется посторонним человеком. Парень с темным прошлым и непредсказуемым поведением. Может быть, опасный, даже если изо всех сил стараться закрывать на это глаза.

— Ты так ничего и не сделаешь? — хриплым голосом спросила Матильда.

Чем он сейчас рискует? В то время как разговор с Людовиком, по крайней мере, позволит ему удостовериться, что здесь нет никаких недоразумений. И что он не готовит им ничего плохого…

— Хорошо, если ты хочешь, я пойду и поговорю с ним. Но я тебе ничего не обещаю. Он достаточно взрослый, чтобы самому решать, что ему делать.

Стоя на коленях в углу комнаты, Людовик изо всех сил колотил молотком по плинтусам, чтобы установить их вниз у деревянных панелей.

— Все хорошо?

Он повернулся и, несмотря на холод, царящий в помещении, вытер несколько капель пота, вытекших из-под банданы, низко надвинутой на лоб.

— Я устроил настоящий тарарам этим молотком! Ну как, вам нравится?

Франсуа рассеянно взглянул на белые плинтусы, и правда хорошо поставленные.

— Безукоризненно, как и всегда.

В его голосе не было ни капли иронии. Все, что делал Людовик, было безукоризненно. Этот парень был невероятно талантлив по части ручного труда.

— Стало быть, работы приближаются к концу?

Отложив в сторону молоток, Людовик поднялся на ноги с проворством, которое вызвало у Франсуа некоторую зависть.

— Да, я почти закончил. Остается только докрасить стену, доделать несколько швов, покрыть лаком балки — так, по мелочи. Получилось прекрасное местечко, вы не находите?

Франсуа согласно кивнул.

— А потом? Матильда сказала мне, что вы намереваетесь нас покинуть…

Для него это было редкостью, но Людовик показался ему обеспокоенным. Проведя рукой по волосам, он стянул со лба бандану.

— Мне стоило бы поговорить с вами об этом раньше, но… Я непоседа, месье Вассер, никогда не остаюсь подолгу на одном месте. Я был счастлив сделать эти работы для вас, но мне пора уходить.

— Вам нет необходимости оправдываться…

Кончиком ботинка Людовик постучал по плинтусу, как если бы тот лег не совсем правильно.

— Да, я заметил, что мадам Вассер расстроена. Вы столько всего сделали для меня. Я никогда не смог бы вас отблагодарить за все это.

В это мгновение он показался Франсуа абсолютно безвредным. Людовик имел такой искренний вид, был так расстроен, что огорчил Матильду. И в то же время надо было выполнить обещание, данное жене.

— Знаете, ничто не заставляет вас уезжать сразу же, как только работы будут закончены. Вы можете остаться еще ненадолго, есть еще время передумать… Это помещение свободно.

Людовик оперся о некрашеную стену.

— Спасибо, но я уже принял решение. Ведь сегодня четверг, да?

— Да, верно.

— Я бы предпочел уехать в понедельник. Три дня… этого как раз должно хватить, чтобы все доделать.

— Ну, раз вы так говорите… И куда вы намерены отправиться?

Людовик издал лукавый смешок.

— Пока что у меня на этот счет нет никаких мыслей. Посмотрим. Да и какая разница, куда двигаться?

В это мгновение Франсуа почувствовал, как у него непонятно почему кольнуло в сердце. Возможно, это были угрызения совести, что слишком сурово судил этого парня, был несправедлив по отношению к нему и позволил себе мелочное, скаредное поведение.

А скорее всего, потому, что именно в этот момент он охотно поменялся бы местами с этим молодым человеком. Не иметь никаких ограничений. Испытать вкус наивной беззаботности. Знать, что у тебя впереди еще вся жизнь, даже если она никуда конкретно не ведет.

До самого вечера четверга Матильда оставалась грустной и встревоженной. Франсуа не мог отделаться от неприятного впечатления, что она сердится на него за то, что не смог удержать Людовика. Даже хуже того: она считает, что именно он несет ответственность за его отъезд.

Он как мог попробовал успокоиться, но ничего хорошего из этого не получилось. В конце концов Матильда согласилась и примирилась с решением Людовика.

Не желая выносить молчаливые упреки жены, Франсуа предпочел закрыться у себя в кабинете. Работал он мало, озадаченный развитием событий и развязкой, которая была слишком хороша, чтобы оказаться правдой.

Пожаловавшись на мигрень, Матильда ушла спать, едва закончился ужин. Франсуа же засиделся до поздней ночи.

На следующее утро вопреки всем ожиданиям Матильда казалась совсем другой женщиной. Ночь полностью изменила ее. Когда Франсуа вошел в кухню, она уже приготовила обильный завтрак и, напевая, варила кофе.

— Все хорошо? — осторожно поинтересовался он.

Повернув к нему голову, она улыбнулась из-за плеча.

— Я хорошо выспалась и теперь прекрасно себя чувствую.

— Тем лучше, — сказал он, усаживаясь за стол.

— В этом доме пахнет затхлостью. Я решила сегодня начать большую весеннюю уборку.

И это оказались не пустые слова. Весь день превратился в нескончаемый марафон. Матильда наводила блеск на мебель, чистила ковры и светильники, натирала воском паркет, развела множество моющих растворов, навела порядок в зимних вещах, занимавших слишком много места…

Сквозь приоткрытую дверь кабинета Франсуа слышал, как она суетится до самого вечера. Без сомнения, ей хотелось погрузиться в работу, чтобы больше не думать о скором отъезде Людовика.

В воскресенье утром она очень рано поехала в город за покупками. Ей захотелось устроить Людовику «незабываемый вечер» и приготовить праздничную еду.

— Мне так хочется доставить ему удовольствие…

Днем Людовик устроил им настоящую экскурсию по уже законченным помещениям, причем он сделал это с таким видом, как будто был собственником жилья, а они двое — возможными покупателями. Он рассказывал с гордостью и воодушевлением, подробно останавливаясь на деталях, которые никто бы не заметил, подробно описывал этапы обновления, которые вызвали у него наибольшие трудности. Под конец Франсуа, подведя итог последней недели работы, даже добавил несколько дополнительных банковских билетов.

Матильда превзошла сама себя. Она приготовила любимое блюдо Людовика — мясной рулет, но с мясом кабана в коньяке. С таким вариантом она еще никогда не экспериментировала.

Людовик снова постарался выглядеть соответственно обстановке — на нем была белая рубашка и темные брюки, правда, в этот раз он не принес букета цветов.

Перед тем как сесть за стол, Матильда захотела сделать фотографию поляроидом, который ей подарили друзья Франсуа на какой-то из дней рождения.

— Как странно, что эти аппараты снова входят в моду, — заметил Людовик, крутя его в руках.

Они никогда раньше им не пользовались, и гость занялся подготовкой: поставил аппарат на низкий столик и выставил таймер. Хихикая, он несколько раз прошелся туда и обратно между столом и кушеткой, что вызвало у них обоих безумный смех. После двух или трех попыток отрегулировать кадр на фотобумаге начали медленно проявляться их лица. Франсуа заметил на снимке замкнутое лицо Матильды, чуть смягченное еле заметной улыбкой.

В начале ужина он высоко поднял свой стакан вина, остальные последовали его примеру.

— За ваше здоровье, Людовик. Желаю вам в будущем всего самого наилучшего.

— Спасибо.

— А вы знаете, почему в Средние века чокались?

Людовик чуть смочил губы в своем стакане с пивом.

— Ни малейшего понятия…

Несмотря на то что Матильда наизусть знала эту историю, он не смог отказать себе в удовольствии ее рассказать.

— Так вот, среди вельмож отравления стали настолько распространены, что ввели обычай пролить немного напитка из своего стакана в стакан соседа, чтобы быть уверенным, что у того нет никаких дурных намерений. Тот, кто этого не делал, тут же попадал под подозрение…

— Вы меня научили хорошей штуке, — смеясь, ответил Людовик.

— Так как у вас пиво, а у нас вино, мы ограничимся тем, что стукнемся нашими стаканами.

Во время всего ужина у Матильды был отсутствующий вид, поэтому Франсуа пришлось одному поддерживать разговор. Он охотно взял на себя эту обязанность и даже выкопал из памяти несколько очень позабавивших Людовика фривольных историй об университетских коллегах. Теперь Франсуа смотрел на молодого человека с куда меньшей суровостью. Он с трудом мог представить себе, что действительно говорит с ним в последний раз и скоро увидит, как тот наконец покинет их дом.

В тот вечер Людовик выпил достаточно много. Не успевал он опустошить одну бутылку пива, как Матильда тут же приносила ему новую. За десертом Франсуа увидел, что молодой человек уже порядком захмелел. Он сделался рассеянным, его слова стали бессвязными и имели мало общего с темой разговора.

Едва откусив пирожного с кремом, он положил салфетку на угол стола и поднялся на ноги.

— Я… прошу прощения, но мне кажется… я не очень хорошо себя чувствую.

Франсуа пожалел, что позволил Матильде наливать ему так много алкоголя. Людовик не собирался уезжать сразу после ужина, но все равно его поведение приводило в замешательство.

— Извините меня… я пойду… в туалет.

Сделав несколько неуверенных шагов, он вроде бы восстановил равновесие, но затем вдруг рухнул на пол. Его голова ударилась о керамические плитки пола, звук падения горестным эхом отдался во всей комнате. Франсуа посмотрел на все это безумным взглядом.

— Людовик!

Вскочив на ноги с быстротой, на которую уже не считал себя способным, он опрокинул стул и уронил на пол вилку с ножом, которые держал в руке.

Волнение было так велико, что Франсуа забыл о боли, которая внезапно появилась в ноге. Лежащее на боку тело было неподвижным и распространяло неприятный запах. Франсуа понадобилось несколько секунд, чтобы заметить, что на его брюках появилось большое пятно мочи.

— Матильда, вызывай «Скорую помощь»!

Но она не вышла из-за стола. Точнее, даже не пошевелилась, как если бы то, что только что произошло у нее на глазах, не было для нее чем-то неожиданным.

Франсуа видел, что она плачет, но на лице ее не было беспокойства. Нет, это было что-то другое. Чувство, которому он сейчас не мог дать определения.

— Матильда, — произнес он. — Что это?..

Это было нечто вроде озарения: внезапно он вспомнил историю, которую рассказал в начале ужина. Несколько капель вина, вылитые в стакан соседа по столу…

Затем взгляд его упал на шеренгу пивных бутылок, выстроившихся у тарелки Людовика.

Он вспомнил, с каким усердием Матильда его потчевала. Все бутылки, которые она приносила, были без крышек…

Вдруг ему все стало ясно.

— О, Франсуа… — сказала Матильда, по щекам которой текли слезы. — Это выше моих сил. Я не могу позволить, чтобы он уехал…