Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

В Щеколдине стояла старая брошенная разоренная кузница. Среди раненых нашлись металлисты, жестянщики, и вскоре заработала «механическая мастерская». Пока что изготовляли железные отопительные печи, ставшие у нас прекрасной ходовой валютой. Мастерская не успевала делать печи и трубы, чтобы удовлетворить крестьянский спрос.

Стали налаживать щеколдинскую кузницу. Отстроили её, отремонтировали. Установили горн. Люди работали буквально не покладая рук, с горячим энтузиазмом, как если бы мы обосновались в Щеколдине всерьёз и надолго. Однако у горна не было мехов. Но ведь они когда-то были? Стали спрашивать наших друзей в Щеколдино. И «Виталёнок» подсказал нам, где спрятаны меха. Бывший кузнец увёз их километров за 30 в Красню. Нарядили туда товарищей. Меха были найдены и доставлены в Щеколдино. В первую очередь решили открыть кузню для ковки лошадей, что было для нас насущной задачей. Но у нас не было каменного угля. Поэтому на первое время пришлось обходиться древесным.

Население с благодарностью встречало наши начинания.

А Шакир, теперь уже совершенно оправившийся, оказался опытным скорняком. Оборудовал хорошо работающую скорняжную мастерскую. Он же создал шерсточесалку.

Наша поликлиника

Выздоравливали раненые, а вместе с этим освобождались и врачи, сёстры. Никто не хотел покидать сработавшийся коллектив. А местное население было совершенно лишено медицинской помощи. Поэтому мы открыли в Щеколдино поликлинику.

Заняли здание пустовавшей школы. Своими мастерами приспособили его под «кабинеты» разных специальностей: зубоврачебный, терапевтический, гинекологический, глазной, хирургический… В каждом кабинете был врач соответствующей специальности, иногда даже с ассистентом. Открыли широкий приём местного населения. Установили минимальную натуроплату за приём: 6 килограммов зерна.

Открытие поликлиники получило широкую огласку в округе. И скоро поликлиника заработала полным ходом. И объективно говоря, надо заметить, что едва ли скоро местное население будет иметь такую поликлинику, с таким подбором высококвалифицированных врачей.

В связи с сокращением работы по лазарету и развернувшейся работой «поликлиники», аптеку перевели в Щеколдино, с вольной продажей и изготовлением лекарств по рецептам наших врачей.

Аптеку разместили в доме моего однофамильца, Лебедева Ивана Витальевича[52]52
  Лебедев Иван Витальевич – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], в народе – «Виталёнка», весёлого, беззаботного, преданного нам человека, замечательного рассказчика-юмориста. Он сам сочинял всевозможные, всегда очень занимательные и смешные рассказы. Это был настоящий народный самородок-талант. Лучшую комнату в доме Иван Витальевич предоставил под аптеку. И аптека у нас получилась очень милая. В Долине набрали склянок с притёртыми пробками, банок с крышками, написали этикетки по латыни и расставили всё по полочкам. «Виталёнок» был отличный плотник.

Аптека одновременно служила хорошим наблюдательным пунктом. Хата «Виталёнка» была крайней и выходила как раз на дорогу, по которой в последнее время шли разрозненные отряды и одиночки побитых под Москвой захватчиков.

Авторитет «поликлиники» и аптеки очень высоко поднялся особенно после такого случая. У бывшего председателя сельсовета заболел сынишка менингитом – воспалением мозга. Болезнь была мучительной. Сам отец и соседи ждали либо рокового исхода, либо выздоровления с последующим уродством. Сульфидин, тогда ещё новый препарат, помог больному стать на ноги совершенно здоровым.

Аптека помогала нашей партийной группе получать ценную информацию.

Молодой врач Лилия или мучительный вопрос

Лия[53]53
  Лилия – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] сразу со школьной скамьи оказалась в Красной Армии, в боевой обстановке. В нашем коллективе Лия заслуженно пользуется и любовью, и уважением товарищей. Лия скромная как человек и очень чуткая, и внимательная как врач. Если у неё нет врачебного опыта, то этот недостаток в наших условиях компенсируется полностью ласковым задушевным словом, которое в тяжёлых условиях часто бывает дороже и целительнее всяких лекарств.

Однако и самой Лией в последнее время всё чаще овладевает угнетённое состояние. Она поделилась своим горем.

В первые же дни пребывания в Красной Армии Лия полюбила врача из соседнего госпиталя. Обстановка способствовала сближению влюблённых. Он любил искренно Лию, она любила его. Чтобы не расставаться, Лия подала рапорт о переводе её в госпиталь любимого. Но вот однажды любимый не пришёл в назначенный день и час. Не пришёл на завтра и на следующий день…

И тут выяснилось, что госпиталь, в котором работал любимый, экстренно переброшен на другой фронт. Да и Лия оказалась в походе. А далее следовали с кинематографической быстротой события, одно сложнее другого: выход на линию Днепра, наш отход, окончательный разгром в районе Новой Деревни, а за ним Волково, отрезанное от «Большой земли». Ни газет, ни радио.

Лия готовилась стать матерью. К общим тягостным условиям жизни в окружении у Лии прибавилось и горестное чувство разлуки с любимым, и граничащее с угнетённым состоянием чувство обречённости, как матери.

Лия – еврейка. Одно это обрекало её почти на верную смерть. Фашисты с особым сладострастием уничтожали евреев.

Объединённые общим горем, мы близко принимали к сердцу горе Лии и вместе с тем отдавали себе трезвый отчёт в том, что если немцы обрушат на нас свою злобу, то даже при самом горячем желании мы едва ли сможем оказать Лии существенную помощь.

С каждым днём перед нами всё острее вставал вопрос: как быть? Пожертвовать жизнью ребёнка и тем самым повысить шансы Лии на самосохранение, или же стать Лии матерью и поставить её и ребёнка в условия смертельной опасности?

Беременность Лии определили в шесть месяцев. Мы мучительно думали и передумывали, решали и перерешали вопрос, как быть с Лией. Возможность отправки Лии в тыл исключалась. Мы не знали, что происходит за 30–40 км от нас. Но время и слагавшаяся обстановка требовали скорейшего решения вопроса, и в согласии с самой Лией приняли решение – жизнь ребенка в наших условиях – это наименьшая жертва.

Материнство Лии было прервано. На вторые сутки девочка умерла. Лии обеспечили условия быстрейшего выздоровления. А через пару недель карательный отряд свирепствовал в Волково.

Лия глубокой ночью с товарищами скрылась из Волково, утопая по пояс в сугробах.

О дальнейшей судьбе Лии ничего не знаю. Встречаться с ней до конца войны мне не пришлось.

Коммунисты в окружении

В моем сознании, как члена партии, с каждым днем все резче и настойчивее откладываются два понятия, требующие от меня не плавания по течению, а активных действий.

Первое – рано или поздно, но должен прийти конец волковскому сиденью в окружении, а в сложившихся условиях он может быть двояким. Положительным. Если, например, Красная Армия освободит нас. И в том и в другом случае необходимо проявить максимальную активность, чтобы в первом случае приблизить возможность освобождения из окружения; во втором – предотвратить или возможно более отдалить торжество захватчиков.

Второе – в одиночку очень трудно или даже невозможно проявить плодотворную активность. Следовательно, как воздух необходима партийная организация, действующая подпольно. Но как её создать? Одно дело, если бы в окружении оказалась какая-либо наша воинская часть, где люди хорошо знают друг друга. У нас этого нет. Все мы, кто откуда, не знаем друг друга настолько, чтобы доверить другому факт принадлежности к партии. Оставалось одно – присматриваться. Выжидать.

В Волково в мирное время партийной организации не было. Была одна партийная учительница, но она скрылась при наступлении фашистов. Я усиленно искал возможность установить связь с оставшейся местной интеллигенцией. Оставшаяся учительница в Волково произвела на меня самое отрицательное впечатление. Ходом событий это впечатление оправдалось.

Совсем другое я встретил в Всеволодкине, в семье учителя Ивана Петрова[54]54
  Петров Иван – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], коммуниста. Сам товарищ Петров был выдан фашистам как коммунист, увезен в Смоленск и там расстрелян.

Жена, отец и две дочки товарища Петрова оказались на редкость прекрасными людьми. В дальнейшем, во всё время моего пребывания в окружении, я поддерживал с Петровыми самые дружеские отношения. От Петровых я узнал, что в ближайшей окрестности не осталось ни одного коммуниста.

Естественно, что желание найти, точнее, открыть единомышленников, было не у меня одного. Товарищи заметно присматривались друг к другу. Пристальное наблюдение позволило выделить 8–10 человек из общей массы. Эти люди отличались большим спокойствием, выдержкой, дисциплинированностью, культурным отношением и т. п.

Чтобы проверить свои наблюдения, я пригласил пойти со мной на поле боя одного товарища. Здесь в кустиках нам попался чей-то партийный билет. Я видел, с каким волнением поднял билет мой спутник, внимательно его рассматривал и предложил вырвать № партийного билета, сохранить его и при возможности отослать в ПУР. У меня не оставалось сомнения в том, что этот товарищ член партии. Так в разговоре около найденного партийного билета мы открылись друг другу. Оказалось, мой спутник, попав в окружение, аннулировал свой партийный билет, вырвав его №.

Итак, нас двое. А дальше было легче. Скоро наша партийная организация состояла уже из восьми человек. Группа наметила две первоочередные задачи. Первая – собирать оружие. Вторая – искать связей с партизанами, присутствие которых сказывалось в активных местных выступлениях против фашистов. Обе задачи решили осуществлять параллельно.

Сбор оружия, завоз его в Волково и хранение представляли смертельную опасность. Мы рисковали не только своей жизнью, но и жизнью раненых. Сбор оружия вели с величайшей конспиративностью. Хранили его в конюшне, зарытым в земле, а конюхом был свой товарищ. У нас уже 15, 20 и больше 20 винтовок. Каждая винтовка приносит радость, поднимает настроение. Это уже не пассивное ожидание конца, а активная работа по подготовке конца, быть может, восстания. Так радуется, вероятно, потерпевший кораблекрушение, закинутый на неизвестный остров, собирая бревнышко за бревнышком для будущего спасительного плота.

Вскоре ещё радостнее забились наши сердца. Два известия, одно сильнее другого, взволновали нас.

Первое известие привёз Саша[55]55
  Александр (Саша) – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Он ездил километров за 30 от Волково. В одном из селений он встретил двух мужчин и имел с ними очень значительный разговор. Они в туманных выражениях говорили Саше о том, что, по-видимому, где-то вблизи действует партизанский отряд, потому что начали находить убитых захватчиков, немецкие склады горят. Саша в свою очередь рассказал им про наш лазарет, что у нас свыше двадцати нетранспортабельных раненых. Договорились о следующей встрече.

Второе известие вызвало ликование всей нашей группы.

Товарищ, ездивший в район Новой Деревни, со слов местных жителей рассказал нам, что в районе летал советский самолет и сбрасывал листовки. Местные жители называют их листовками «Правды». Сам товарищ листовок не видел. Местные жители говорят, что листовки адресованы к находящимся на временно оккупированной территории.

В листовках говорится, что Красная Армия перешла в наступление, что близок день освобождения нашей земли от захватчиков, что окруженцев не ждут никакие кары и чтобы мы оказывали всяческую помощь нашим наступающим частям.

О таких же листовках говорят нам и товарищи, потерявшие свою часть и бродившие по оккупированной территории в ожидании счастливой ситуации. И теперь почти каждый последующий день приносил всё лучшие вести. Наступает начало конца наших страданий. Чаще люди отправлялись теперь на поле боя, рубили конское мясо. Вечерами позже засиживались. Если не было керосина, освещались от железных печек. Чаще стали собираться люди поделиться новостями, поговорить о предстоящих событиях за вкусными горячими котлетами из мороженого конского мяса.

Иуда-предатель

…Вечер. Буран стих. Вчетвером сидим у чугунной печки. Фетисов, Кронберг, Ваня-тракторист и я. В комнате очень холодно. Ветер выдул все тепло. Наша тихая беседа вдруг прерывается сильным стуком в дверь. Стук нас не удивил. Возможно, что это кто-либо из запоздавших путников. Возможно, необходима какая-либо экстренная медицинская помощь. На деле оказалось худшее.

Дверь открыл хозяин дома. В комнату бесцеремонно вошли трое: офицер-захватчик и двое его спутников.

Кронберг, хорошо знавший немецкий язык, вступил с немцами в разговор. Говорили только по-немецки. Все трое сказались не понимающими по-русски. Говорили отрывочными фразами. Насколько я понял, немцы искали механика, который мог бы привести в действие трактор, захваченный у нас. Своими силами немцы, не зная системы трактора, справиться не могли. Но чем дальше, тем все больше разговор переходил на жалобы Кронберга на положение в нашей стране, на отсутствие демократии.

Кончился разговор тем, что Кронберг указал на Ваню-тракториста. Офицер приказал Ване немедленно одеваться. Ваня отказался. Немец прикрикнул, и Ваня сдался.

Я горячо прощался с Ваней, как с обреченным. За дни совместной работы мы сдружились с ним. Я от души полюбил его непосредственную натуру, искренно и горячо, как только можно любить друг друга в совместном несчастии. Можно признаться, что оба мы всплакнули, думая, что это наше последнее расставанье. Но оба мы ошиблись.

На четвертый день Ваня-тракторист неожиданно появился в Волково. Здоровым, невредимым. Радостна была наша встреча.

Много интересного и поучительного рассказал Ваня про свое пребывание у немцев.

– Когда мы вышли, – рассказывал Ваня, – около хаты стояли две подводы. В одну из них сел немецкий офицер с солдатом. Во вторую сели мы вдвоем с фрицем. Он взял вожжи. Поехали.

Но, едва выехали за околицу, в поле, немец вдруг обратился ко мне на русском языке, со смехом: «На вожжи, правь ты». Я удивился, а он опять говорит по-русски: «Чего удивляешься? Ты думаешь, что я действительно немец? Я русский, а работаю у немцев». А потом давай хвастать: «Я переодеваюсь иногда в офицерскую красноармейскую форму и езжу по России. Был в Иваново, в Воронеже. С очень серьезными заданиями. Немцы платят неплохо. А документы так чисто делают, что я ни разу не провалился».

Ехали километров двадцать. Всю дорогу предатель рассказывал про свои похождения, про излишнее доверие простаков русских.

– А как же Родина? – спросил Ваня.

– Все равно уж. Прощенья мне не может быть. Живу ва-банк. Сегодня жив – и ладно. А смерти так и так не миновать, – закончил Иуда-предатель.

Ваня страдал частыми припадками в результате контузии. От пережитого волнения с ним случился припадок и в дороге. Пришел в себя Ваня уже по прибытии на место.

Был очень удобный случай расправиться с предателем. Но Ваня не мог решиться на это. Знал, что за убийство предателя последует расправа с ранеными, да и контузия обессиливала.

…Кронберг вскорости исчез. Его видели в Вязьме уже в фашистской форме. Он возглавил фашистскую сельскохозяйственную управу.

Между тем немцы проявляли явную нервозность. Товарищи, пробравшиеся в Вязьму или из Вязьмы, попавшие к нам, рассказывают, что на Московском шоссе у немцев необычайное оживление. И трудно понять, что происходит. Войска, орудия, техника движутся в сторону Москвы и от Москвы огромными массами. Вереницы людей, лошадей, машин идут туда и сюда. Настроение у захватчиков понурое. Несомненно, происходит что-то важное, по-видимому, в нашу пользу.

Трагические события

…21 января 1942 г. Памятный, незабываемый день.

Волковский лазарет в ходе событий перерастал в кустарно-промысловый комбинат. Но в деревне продолжалась классовая борьба. На временно оккупированной территории она получила своеобразный характер. Недобитое кулачье и кулацкие выкормки поднимали голову. В немцах они искали себе своих новых господ и покровителей. В Волково немцы поставили старшиной какого-то пьяницу, прохвоста, уголовника. Он сидел в Вяземской тюрьме, но был освобожден немцами и направлен в Волково с мандатом на пост старосты.

Каким-то путем предатель-староста узнал про наши винтовки. Поехал под Вязьму. Донес. И вот в Волково является отряд эсэсовцев человек 30. Руководимые старостой немцы пришли в конюшню и в указанном предателем месте приказали поднять землю.

Винтовки найдены. Эсэсовцы рассвирепели. Наши врачи дружно в один голос заявляли, что эти винтовки, наверное, были припрятаны еще при отступлении русскими. Такое объяснение не удовлетворило немцев. Офицер приказал собрать всех ходячих больных и весь медицинский персонал. Не были тронуты только лежачие и сидячие. Собранных выстроили в одну шеренгу, и офицер уже отдал приказание гнать всех в Вязьму, в концентрационный лагерь. Врачи взмолились. Сумели подействовать на эсэсовца. Офицер отдал новый приказ: гнать в Вязьму только раненых. Отобрали 23 человека. И вскоре из Волкова в Вязьму направилась унылая, траурная процессия. Картина была потрясающей. Плакали беспомощные раненые. Плакали жители…

В конце колонны оказался азербайджанец, больной туберкулезом в третьей степени. Он еле волочил ноги. За околицей деревни у него открылось кровотечение от сильного кашля. Он беспомощно повалился в сторону, на снег и оставался лежать здесь. Командир колонны не обратил внимания на отставшего. Но на его беду в деревне задержались двое из отряда эсэсовцев. Они вошли в избу и потребовали себе поесть, а наевшись, отправились догонять процессию. Выйдя из деревни, они встретили лежащего на снегу азербайджанца и окрашенный его кровью снег. Вынули револьвер и тремя выстрелами в висок прикончили жителя солнечного Азербайджана.

На другой день, когда наше волнение несколько поулеглось, мы подобрали азербайджанца и скромно захоронили его.

А что с угнанными в лагерь? Кровь стыла в жилах, когда нам случайные очевидцы рассказывали, какими трагическими обстоятельствами сопровождалось шествие в Вязьму угнанных эсэсовцами раненых… Не все дошли до Вязьмы.

В деревне Пекарево в эти дни были убиты два фашиста. Карательный отряд со всей лютостью обрушился на жителей деревни. Свыше ста человек: раненых, женщин, стариков, детей – собрали и заперли в сарай, а потом подожгли его.

В фатерланд[56]56
  Vaterland (нем.) – отечество.


[Закрыть] бредут уныло

По проселочным дорогам в Смоленском направлении все чаще стали появляться какие-то очень странные немцы, то в одиночку, то группами по 3–4 человека. Они, видимо, сознательно обходят большой Смоленский тракт и предпочитают держаться малолюдных проселков. Почти все идут без оружия, облегченными. Им не до оружия. Отвоевались. Головы закутаны либо шалями, либо одеялами. На ногах если не валенки, краденные у нас, то тоже либо кусок одеяла, либо теплый платок, либо эрзац-ботинки из соломы. Стоят свирепые морозы. Бураны. Съежившись, с понурыми лицами, с трудом переставляя ноги, идут они мимо аптеки, мимо моего наблюдательного пункта. Фрицы проходят перед моим окном.

Но вот что поразительно. Чаще всего такого «вояку» сопровождает какой-либо деревенский мальчик, «мобилизованный» для того, чтобы на салазочках везти награбленное у нас добро. Если же, как потом выяснилось, таким бродягам, отступавшим от Москвы, попадалась повозка, они сгоняли едущего, грузили награбленное и уезжали.

Через свое маленькое оконце в аптеке я любовался, как бредут со стороны Москвы в сторону фатерланда бродяги-захватчики. Их вид так красноречиво говорил о силе удара, какой они получили под Москвой!

От прежних гордости и величия у «белокурых бестий» не осталось и следа. Это уже какой-то сброд, опустившийся до того, что в Всеволодкине, например, раздели парнишку-лыжника, сняв с него все теплое и разув его.

Луч света

В соседних деревнях определенно говорили, что недалеко видели красноармейские разъезды. Нарастало тревожное напряженное настроение. Назревал кризис. Надвигались события.

Наконец и у нас появилась памятная листовка – благая весть с Большой земли. Со слезами на глазах люди читали листовку. Значит, дела у нас неплохи. Значит, рассказы о том, что где-то невдалеке видели красноармейские разъезды, правдоподобны. В листовке говорилось о взятии Красной Армией Калуги, Малого Ярославца и еще ряда пунктов. Значит, наши дерутся, наступают, бьют зазнавшихся, кичливых «непобедимых».

Радостнее вестей, принесенных листовкой, для нас не было и не могло быть. Мы повеселели. Гордо подняли голову, но тем озлобленнее и мрачнее становился гаденыш староста.

Мы усиленно готовились теперь и к возможной встрече с Красной Армией, и к побегу. Но и немцы что-то готовили. В Волково пришли четыре вооруженных захватчика и заняли крайний дом.

В тот же вечер, 2 февраля, я и доктор Фетисов рассортировали свои вещи, на всякий случай, по двум вариантам. Первый: придется бежать пешком, и тогда всякая вещь может быть в тягость. Второй вариант – поедем, неважно на чем, на лошадях или на машинах. Но так как второй вариант был малореален, еще раз тщательно пересмотрели содержимое легкого походного заплечного мешочка. Положили в него самое необходимое: полотенце, сухарики, концентраты.

Я еще раз пересмотрел содержимое моей походной аптечки, пополнил дефектуру в медикаментах. И я остался доволен аптечкой. В любых случаях в ней можно найти необходимое.

Но вот с партийным билетом много труднее. Он у меня завернут в прорезиненную материю от индивидуального перевязочного пакета. Надежно защищен от сырости и влаги, даже если бы попал в воду. Хранится он у меня в малопривлекательных солдатских ботинках, под стелькой. Обут я в бурки. Ботинки в углу, под кроватью. Носить с собой билет очень рискованно. Если захватчики при каком-либо случае обнаружат партийный билет – верная виселица. А так как в любое время я мог исчезнуть, то решил посвятить в тайну хранения партийного билета дочь хозяина – Олю[57]57
  Ольга – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Она работала в Москве водителем троллейбуса, а в Волково приехала родить ребенка. На Олю можно было положиться. Так и сделал.

Ложились спать в этот день очень долго. Как бы нарочно задерживались, были медлительны в движениях. Легли спать – не спалось. Вслушивались в ночную тишину. Ловили каждый шорох. Вздрагивали от малейшего стука. Ночь казалась самой длинной в жизни. Под утро дремали, изредка перекидывались двумя-тремя малозначащими словами.

Утром я рано ушел в Щеколдино, где меня ждала большая работа в аптеке. Как всегда, вечером я должен был возвратиться на ночь в Волково, и поэтому, уходя, я даже не простился, не подозревая, что я уже в Волково больше не вернусь…

Загадочная встреча. Драматические обстоятельства

…3 февраля 1942 г. Смоленщина. Вяземский район. Деревня Щеколдино.

Солнечный чудесный денек. Лучи солнышка яркие, теплые, нежные. Солнышко кажется особенным потому, что только что отбушевали страшные бураны, снежные метели с крепкими морозами, с непроглядными снежными вихрями.

Еще три дня назад, когда я пытался пройти из деревни Волково в Щеколдино, мне сделать это не удалось. Не удалось преодолеть расстояние всего в полтора километра. Замело дорожные вешки – сосенки.

Буран слепил глаза и валил с ног, рвал полы шинели. Намело огромные сугробы снега, в который проваливался выше колен. Особенно велики сугробы там, где немецкие захватчики пытались проложить в снегу широкую дорогу.

Сгоняя все работоспособное население под угрозой расстрела, главным образом, оставшихся в деревне стариков и женщин, немцы, из военных, видимо, соображений весьма спешно старались проложить среди снежных просторов широкую дорогу, напрямки, без привязки к какой-либо трассе. Не важно, что расчищенная дорога тут же засыпалась пургой и метелью. Расчищали снег опять и опять, хотя и с такими же плачевными для захватчиков результатами.

Немцы, как видно, создавали в Щеколдино сильный узел сопротивления. Появлялись и исчезали лыжники, группами в 5–6 человек, в маскировочных костюмах. В самом Щеколдино в одном из крайних сараев немцы выпилили большое отверстие, обращенное в сторону Москвы. Щеколдинские жители видели, как немцы подвезли в сарай пулеметы и несут караул. Натаскали в сарай много соломы.

Чудесен этот предвесенний денек с душистым воздухом, который с наслаждением вдыхают легкие. И все бы хорошо, если бы знать, где сейчас Красная Армия? Где проходит фронт?

Сегодня 110-й день существования Волковского лазарета. Я пробовал заговорить с моим хозяином дома, «Виталенком».

– Дак как тебе сказать, Иванович, – ответил Иван Витальевич. – Слых идет такой, что очень плохо у них. И сам-то ты видишь, сколь их прошло тут мимо нас, будто наполеоновская армия какая. В бабьих шалях, в соломенных ботах. Правду сказать, боты сделаны добротно. Нескоро додумаешься до таких. Но ведь бредут-то они вот так вразброд не с радости. На салазочках наше барахлишко везут – не от гордости. И вот я думаю, что надо нам с тобой быть начеку. Будут уходить – непременно поджигать дома станут. Бывало ведь так, что от зарев этих светло кругом становилось…

Лида, моя помощница по аптеке, почему-то сегодня в аптеку с утра не пришла. Тревожило и это, на первый взгляд маловажное, обстоятельство. Помогала вторая помощница, Юля, дочка щеколдинского учителя, лет пятнадцати[58]58
  Юлия – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Она развешивала порошки, гнула конвалютки.

Но вот около часу дня пришла Лида[59]59
  Лида Петрова – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] со своей сестрой Зоей[60]60
  Зоя Петрова – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], впоследствии искалеченной захватчиками. Лида сказала, что ее матери плохо. Евдокия Петрова заболела какой-то странной болезнью. Лежит на печи. Очень просит меня возможно скорее зайти к ним.

Евдокия Павловна Петрова[61]61
  Петрова Евдокия Павловна – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] была прекрасным человеком. Она часто оплакивала преждевременную смерть своего мужа. Лида была так настойчива, что я тут же решил идти во Всеволодкино. Захватил с собой, как всегда, фельдшерскую сумку, набитую медикаментами и перевязочным материалом, перекинул ее через плечо, и мы втроем пошли во Всеволодкино. Его закрывает высокий перевал, одна сторона которого очень полого, по-сибирски – тенигусом спускается в сторону Щеколдино, примерно на один километр.

На солнышке снег слепил глаза своей белизной, когда мы медленно, прогулочным шагом поднимались к вершине холма. Отсюда казалось, что Щеколдино лежит в котловине. Деревня просматривалась с этого волока хорошо, со всеми своими избами, амбарами. Мы то и дело оглядывались назад. В деревне наблюдалось заметное оживление. То и дело мелькали в шинелях мышиного цвета захватчики, и даже заметна была амбразура, вырезанная в стене сарая.

Тревожила и очень волновала информация Лиды о событиях последней ночи. Какие-то люди в глухую полночь проехали по улице Всеволодкина. По топоту лошадей и скрипу полозьев можно думать, что проехали три подводы. Кто-то ночью проскакал по деревне. Кто-то стучал к Петровым в окно, спрашивая дорогу в Новое Село.

Дом Петровых своим крылечком выделялся среди других домов и привлекал невольное внимание.

В рассказах Лиды так много загадочного, волнующего. А теперь загадочным казался даже мелкий, кустарникового типа перелесок влево от нас, щетинкой поднимавшийся к перевалу. Дозорными, казалось, стояли в этом лесочке отдельные молчаливые сосенки, возвышавшие свои кроны над кустарником. Само безмолвие и неподвижность сосенок тоже казались загадочными, будто они видят что-то со своих вершинок, что-то знают, но молчаливо хранят свою тайну. А когда взгляд переносился с сосенок на кустарник, впечатление таинственности усиливалось. Около каждого куста намело вздутым куполом снег. И эти снежные купола, как маскировочные точки, сторожили окружающее…

И только этот солнечный ликующий день 3 февраля 1942 г. снижал силу таинственности и загадочности, радующими алмазными искрами снега сверкая кругом.

Незаметно поднялись к перевалу, и перед нами, точно на экране, постепенно стали проступать окрестности Всеволодкина, верхушки его столетних ив, потом крыши сараев, риг, а за ними показались трубы и крыши домов, почти по самую стреху подпертые сугробами снега. Наконец открылось и все Всеволодкино, казавшееся безжизненным. Ни людей на единственной улочке-одноличке, ни какого-либо животного на гумне или в поле.

Но вот в деревне, в разрывах между домами, замелькали какие-то предметы. Еще немного, и из деревни по дороге в Волково, а может быть, и в нашу сторону, вынеслась одна пароконная подвода, за ней другая, третья. Было ясно видно, что в подводах сидят вооруженные люди в белых маскировочных халатах. Очень стремительное движение этого отряда говорило о необычайной его поспешности. Что за отряд? Куда он держит путь?

Из Всеволодкина дорога прямиком идёт на Волково, а метрах в трехстах от Всеволодкина делала поворот на Щеколдино, в нашу сторону. Отряд пока еще не доехал до поворота к нам. Повернёт?

Кругом безлюдно. Только мы втроем стоим теперь на вершинке, бесспорно обозримой для отряда, чернея на фоне белоснежного покрова.

Стоим неподвижные, безмолвные, до крайности взволнованные. Особенно волновались мои спутницы за меня. Я был одет в серую солдатскую шинель с Красным Крестом на рукаве. В меховой самодельной шапке и в самодельных же бурках, сшитых из потника.

– Что нам делать? Как вы думаете, наши это или немцы? – тревожилась Лида. – Вернуться? Идти навстречу?

Пока мы раздумывали, обстановка изменилась. Нас заметили, но тогда, когда отряд проскочил уже поворот в нашу сторону и двигался в сторону Волкова.

– Проехали! – радостно воскликнула Лида. А мне вдруг стало очень тяжело. А если это свои, а я остался в стороне?! Быть может, наша разведка? Но, может быть, и фашистский карательный отряд? Ведь недаром же четверо фашистов остановились вчера в Волково…

Но что такое? Отряд замедлил движение и остановился. С передней подводы соскочил вооруженный человек. Он очень высокого роста, в маскировочном халате. Быстро подбежал к последней подводе, вскочил на санки, и подвода начала тотчас стала быстро разворачиваться. В санках теперь четверо вооруженных. С напряженным вниманием мы следим за каждым шагом этой подводы, и от этого казалось, что движения подводы очень медленные. Сердце мое учащенно колотится в груди. Что все это значит? Между тем, подвода доехала до поворота на нашу дорогу и, свернувши, направилась к нам.

Как всегда, в трудные минуты я сказал себе: будь что будет, но самообладание прежде всего!

Не доезжая до нас шагов сто, подвода остановилась и из нее вышли двое, оба в маскировочных халатах. Один – тот высокий с передней подводы. Второй, как мне показалось, невысокого роста. Высокий снял с плеча оружие, а второй вынул из кобуры револьвер. Оба навели на меня оружие и сделали знак рукой, чтобы я подошел к ним.

На мгновение я оглянулся на девушек. На глазах у них слезы. Сказавши им, чтобы они остановились на месте, я спокойным размеренным шагом направился к неизвестным, обдумывая, как вести себя.

Чем ближе подходил я к незнакомцам, тем внимательнее я всматривался в их лица, стараясь по каким-либо признакам определить – кто они? Я хорошо различал лицо высокого. Он белокур. Молод, лет двадцати двух. Даже, пожалуй, симпатичен. Но тут же отогнал эту положительную эмоцию. И захватчики бывают белокурыми. Недаром Ницше называл своих соплеменников «белокурыми бестиями». Тем более это вероятно, что второй – определенно брюнет с очень суровым выражением мускулистого лица и острыми глазами. Я убежден, что второй – финн, а финны успели зарекомендовать себя большими противниками Красной Армии. Мы страшились финнов больше, чем фрицев.