Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)

А произошло вот что. Потрясающе тяжёлое, страшное, и разыгралось в самых бурных драматических темпах. Совершенно взбешённый ворвался в хату финн и, наведя на меня автомат, ревел:

– Расстреляю! …

Быстро вмешался переводчик. Заслоняя меня, он протянул записку разъярённому гитлеровцу, и тот опустил автомат. Потом резко повернулся и, подбирая повыше полы шинели, стремительно бросился к выходу, а за ним и его спутники.

– Счастье ваше, – успел мне шепнуть переводчик, – что вы даже не шелохнулись давеча. Убил бы…

Потрясённые происшедшим, мы какое-то время, точно по уговору, хранили молчание, и только к вечеру жизнь начала понемногу входить в свою обычную колею.

Пока нас не тронули. Избежали очень тяжёлых неприятностей и даже смертельной опасности. Но нам стало ясно, что мы по-настоящему существуем на птичьих правах. Любой гитлеровец может убить нас. Надо искать выхода и более прочного положения. И выход нашёлся. Случайно.

Вскоре после этого страшного происшествия к нам зашёл русский врач. Он из деревни Волково, что в 7–8 километрах от нас. Там тоже сложился лазарет, но с большим количеством и раненых русских и медицинского персонала. Врач приехал за трофеями. Познакомились. Возник вопрос об объединении. И тут же было решено, что в ближайшие дни, подготовившись, мы переберёмся в Волково.

Оказалось, что в Обухово мы прожили 28 дней, пролетевших очень незаметно среди напряжённой нервной работы. У нас осталось 32 раненых. Четверых товарищей мы похоронили. Хоронили тут же на гумне, с отдачей воинских почестей: три залпа из трёх винтовок…

Глава 4. На временно оккупированной территории

Организация Волковского военного лазарета

…Это могло произойти только в исключительных чрезвычайных обстоятельствах. Волковский лазарет, выросший впоследствии в большую организованную и слаженную военно-лечебную и хозяйственную единицу, складывался и формировался стихийно, под влиянием особых обстоятельств и событий на фронте.

В первых числах октября 1941 г., после нашего отхода с Днепра и неудачных для нас боёв вроде Обуховского, фашисты сосредоточили в 20–25 км от Вязьмы, в районе деревень Волково, Щеколдино, Богородское, Иванниково и др. несколько тысяч наших пленных, в общем около 18 тысяч. Из среды пленных захватчики выделили раненых и больных. Таких оказалось около 700 человек. После этого захватчики дали команду выйти из среды раненых медицинскому персоналу. Врачей, медицинских сестёр и санитаров вышло 56 человек. Обращаясь к ним, захватчики заявили:

– Вы остаётесь с вашими ранеными…

Здоровые военнопленные были угнаны в Вязьму. Раненые и больные остались на месте.

Трудная, но действительно почётная задача встала перед медицинским персоналом. Однако, несмотря на всю трудность положения, медицинские работники и раненые радовались тому, что избавились от плена.

С чего начинать? Советским врачам хорошо известна сила организации. Предоставленные теперь самим себе, они начали именно с организационных вопросов.

На первом совете было решено во главе всех дальнейших мероприятий поставить главного врача. Главным врачом был избран молодой энергичный врач высокой квалификации – нейрохирург, мозговик, Фетисов Алексей Васильевич[46]46
  Фетисов Алексей Васильевич (1904–?); https://pamyat-naroda.ru/heroes/podvig-chelovek_nagrazhdenie33789751/


[Закрыть]. На его обязанность возлагалось руководство всей лечебной частью. Ведение хозяйственных дел принял на себя бывший санинструктор 5-й роты нашего 2-го батальона, народный ополченец Кронберг Иван Яковлевич, латыш по национальности[47]47
  Кронберг Иван Яковлевич – ведем поиск.


[Закрыть]. Он с малых лет долго жил в восточной Пруссии и очень опрусачился. Впоследствии, при разгроме Волковского лазарета, Кронберг перешёл к захватчикам, возглавил в Вязьме сельскохозяйственный отдел, созданный фашистами, и в Вязьме же предатель Кронберг был убит при бомбёжке нашими лётчиками.

Два-три дня раненые жили под открытым небом, впроголодь, почти исключительно доброхотными даяниями местного населения. У немногих оставалось ещё кое-что в мешках, а кое-кто добирался до поля боя, прозванного Долиной смерти, и здесь находил для себя продовольственные трофеи. Мне, например, однажды посчастливилось найти в кустарнике тушку молодого поросёнка.

Обстоятельства подсказывали необходимость, прежде всего, устроить раненых. Их было свыше тридцати человек.

Большим зданием в Волково была школа. Её и заняли под лазарет нетранспортабельных. Раненых расположили на полу с подстилкой из соломы и на нескольких носилках, подобранных в поле. Каморку за дощатой перегородкой превратили в «операционную». Нашёлся главный хирург, который подобрал себе помощников – врачей, сестёр, санитаров. Одновременно с размещением раненых производилась обработка их. На операционном столе уже лежит товарищ с перебитой костью правой ноги…

Параллельно с организацией лазарета шла работа по размещению других раненых.

Осмотрели все дома деревни. Наличные жители – солдатки, старики, старухи проявили традиционное русское радушие. С полного их согласия выделили пригодные дома. Каждому такому дому установили впредь именоваться «палатой» с порядковым номером. Две-три, иногда четыре таких палаты составили «отделение», каждое по определённому профилю ранения, что очень облегчило уход и лечение. Во главе «отделения» поставлен врач и в помощь ему приданы сёстры, санитары. На добровольно принятой на себя обязанности владельцев хат лежала подкормка раненых «чем Бог послал». И нужно отдать должное хозяйкам хат, не за страх, а за совесть они вкладывали душу в уход за ранеными, делились, чем могли.

Советские врачи и сёстры проявили себя в лазарете с самой лучшей стороны. Когда они не могли оказать раненому помощь лекарствами, хирургическим ножом, они занимались, как у нас говорили, «психотерапией» – беседами, поддерживавшими хорошее настроение. Часто приходилось слышать от раненых такие высказывания:

– До невыносимого тяжело! Раны болят! О доме ничего не известно. И ешь не досыта. А вот пришёл Афанасий Петрович[48]48
  Афанасий Петрович – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], наш доктор, поговорил проникновенно по душам про самое главное, и будто легче стало. И на душе посветлело. И раны будто не так гнетут… Спасибо ему за доброе, за ласковое слово.

В каждой палате лежало по 5–6–8 человек, на соломе, на полу. Но им была обеспечена медицинская помощь, уход, тепло. И, во всяком случае, чай, кипяток. А что это значит для человека в таких обстоятельствах кружка горячего чая, или, в крайнем случае, кипятку, хорошо знает тот, кто сам прошёл подобные испытания.

Так складывался Волковский лазарет. С первых шагов его организации велось обследование и выяснение возможности размещения оставшихся раненых по окрестным деревням. Такая возможность скоро определилась. Лежачие и сидячие оставлены были в Волково, а ходячие потянулись по деревням, каждый по своему назначению: Щеколдино, Даманово, Иванники…

С палочками, опираясь на самодельные костыли, поддерживая или держась друг за друга, в потрепанных шинелях, полуразутые, в пилотках, с руками на повязках, двигались раненые по назначенным деревням.

В каждой деревне был свой старший врач, со штатом врачей, сестёр, санитаров. Старшие врачи, конечно, подчинялись главному врачу, но на месте были предоставлены собственной инициативе, находчивости, изворотливости, умению приспособляться и использовать обстоятельства и обстановку. Положение облегчалось тем, что деревни лежали в непосредственной близости к Долине смерти, а, следовательно, к многочисленным и разнообразным её трофеям. Долина была и аптечным «складом», и значительным резервом всякого перевязочного материала.

Медицинский персонал лазарета в обязательном порядке носил нарукавные знаки Красного Креста. Жизнь лазарета с каждым днём принимала всё более организованный характер.

Почему нам не удавались прорывы?

…Однажды мне пришлось быть в одной крайней хате Волково. Меня очень интересовало, когда и при каких обстоятельствах заняли деревню Волково захватчики? Велик ли был их гарнизон? При каких условиях они покинули Волково?

Пока я занимался ранеными, хозяйка хаты, хорошая советская женщина, рассказала много для нас важного.

Волково, расположенное километрах в 20 от Вязьмы, в стороне от Бельского тракта, не представляло большого интереса, и наших частей здесь не было, когда захватчики, сломив наше сопротивление на Днепре, устремились по автомагистрали Смоленск – Вязьма – Москва. В Волково в те дни пришёл большой отряд захватчиков, но, не встретив здесь сопротивления, оставил гарнизон в 8 человек. Четверо из гарнизона располагались как раз в этой хате. Они хорошо были снабжены оружием, боеприпасами, продовольствием. В жарко натопленной хате они располагались на полу, обильно покрытом соломой. Захватчики чувствовали себя в полной безопасности и ночью спали раздетыми. Ограничивались только тем, что выставляли часового. Через связных поддерживали общение с соседними частями.

И вот однажды, под утро 9 ноября 1941 г., захватчики получили извещение, что в направлении Волково идут русские в огромном количестве.

Захватчики встали, оделись, приготовили консервированный кофе, съели по коробке мясных консервов с хлебом, который у них был всегда свежим, благодаря соответствующей упаковке, вооружились автоматами и вышли навстречу русским, шедшим, видимо, на прорыв.

Захватчики заняли индивидуальные окопчики, глубиной около полуметра, расположенные на подошве склона холма, из-за которого должны были появиться русские. Окопчики находились один от другого метров на тридцать.

Я видел эти окопчики и должен признать объективно, что огневую позицию захватчики выбрали очень удачно. Здесь разыгралась большая трагедия.

Едва на гребне холма появились первые ряды отступающих с Днепра, стремительно и беззаботно продвигавшихся вперёд, едва люди вышли на перевал в половину человеческого роста, как в безмолвие осеннего утра ворвалось стрекотание пулемётных очередей. С гребня не раздалось ни единого ответного выстрела.

Первые ряды людского потока дрогнули. Кто пал убитым, кто упал раненным. Но людской поток по инерции некоторое время выпирал на гребень новые ряды. Их ждала та же участь. Но так продолжалось недолго. На гребне никто не появлялся. Восемь человек захватчиков безнаказанно обильно полили гребень кровью отступавших и покинули деревню.

Услышав такой рассказ, я воскресил перед собой тяжёлые картины нашего отхода с Днепра и наших многократных попыток с ничем не обоснованной надеждой на счастливый исход прорыва, приправленной одним губительным «авось»…

При прорыве, следовательно, встречались две неравноценные силы. Мы шли многолюдным потоком, даже без признаков организации, безоружные, без разведки, без знания, в каком направлении идём. А встречали нас захватчики организованные, хорошо вооружённые, хорошо ориентированные в местности, сытые награбленным у нас добром и полные звериной лютости к советскому народу. В таких условиях и восемь человек могут опрокинуть тысячу людей и безнаказанно вырвать десятки жертв.

Организация хозяйства лазарета

В округе километров на 10 по-прежнему бродило ещё много коней: артиллерийских, кавалерийских, ездовых и всяких других. Они потеряли своих хозяев и табунами или в одиночку паслись по полям, лугам, среди кустарников, копытами разрывая снег – паслись на подножном корму. У некоторых остались хомуты на шеях и волочились вслед коням рваные постромки. У других – на спине сёдла или седёлки, на голове уздечки. Попадались и такие, что таскали за собой тачанки, телеги, повозки. Вот из таких-то лошадей Волковский лазарет составил свой «транспортный обоз» в 17 голов.

Было на чём поехать за фуражом, за медикаментами, за перевязкой в Долину, для перевязочной и операционной, за продовольствием. Впрочем, надо заметить, что нередко местное население опережало нас в сборе трофеев. Немцы заметно поощряли мародёрство, как несоветское явление. Нередко можно было видеть, как какой-нибудь «промышленник» поймает коня, запряжёт его в тачанку, наполнит её всяким красноармейским добром и везёт его домой. Но с кавалерийскими конями происходили нередко курьёзные случаи. Седок, не зная навыков кавалерийского коня, сделает какое-нибудь неловкое движение и летит кубарем со вздыбленного коня…

В Волковский лазарет я приехал на «своих» конях, с достаточным медицинским трофейным имуществом для организации аптеки. После своего сидения в Обухово, где успел порядочно одичать, в первый момент я буквально захлёбывался от радости. Ещё бы, в Волково было с кем поговорить, зайти посидеть в гости, послушать новости нашей жизни.

Поселился я в доме Андриянова и вместе с аптекой разместился в просторной прихожей. Работы с первого же дня было очень много. В лазарете работала операционная. Зачастую операции производились круглые сутки. Из Долины смерти привезли автоклав, стерилизатор, инструментарий, примусы, горючее. Делались ампутации. Раненые шинировались. В отделениях регулярно производились перевязки. Больные получали лекарство. Я не управлялся один, и мне скоро пришлось взять помощника – Лиду Петрову из дер. Всеволодкино[49]49
  Петрова Лидия – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть].

Буквально каждый день жизни лазарета ставил перед его коллективом свои задачи.

Так встал вопрос о починке обуви раненых. Нашёлся среди выздоравливающих сапожник. Его послали в Долину, и он оттуда возвратился с инструментарием и кое-каким кожевенным материалом. Так наладили починку обуви.

Для медицинского персонала сапожник пошил из потников и кожаных частей кавалерийских сёдел чудесные тёплые мягкие бурки. Увы, некоторых из нас в дальнейшем фашисты, прельщённые бурками, разули. Сапожник взял себе из среды раненых двух подмастерьев и, обслуживая одновременно местное население, он скоро перешёл на «хозрасчёт», то есть снялся с довольствия в лазарете. И даже помогал ему.

В одном сараюшке организовали «баню-прачечную». Поставили две походные кухни. Одну для горячей, другую для холодной воды. Раз в неделю тут мылись ходячие раненые. Местным жителям не было отказа, но они должны были приносить топливо. В остальные дни стиралось бельё. Из-за отсутствия мыла бельё стирали щелоком и хлорной известью.

…Испытание за испытанием. Появилась цинга. Что делать? Поехали в лес. Нарубили елового лапника. Состригали хвою. Дробили в ступе, заливали душистую кашицу кипячёной водой. Я прибавлял молочной кислоты, и наутро у нас уже готово 2–3 ведра противоцинготного настоя. Прекрасные результаты давал настой. Им лечили заболевших, давая по 100 граммов каждому. Им же пользовались как профилактическим надёжным средством. Запас лапника, чтобы сохранить его лечебные свойства, хранили закопанным в снегу.

Неоценимую услугу оказал нам хвойный настой. Цинга отступила.

Но вставала уже другая острая проблема. Появилась вошь и довольно быстро стала распространяться среди раненых, а от них и у врачебного персонала. Пришлось выделить специального санитарного врача. Лизол, карболовая кислота, нафтализол, сольвент, сулема, мыло «К» – всё было пущено в ход. Но вошь появлялась уже и на волосистых частях. Вошь угрожающе распространялась. Если её всяческими инсектицидами, утюжкой, пропаркой и т. п. удавалось уничтожить в белье, то она оставалась в верхней одежде, шинелях.

Нас могла выручить только дезинфекционная камера. И на этот раз нас выручила всё та же Долина и Ваня-тракторист. На поле боя он нашёл трактор. Наладил его и привёз на нём камеру. Конечно же, мы устроили камере самую торжественную встречу. Люди вышли за околицу. Не один час терпеливо ждали её, всматриваясь вдаль. А когда, наконец, на горизонте появилась и всё росла большая тёмная масса, люди побежали ей навстречу. В дороге поддерживали руками, хотя в этом не было нужды. Камера твёрдо стояла на колёсах. Даже руками поглаживали камеру. Камера помогла нам начать решительное наступление на вошь с блестящим результатом. Вошь побеждена. Однако и это не было последней проблемой.

Дежурное блюдо – убойная конина

Надо было разрешить мясную проблему. Это было в интересах скорейшего выздоровления раненых. Где взять мяса? Ответ был один: взяться за лошадей, ввести в обиход конину. Так и порешили, а порешивши, отправили в поле охотников за лошадьми. Охота всегда была удачной. Правда, первое время давало себя знать привитое с детства отвращение к конскому мясу. Но «голод – не свой брат». И достаточно было попробовать конину, чтобы оценить её прекрасные вкусовые качества. Конина невкусна в супе, но она очень вкусна в жареном виде с картошкой. Но и конины хватило ненадолго. Крестьяне, поощряемые немцами, переловили последних лошадей. И уже из нашего транспортного обоза мы съели несколько голов, оставив себе самое необходимое количество тягловой силы. Наша «бойня» бездействовала. Съели всё, что можно было съесть. А жить ведь надо.

В той же Долине и на подходах к ней лежало немало трупов убитых лошадей. У некоторых из них вороны успели выклевать глаза. Не беда. У некоторых трупов собаки выгрызли самые вкусные филейные части. Что же делать? Бери, что есть под руками, лишь бы не умереть с голоду.

Взяли пробу. Так как стояла морозная погода, мясо убитых коней очень хорошо сохранилось. Оно было только темнее свежего, больше пенилось при варке, а при продолжительном кипячении пена пропадала, а вместе с ней и противный запах.

Но едва только медицинский персонал узнал, что люди едят «падаль», то… Пусть кто-нибудь догадается, что тогда произошло? Устроили скандал? Нет. Отказались от еды и объявили ей бойкот? Нет и нет. Большинство медицинских работников увидело в убитых лошадях возможность получить для себя «дополнительный паёк» …

Кто мог двигаться, при первой возможности шёл в поле. Топориком отрубал облюбованную часть и на салазках увозил в палату драгоценный груз, зачастую с боем отбитый у одичавшей собаки или у многочисленных уже ворон, галок.

На поле у убитой лошади можно было встретить и врача, и санитара, и раненого, который иногда на дорогу в 2–3 километра тратил несколько часов, но всё-таки ехал с саночками, с топориком, с лопаточкой – расчистить снег. А дома начиналось приготовление супов, шашлыка, студня, жаркого и, в особенности, котлет. Котлеты были самым излюбленным «дежурным» блюдом. Видимо потому, что в котлетах мясо сильно прожаривалось и теряло свои отрицательные вкусовые свойства: слащавость, запах. Даже делали колбасу с обильной порцией чеснока, и тогда такая колбаса, пусть даже отдалённо, напоминала запах прославленной московской колбасы…

Однажды в нашем коллективе большой шум пошёл. Ещё бы. На поле боя нашли около килограмма чёрного молотого перца. Перец был доставлен мне с наказом: развесить и раздать врачам по три грамма, сёстрам по два грамма, а для раненых перец класть в общий котёл. Перец внёс большое оживление в нашу повседневную жизнь. Котлеты из мороженого убойного мяса, даже изжаренные на воде, с прибавлением пылинок перца приобретали более приятный вкус и запах. Можно было кушать, не зажимая носа…

Чтобы не возвращаться больше к мясному вопросу, отмечу, забегая несколько вперёд, что когда мы в дальнейшем организовали изготовление отопительных печек из старого железа, которое собирали на пожарищах, то в обмен на печи стали получать с какой-то колбасной фабрики кости животных, скелеты, с которых снято всё мягкое мясо. Кости дробили и получали из них вкусные питательные бульоны.

Оставалась нерешённой проблема с жирами и сахаром. Впрочем, у нас в квартире был сахар в виде единственного кусочка. Лежал он на видном месте, на столе. До него никто не дотрагивался по ряду причин. Во-первых, он был «запретным» – мы решили его съесть при встрече Нового года. Во-вторых, он был загрязнён настолько, что потерял привлекательный вид. И, тем не менее, в конце концов, кусочек «запретного» сахара всё же исчез. Видимо, кто-то не мог устоять перед таким соблазном.

Проблема картошки. Когда стало совсем трудно с картошкой, мы провели среди населения агитационно-массовую кампанию. Крестьяне охотно откликнулись на наш призыв – в порядке самообложения дали нам по ведру картошки с имущего двора.

Честно зарабатываем хлебушек

Под разрешение важнейшей проблемы – хлебной – нам удалось подвести солидную базу.

В соседней деревне Щеколдино стояла бездействующая мельница, работавшая на двигателе внутреннего сгорания. Среди раненных в Щеколдино оказался инженер из Магнитогорска Серебряков Константин Иванович[50]50
  Серебряков Константин Иванович, инженер из Магнитогорска – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Он обследовал мельницу и дал заключение, что её можно пустить. Согласовали вопрос с бывшим председателем колхоза о пуске мельницы, о взимании законного гарнцевого сбора в 8 % с молотого зерна, а из Долины подвезли на лошадях горючее. Инженер отремонтировал двигатель. И сколько же радости было у крестьян, сколько торжества, когда двигатель зафырчал и кольцами с шумом выбросились в воздух первые выхлопы дыма…

Заработала мельница. Закружились жернова. Мука пошла. Мельница стала нашей кормилицей. Легко раненные обеспечивались 300 граммами хлеба в день, а тяжело раненные – получали 500.

Новая задача. Горючее подходит к концу. Захватчики выкачали из долины всё горючее. Что делать? Поставили трактор. Устроили газогенератор, и мельница продолжала работать бесперебойно с той только разницей, что теперь помольщики, едучи на помол, в обязательном порядке везли с собой берёзовые чурочки установленного нами стандарта.

Это наше красноармейское добро

И всё бы хорошо, но в окна лазарета стучалась новая проблема. Проблема белья, верхней одежды, обуви. Как быть? Отмахиваться от проблемы нам не приличествовало. Ведь мы теперь чувствовали себя уже небольшим «островным» советским государством. Обратиться к той же Долине? Но крестьяне всё выбрали уже там, что можно было выбрать. Но и на этот раз, хотя и косвенно, но без Долины не обошлось.

Через своих раненных мы узнали, что в деревне Пекарево, в таких-то домах, имеется много набранного армейского имущества. Не откладывая, нарядили две подводы и отправились в Пекарево. Приехали. По договорённости с бывшим председателем колхоза именем Красной Армии произвели обыск, тщательный, в закромах, в подполье, и только в двух домах набрали столько красноармейского добра, что двух подвод оказалось мало. Ещё одну подводу дал нам председатель. На подводах лежали: микроскоп, холодильник от перегонного куба, взятый крестьянином для самогона, компасы, плащ-палатки, шинели, гимнастёрки, брюки, ботинки, сапоги, бельё, простыни, планшетки, перевязочный материал.

Можно было теперь подумать об удовлетворении хотя бы остро нуждающихся.

Им не простит потомство

Перед каждым, кто в силу сложившихся обстоятельств оказывался в окружении, вставал вопрос: что делать, как распорядиться собой? Этот вопрос разрешался по-разному.

Наиболее отвратительный тип среди окруженцев представляли примаки – временные женихи.

В населённых пунктах на временно оккупированной территории оставалось много красноармейских семей без кормильца, ушедшего на войну. Если мать здорова, малолетние дети легче переносили отсутствие кормильца. Но встречались многодетные семьи, в которых мать выбивалась из последних сил, чтобы как-нибудь прокормить семью, вести хозяйство. И лишь как исключение, встречались молодухи, которые не прочь были вообще поразвлечься. И в том и в другом случае выступали примаки. Придёт такой примак к солдатке. «Дай, скажет, я тебе дровишек наколю, водички поднесу». Трудно отказаться от такой услуги. И помощь окажет, и веселее с человеком. А там дальше, глядишь, и прижился примак, вошел в семью, хозяйствует.

В нашем коллективе самым гнусным проявил себя Митя. Однажды утром пришёл в нашу общую столовую в таком виде, что мы его не узнали. Новенький пиджачный тёмного сукна костюм-тройка. На жилетке массивная серебряная цепочка, а в жилетном кармане серебряные часы, которые Митя охотно продемонстрировал. Шевровые ботинки. Мы пригласили его к столу.

– Я сыт, – нахально заявил он нам.

Оказалось, что этот тип пристроился примаком к молодухе – солдатке, раскрывшей перед ним свои сундуки. Наше презрительное отношение к примаку Мите дало такой результат: он совершенно отошёл от нас и о дальнейшей его судьбе ничего не известно.

…Порой складывались, да так переплетались всякие обстоятельства, что и библейскому Соломону их не разрешить.

К дочери моего квартирного хозяина, Фросе, жившей отдельно в своей хате, поселили человек шесть раненых. Среди них оказался один легко раненый по имени Степан. Он пришелся по душе Фросе, а она – ему. У Фроси муж на фронте, а 14-летний сынишка Алеша хозяйствовал по дому. Алеша смышленый, хозяйственный мальчик. Школа не работала, и он весь отдался делу помощи матери и вполне вошел в роль рачительного хозяина.

Фрося искренно привязалась к Степану, а он в свою очередь платил ей искренней взаимностью. Но прежде, чем решить для себя вопрос о военном муже, Фрося пришла за советом в наш дом, к отцу с матерью.

Уединившись втроем, они часа два о чем-то говорили шепотом. Но шепот становился все громче и скоро перешел в громкий разговор. Получился раскол. На семейном совете голоса разделились. Отец занял нейтральную позицию.

– Твоё дело, Фроська, – говорит он дочери. – Не мне с твоим законным мужем жить. Тебе перед ним ответ держать, коли вернется. А нет… Твоё дело…

– Я тебя прокляну! – кричала мать на Фросю. – Я такого срама не перенесу…

Вмешалась старшая замужняя сестра, Оля:

– Не слушай, Фрося. Поступай, как хочется тебе самой.

Споры ни к чему не приводили. Но вот неожиданно разговор перевелся на Степана. Достойный ли это человек?

Это обрадовало и обнадёжило Фросю. Она тут же попросила нашего главного врача Фетисова сказать несколько слов о Степане.

Фетисов дал характеристику Степану, как отменно порядочному человеку. Однако и это не успокоило мать. Всё же она пошла на уступки.

– Ну, чёрт с тобой, Фроська, – сказала она. – Приведи сюда Степана. Мы посмотрим, каков кумир…

И в тот же день избранник сердца Фроси предстал пред её матерью и отцом. Мать как будто бы смягчилась. Со всех сторон хорош мужик. Но выплыло новое, не менее тяжелое обстоятельство.

В дело вмешался молодой хозяин, сын Алеша. В нем обстоятельства вызвали сильнейший протест и как у сына, и как у домохозяина. Трудолюбие Степана и его внимательное, почти отцовское отношение покоряло Алешу, но обида за отца вызывала бурю протеста.

Три дня приходил Алеша к нам в дом поговорить на волновавшую его тему. Однажды с Алешей пришла Фрося. И здесь между сыном и матерью произошла сильнейшая перебранка. Наконец, Фрося решительно заявила:

– Мое дело. Я и решаю его. Беру Степана себе хозяином…

Категорическое решение Фроси сыграло свою положительную роль. Фрося приняла Степана, и в семье постепенно установился мир и лад.

Простодушны были отношения между Фросей и Степаном.

Степан честно рассказал Фросе, что у него есть и жена и дети, что он любит их и что он уедет, вернее, уйдет домой при первой возможности. И не менее искренно отвечала на это Фрося:

– И мой мужик вернуться может. А ежели, Бог даст, вернётся, так я ведь, Степа, опять с ним жить буду. Объясню ему всё и он поймёт, почему я, баба, тебя в хозяйство взяла… А ты пойдешь домой, – скажу: с Богом! Я от тебя дурного не видала. Счастливого пути-дорожки пожелаю от души. А пока мы друг дружке помогаем. Вот и хорошо. И мне, и тебе легче…

Возможно, небезоблачной будет дальнейшая жизнь Фроси и Степана. Возможно, на тернистый путь встали они. Может быть, про Степана и Фросю сложена в народе песенка:

 
…Не трудно. Не трудно влюбляться
Не трудно, не трудно любить,
Но трудно потом расставаться
И трудно любовь позабыть…
 

Фрося часто задушевно пела эту песенку, когда вязала «в дорогу» Степану чулки… Пела и плакала.

Что касается меня, то я тысячу раз пожалел, что я не драматург. Фрося и Степан давали замечательный полнокровный материал для волнующей пьесы во всевозможных вариациях. И какой же тут простор для художественных домыслов…

Был у нас и такой случай. К солдатке пришёл её настоящий муж, также оказавшийся в окружении. Он застал в своём доме примака за работой по хозяйству.

– Здравствуй, братень, – сказал пришедший. – Я вижу, ты помогаешь жене? Я и сам был в таком положении. Пойдём в горницу поговорим.

Ещё три дня в любви и согласии прожил примак в семье, и, распрощавшись, пошёл шатун искать своё новое «счастье».

Такой бродяга, беспечный к своей собственной судьбе, не заглядывал в будущее, когда по окончании войны спросится у каждого, кто был на фронте: что ты сделал для победы? Почему для тебя война окончилась уже в октябре – декабре 1941 г., когда враг ещё топтал нашу кормилицу-землю? Не затрудняя себя думами над будущим своей семьи, семьи дезертира, над вопросом сына: «Что ты делал на фронте?» – и совершенно освободив себя от заботы о судьбе Родины, идёт такой бродяга от села к селу, от хаты к хате, воровски оглядываясь, нельзя ли тут обмануть забитую нуждой солдатку и поживиться за её счёт, предоставляя ей самой расплачиваться в будущем за свою временную слабость и доверие к «доброму человечку».

У некоторых окруженцев рождалась мысль: пробираться к Москве во что бы то ни стало. Так, например, поступил один из работников Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, народный ополченец Шаликов[51]51
  Шаликов – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Он отрастил себе бороду, усы, волосы на голове, приняв вид старика. Сделал себе толстенную подорожную палку. Выдолбил в ней место для партийного билета и спрятал его в пустоте палки. Нарядился по-стариковски странником и ушёл. Он добрался до Москвы. На том его участие в Великой Отечественной войне и окончилось. Я считаю его также дезертиром. Дело-то ведь не в спасении партийного билета, а в вопросе – так ли надо поступать в интересах Родины?

Мы шли в ополчение не на время, не «так себе» до поры до времени. Мы шли, чтобы вместе с Красной Армией бить врага до полной победы, побывать в логове зверя в Берлине, там закончить наш долг. А раз так, то мы не можем сделать даже шаг назад, и где бы мы ни были, в каких бы обстоятельствах ни оказались, всё равно, организуясь коллективно, искать выхода из положения, честного, без насилия над совестью, без пятнышка на имени солдата Красной Армии. И как показало наше Волковское сидение, именно благодаря тому, что мы были организованы, каждый из нас легче физически и морально перенёс мучительные дни окружения, вернее, пребывание на временно оккупированной территории. К тому же оказали помощь нескольким сотням раненных солдат и офицеров и, сохранив себя и свои силы, смогли вновь вступить в ряды Красной Армии.

Открываем «ателье» и мастерские

Выздоровевшие раненые тоже стали проблемой для лазарета. Что с ними делать? Одни сами уходили по домам за 200–300 км. Но основная масса оседала на руках лазарета. Решили открывать мастерские и в них использовать знания и опыт товарищей. Так возникли и бойко работали «ателье»: пошивочная мастерская, шапочная.