Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Глава 6. На Калининском фронте

На крестном пути Нелидовка – Холм Октябрьский

Когда-то большой пристанционный посёлок Нелидовка представлял теперь жуткую картину развалин, пожарищ, воронок от взорвавшихся бомб. И если развалины домов заставляют содрогаться от ужаса при виде обломков развороченных или вырванных стен домов, осевших до самой земли крыш, торчащих стропил, нагромождений брёвен, расщеплённых крыш и т. п., то около пожарищ нельзя не остановиться от волнения: остались одни печи и трубы.

Огонь начисто слизал всё и здания сравнял с землей. Никаких признаков жилья, не эти торчащие трубы. Снег забрызган землей на большом пространстве от взрывов. Черными пятнами лежит потревоженная земля, свидетельствуя о чёрных делах фашизма. Сметены с лица земли целые улицы, кварталы. От фруктовых садов остались жалкие остатки ободранных, раненых взрывами и осколками деревьев.

Нелидовка разрушена. Днём она почти безжизненна. Редко-редко кто появляется на улице, да и то чаще в белом, защитном одеянии. Не дымятся днём и трубы уцелевших хат. Картина уныния, печали, разрушения.

Казалось бы, разрушено уже всё, что можно было разрушить. Сожжено почти всё, что доступно огню. В глубоких оспинах лицо кормилицы-земли. Люди от пережитых ужасов поседели, впали в нервное расстройство. Бредят по ночам ужасами пережитого днем. Вздрагивают от малейшего шума. И тем не менее…

1 марта 1942 г., когда мы приехали из Хвощеватки в Нелидовку, с утра уже гудели моторы. Реяли стервятники в воздухе, пикировали, гохали бомбами, вздымали новые фонтаны обеспокоенной земли. Летали самолеты низко. Однажды, когда мы сидели в каком-то сарае, услышали гул мотора. Этот гул всё приближался, становился явственнее. Самолет летел очевидно на наш госпиталь. Самолёт всё ближе. Вот он уже совсем близко, и вдруг раздается треск драночной крыши. Падаем на пол, ждём взрыва.

– Лежите, лежите, – диктуют опытные люди. – Сейчас взорвётся. – Но взрыва так и не последовало. Это низко летящий самолет воздушной волной поднял нашу драночную крышу.

Решили перебраться за большой ров, на другой стороне которого стояли одиночные хатки мирных жителей, А наутро Нелидовка снова жила напряженной жизнью.

С утра гудели вражеские самолеты. Кружились над поселком, его окрестностями, пикировали. Гохали многочисленными взрывами. Прилетали, улетали и снова возвращались на пепелища. Сколько их? Много! Один, два… четыре… семь… Быть может, больше. Высмотрели что-то вон в том лесочке и кружатся теперь над жертвой, ныряют с высоты клювами вниз, на минуту пропадают где-то за крышами оставшихся строений, за линией леса, а потом снова взмывают с диким ревом в высоту…

И так все утро, весь день, до вечера. Только с наступлением темноты в воздухе стало тише. Слышались лишь отдельные, редкие звуки моторов одиночек самолетов.

Наши бывшие партизаны собрались все в нашу хату под вечер. И тут звуки гитары, балалайки заглушали звуки моторов. А ночью, часа в два, мы были разбужены резким стуком в окно:

– Вставайте! Едем. Машины ждут…

Минут через десять мы выходим из дому, чтобы идти к пункту сбора. Ночь лунная. Небо звездное. Легкий морозец, градусов десять. Ветра почти нет. Мы торопились. Ехать можно было только ночью, когда гитлеровцы не летали. С рассветом движенье сопряжено с огромным риском бомбежки или пулеметной очереди.

В наш госпиталь № 572 поступало много раненых в пути. Около 4-х часов утра наши две машины, нагружённые людьми и аптекой партизанского госпиталя, вышли по направлению Холма Октябрьского района Калининской области. Еще не доезжая большака, мы слышали какие-то загадочные звуки, напоминающие гул мотора самолета. Но странным было то, что звуки эти не приближались и не удалялись, а были как бы стационарными. Что это? Гул стоял порядочный.

Мы выехали на большак и повернули влево. Теперь нам стал понятен источник гула. Это шли наши мощные танки, на широких вездеходных гусеницах. Их много. Они идут величественно. Это хорошо видно в такую лунную ночь. Плотно, всей своей огромной массой танки прилегали к земле, и казалось, что они плывут по снежному морю. Их вышки в ночном сумраке очень походят на трубы пароходов. Именно такими, плотно влипшими в море я видел в 1913 г. на Владивостокском рейде мощные миноносцы.

Дорога страшно взбита гусеницами. К тому же дорога очень узкая. Без риска зацепиться друг за друга трудно было разъехаться с танками. Поэтому в одном случае стояли танки и мы объезжали их, ныряя по ухабам, все время на 1-й скорости. То наша колонна стояла и нас объезжали танки, подымая своими правыми гусеницами облака снежной пыли.

Дорога была мучительной. Мы то и дело стояли, так как передние машины не давали дороги. А если и двигались, то со скоростью такой, что нас обгоняли не только лошади, но даже пешие люди. Двигались вперед с большим риском опрокинуться или провалиться в снег. О возможности этого говорили следы глубоких провалов в снегу вправо от нас. За два часа мы сделали всего 8 километров.

Уже около 6 часов утра, Близится рассвет, а вместе с этим возрастал риск движения. Однако подъем радостного чувства при виде танков, идущих в ржевском направлении, сулящих близкую развязку исхода боев за Ржев, был так велик, что забывалась личная безопасность и возрастало чувство досады за то, что танкам из-за нас приходится идти много медленнее, чем они могли бы двигаться вперед. Наряду с этим нельзя было не тревожиться за судьбу танков с наступлением рассвета, когда стервятники обнаружат их.

– Успокойтесь, – говорят товарищи, – с рассветом танки будут сопровождаться нашими ястребками. Стервятники как смерти боятся их и не посмеют нападать.

На 10-м километре встречи стали реже. Дорога улучшилась. Поехали быстрее. Попадаются полосы леса. Весь путь от Нелидовки до Холма говорил красноречиво о великих пережитых испытаниях. Разрушенные деревни. Одиноко торчащие трубы. Опрокинутые машины, шасси, колеса – то на дороге, то в стороне. Труп какого-то красноармейца в позе бега, с поднятой для шага правой ногой – в снегу, навзничь – его еще не успели убрать. И воронки, воронки, воронки от взрывов бомб. То небольшие, 4–5 метров в диаметре, то глубокие, огромные, готовые поглотить целый дом.

На 16-м километре нам встретилась волнующая печальная картина. На пустынной теперь дороге, метров на 30 отбежавшей от леса, среди снежной равнины, одиноко, недвижным стоял часовой. Около него, на снегу, закрытый шинелью, лежал, видимо, труп то ли товарища по дороге, то ли любимого товарища-командира. Я печально смотрел на отдаляющуюся от нас фигуру часового на траурном посту. Долго-долго еще маячил он темным пятном на белом снегу, пока наша машина не повернула вправо.

А сколько волнующих рассказов про этот крестный путь: Нелидовка – Холм, который прошел в декабре 1941 г. фашистский карательный отряд. Растают снега. Сбегут журчащими ручейками по излюбленным руслам в долины, и мир содрогнется от совершенных ими зверств, расстрелов, расправ, издевательств над невинными людьми!

Эсесовцы считали своим долгом в каждой деревне, встретившейся на их пути, расстреливать сорок – именно сорок! – человек. Неизвестно, почему именно сорок, ни больше, ни меньше. Но так было. А сколько их, деревень-то?!

В деревне, в которой мы остановились передохну́ть, эсесовцы нашли труп немецкого солдата. По их подсчету, один фашистский солдат стоит 12 человек. Поэтому они сверх плана стали собирать 12 мужчин для расстрела. Набрали десять окруженцев, пробиравшихся к своим. Не хватает двух. Где взять?

Но вот по дороге показываются две фигуры. Согбенная фигура старика и мальчика-поводыря лет 12. Они ходят из деревни в деревню, кормятся подаянием «за ради Христа». Но какое дело до всего этого нацистам! Им для установленной нормы не хватает именно двух людей мужского пола, а следовательно, эти двое должны заплатить своей жизнью за смерть гитлеровца.

Однако среди озверевших людей нашелся один: он давал знаки старику не подходить. Даже что-то говорил старику.

– Не слышу, касатик, ась? – шамкал беззубым ртом старик и шел без колебаний навстречу своей смерти.

В числе 12 старик и мальчик-поводырь нашли себе на крестном пути Нелидовка – Холм преждевременную могилу…

И как только терпит все эти ужасы земля?! И как только не разверзнется она и не поглотит в свою утробу людей-зверей, вернее, диких зверей в образе человека?!

Дорога стала положительно хорошей. Рассвело. Мотор машины гудит ровно, ритмично. Километр за километром мелькают теперь перед нами. Лесные полосы сменяются снежными полями. Балки уступают место холмам. И когда стало совсем светло, взошло ласковое теплое солнышко, красота лесных лесов встала во всем своем величии и блеске. Я смотрел на леса и думал: Пушкина бы сюда с его яркой кистью поэта!

Сейчас лес отбежал в сторону, за поляну, и я любуюсь им уже издали. Лес в основном еловый, но среди величественно стоящих елей вкраплены сосны. Ели стройные, мачтовые, с исключительно богатым плодоношением. Шишки и шишки, начиная с самой верхушки. Бронзово-золотистые шишки. Массами, пучками. На фоне темной, матовой зелени елей оне (так в оригинале. – В.Л.) придают лесу оттенок богатого, нарядного волшебного ковра. А серо-зеленая окраска сосен на фоне бронзированных елей даёт изумительно чарующую картину местного леса. Поистине, глядишь на него и не наглядишься, не налюбуешься его красотой. На солнышке они одно, в тени – другое. И в этих лесах большое грибное богатство: белые, подберезовики, подосинники, красные…

Красота и богатство! Богатство и красота!

…Дорога вправо – отошла на Андреаполь. Налево – к месту нашего назначения – в деревню Холм Октябрьского района Калининской области.

Весна на фронте

Андреаполь, 17 марта 1942 г.

Сегодня день на редкость теплый, ясный, солнечный! Пожалуй, даже можно сказать – сегодня первый весенний день. Иначе и не может быть.

Я иду за 12 километров от Андреаполя, в санотдел Армии, по большаку. Передо мной прошло машин 30 КВ – наших мощных танков и изрядно взмешен снег на большаке. Идти в валенках трудно, ноги разъезжаются в стороны, ступня не чувствует под собой твердого грунта. Но это все детали, мелочи, отдельные, легко забываемые диссонансы в огромной и величественной прелюдии к симфонии «Весна».

Да, весна дает себя чувствовать. Она идет. Это видно по тому, что в снегу на поле начали образовываться трещинки, осадки и ледяные зеркальца-кристаллы. Это видно по тому, что на обочинах дороги, на рытвинах снега высотой в 1–1,5 метра, там, куда попали какие-нибудь темные теплопоглощающие предметы, ясно видны подталины, образовались темные полосы снега. Это видно по тому, что кое-где, хотя и очень редко, но все же попадаются проталины в снегу, из-под которого торчит то черный ком земли, то красной глины, а местами даже остатки прошлогодней травы. Это видно по тому, что вот один из рабочей роты, работающей по очистке шоссе, снял не только фуфайку, но и гимнастерку и работает сейчас в одной рубахе, с шапкой, сдвинутой на затылок, из-под которой выбиваются влажные от пота волосы. Торжественное пришествие весны чувствуется еще и по тому, что плети плакучей березы стали гибкими. Оне (так в оригинале. – В.Л.) теперь плавно раскачиваются от малейшего дуновения ветерка, без потрескивания в побегах, характерного для зимнего времени. А ветви, хвоя елей и сосен определенно посвежели в своей зеленой окраске.

Признаки шествия весны, надо полагать, были бы еще более подчеркнуты пернатым царством, но птиц пока почти не видно и не слышно, если не считать сороки, которая летит сейчас в сторону необычно высоко в воздухе и, также необычно опьяненная весной, неуверенно машет крыльями.

Птиц почти нет не потому, что, очевидно, они перебиты. Они переселились в более спокойные места от бомбежек, взрывов, рева моторов и на земле и в воздухе, от движения огромных человеческих масс.

И как не похоже все в окружающей природе, пробуждающейся к новой жизни, на войну!

Вверху, прямо надо мной, сине-лазурное, чудесное небо, которое, чем ближе к горизонту, тем все более переходит в бирюзу, более светлую на самом горизонте. А эти замечательные калининские холмы, пригорки, балки! А эти бесконечными кажущиеся леса и перелески! А эта золотисто-красная бронза калининских елей, остроконечных вверху и разлатых снизу! А эти кудрявые стройные калининские сосны с бронзовой корой! А эти нахохлившиеся драничными крышами избы деревенек, то точно влипших в опушку леса, то беспорядочной россыпью сбегающих по пригорку вниз, то сломленные надвое каким-либо холмом!

Как все красиво, живо, интересно, если бы не было тоже Калининского фронта, многострадального, с героическими подвигами Красной Армии. Он, этот фронт, чувствуется не только в разбитых окнах. В сожженных или разбомбленных избах, в безлюдье деревень, в молчании их, жутком не только днем, но особенно ночью, когда не заржет уже застоявшийся конь, не замычит, призывая доильщицу, корова, не заблеет барашек, не залает собака, даже не запоет ночной петух, не зазвучит на улице задорными подмывающими переборами гармошка, не запоют вечернюю торжественную песнь девушки на улице.

Идет весна, но в деревне мертвая тишина. Нет пахаря дома. Нет и не слышно подготовки к весне, не стучит молоток о лемех плуга…

И все-таки чудно это пришествие весны, её дыхание, её первые вестники!

Тихо, тихо днем на большаке. Эту тишину будит лишь изредка шум машины, нечастой гостьи большака днем. Полной жизнью большак живет лишь с наступлением сумерек и до утреннего рассвета. Тогда вдруг оживают лесные рощи, дотоле казавшиеся безжизненными. Заводятся моторы, вздрагивают огоньки фар, то появляясь, то снова исчезая, и из лесов, с их опушек, начинают выползать танки, машины, чтобы продолжать свой прерванный путь. И большак тогда гудит сотнями моторов, сирен, колес, гусениц.

Сейчас тихо на большаке. Но вот ухо улавливает чуть слышный гул самолета. Гул несется с юго-запада. Он все слышнее. Самолет всё ближе. Вот он уже совсем близко. Самолет летит высоко. Я останавливаюсь. Нахожу его в небесной лазури и слежу за его полётом. Сомнений нет. Он летит на Андреаполь. Зачем? Что нужно еще этому стервятнику от несчастного городка, теперь почти стертого, сравненного с землей, от целых улиц которого остались только торчащие нелепо высокие трубы когда-то мирных очагов? Уже все, что можно было разрушить, кажется, разрушено. Но самолет летит определенно в сторону Андреаполя. И через короткий промежуток времени самолет снижается, мне это хорошо заметно с высокого холма. Я даже вижу, как от самолета отделяются бомбы: одна, другая… Слышу взрывы. Их несколько. И я стою с ноющей болью на сердце.

Еще несколько мгновений, и над зеленой стеной темнеющего леса видно, как подымается большое кольцо розовато-красного дыма. Это кольцо, метров 15 в диаметре. Оно подвижное, дым клубится, вращаясь вокруг оси кольца. Воздух неподвижен, кольцо подымается все выше и выше, дым от вращения расширяется и кольцо становится похожим на корону бежевого оттенка. Кажется странным появление такой короны над лесом, на фоне лазурно-бирюзового неба. Понемногу, подымаясь все выше и клубясь, корона дыма по краям распластывается, от нее отделяются легкие, легкие, точно кружева или фата, полосы. И долго еще висит корона-венок в воздухе. Но тут же над горизонтом один за другим стали подыматься клубы черного дыма и потом рассеянной полосой тянуться по бирюзовому небу.

В сосновой роще я увидел замаскированные танки, и тревога за их безопасность проснулась во мне. Но напрасно. Их не открыть, даже если бы стервятник вздумал спуститься к самым верхушкам сосен.

Жизнь била ключом вокруг танков. Одни с аппетитом поедали содержимое котелков, восседая в танке. Другие умывались, полоскались в воде на теплом весеннем солнышке. Третьи уже мирно отдыхали или прогуливались подле своих, видимо, любимых гигантов.

К вечеру я вернулся в Андреаполь. Солнце еще высоко над горизонтом. Близ железнодорожных путей клубится дым от какой-то догорающей массы. То были обуглившиеся остатки вагонов с боеприпасами.

Итак, весна идет! Сегодня первый день весны.

Андреаполь, 20 марта 1942. История сохранит в памяти дикий разгул гитлеровцев

Среди многих памятных по ужасу пережитых дней Андреаполь никогда не забудет день 20 марта 1942 г.

День весенний. После морозной ночи он казался особенно теплым, ласковым, приветливым. С утра светило солнышко. Часам к 10 появились капели. Природа ликовала. С раннего утра над городом реяли наши самолеты, с соседнего аэродрома, в километре от нас, неумолкаемый гул моторов стоял в воздухе. Наши ястребки с красными звездочками, ястребки союзников – с красными кружочками зорко патрулировали воздух. Впрочем, надо отметить, что наши ястребки отличались не только звездочкой. Наши летали быстрее. В воздухе показывали большую изворотливость, маневренность. Но как бы там ни было, раз патрулируют воздух, значит можно работать спокойно. После полудня патрулирование окончилось.

В нашем Эвакоприёмнике объявлено ЧП – чрезвычайное происшествие. Идёт напряженная работа. Положительно весь личный состав Эвакоприемника без всяких исключений работает на подготовке к эвакуации большой партии раненых. Надо было подготовить к отправке 226 человек. Пересмотреть их, наложить свежие повязки, приготовить документацию, снабдить продовольствием. К вечеру по железной дороге должна подойти санитарная «Летучка» из Торопца, чтобы взять наших раненых. Ночью «Летучка» должна уйти в Осташков.

Было начало 4-го часа дня. В городе стояла относительная тишина. Подошла к станции «Летучка» из Торопца. Немало машин с нашими ранеными ждут на станции.

Вдруг раздался первый оглушительный взрыв бомбы. За ним – второй, третий… Взрывы следовали один за другим, сотрясая воздух.

Что же случилось? Почему не было слышно моторов вражеских самолётов?

Звено гитлеровцев в 7 самолетов, с выключенными моторами, с большой высоты пикировало на станцию Андреаполь, где на рельсах стояла «Летучка». Первыми же бомбами в щепы разбиты два вагона с ранеными командирами. Раненые в смертельном ужасе выбрасывались из вагонов и бежали прочь. Но ведь были и такие, которые не могли самостоятельно передвигаться. Они были обречены и ждали своей участи…

Самолеты один за другим сбрасывали бомбы и улетали прочь. С визгом летели на землю бомбы и сеяли здесь смерть и разрушения. Два вагона с командным составом были разбиты в щепы. Воздух огласился криками ужаса и стонами. Всего пострадало вагонов десять, и рельсовый путь еще раз обильно полился человеческой кровью.

Здесь в это время стоял эшелон с ранеными, пришедший из Торопца. И именно в это время производилась погрузка эвакуируемых раненых из эвакуационного пропускника № 41 в количестве 250 человек.

Всего разбито 10 вагонов. Станционные пути еще раз обильно политы кровью героев.

Мы на войне так привыкли к бомбёжкам, смертям и ранениям, что обычно говорим:

– Ну что ж! Война есть война!

Или простонародное, старинное:

– На то и война!

Но чтобы представить себе весь ужас положения и лютое зверство гитлеровцев, необходимо отметить, что этот же эшелон с ранеными также подвергся бомбежке в Торопце, с большим количеством людских жертв. Но и после бомбежки раненых в Торопце гитлеровцы не успокоились. Этот же эшелон на перегоне Торопец – Андреаполь снова был подвергнут бомбежке.

А когда эшелон с этими ранеными следовал на ст. Андреаполь, в 20–25 км от Андреаполя на эшелон налетели неприятельские аэропланы и обстреляли состав из пулеметов. Когда же из вагонов выскочили те, кто мог ходить, и бросились в лес, к пулемётному огню присоединились ещё и гранаты. И здесь были убитые и раненые.

Количество жертв было еще больше, но, на счастье, появился наш ястребок и трусы позорно бежали с поля боя.

А часа через 2–3, когда эшелон злополучных людей прибыл на ст. Андреаполь и когда началась погрузка раненых из ЭП-41, находившегося в Андреаполе, гитлеровцы ещё раз обрушили огромную массу металла и взрывчатых веществ на тех же раненых.

Когда я 21 марта, на другой день после бомбёжки, пришёл на станцию Андреаполь, чтобы посмотреть, что творится, – откуда-то из-за вагонов, быть может из леса, вышли трое раненых красноармейцев и просили указать им, где находится питательный пункт. Эти трое были из тех, что убежали от обстрела эшелона в пути. Они был очень изнурены. Эту ночь они провели в лесу, а днем кое-как обрались до Андреаполя. Они рассказали мне свою печальную, глубоко возмутительную историю и решительно, неврастенически заявили:

– Ни за что больше в вагоны не сядем. Лучше пойдём в Москву пешком.

Вот и станция. Её легко было отыскать в этот день даже человеку, впервые приехавшему в город. Когда-то создалось представление, что все дороги ведут в Рим. Так и сегодня можно было сказать: все кровавые следы ведут на станцию. И действительно, пятна, ручейки крови на снегу вели от станции в посёлок, и по этой крови легко было найти станцию.

Впрочем, о станции сейчас можно говорить лишь условно. Здание разрушено, и в нём и души. Окна вылетели, а некоторые открывшиеся рамы как-то очень сиротливо, по-бездомному, развевались ветром.

Между станцией и рельсовым путём зияла в груди матери – сырой земли огромная воронка. Эта воронка имела в диаметре метров 15 и метров 8 глубины. В воронку свободно войдет крестьянская изба даже средних размеров. Силой взрыва было поднято 1–1,5 тыс. тонн земли. Едва ли меньше. Следовательно, сбрасывались на раненых тяжёлые бомбы в 250–500 кг. На дне воронки лежали поднятые глыбы земли весом каждая не менее полутонны.

И несмотря на всё это, тут же по рельсам маневрировал паровоз, среди обломков, мусора, разрушения. Машинист громкими гудками сигнализировал стрелочнику, и издали можно было подумать, что на станционных путях ничего не случилось, что здесь всё благополучно. Машинист поистине достоин звания Героя Советского Союза, потому что без величайшего героизма невозможно так спокойно работать на рельсах, когда над ними то и дело раздаётся гул вражеских самолетов, вой сбрасываемых бомб и их разрывы.

Вагоны стояли расщеплённые, либо же с огромными открытыми ранами в крыше и стенах. Тут же стояла одно цистерна с напрочь вывороченной боковой стенкой, а другие цистерны, с пробитыми пулями и осколками дырами, напоминали решета. Здесь же были шесть платформ, видимо изогнутые бомбёжкой. Вся площадь станции и путей была усеяна камнями, глыбами и комьями земли. Впрочем, для полноты картины нужно прибавить к этим обломкам еще ветки и сучья тополей, росших здесь на площадке, и уже под действием весенних солнечных лучей почки тополей наливались благовонной бальзамической клейкой массой.

И тут же на рельсах формировалась новая «летучка». Впрочем, когда её надо было загружать ранеными, то из 250 человек, отправленных на «летучку», больше половины разбежалось, некоторые вернулись на ЭП (Эвакопункт. – В.Л.) и категорически заявили, что не выдерживают нервы виды рельсов и вагонов.

В Андреаполе от станции к нашему Эвакоприёмнику тянулись следы крови.

Перевязочная ЭП работала круглые сутки, делая только первоначальные перевязки. Несмотря на то, что перевязки делали шесть человек, раненые всё подходили и подходили. Образовалась даже очередь, в которой раненым приходилось стоять по часу и больше.

Вид раненых был тяжелый. Раненые в каком-то оглушенном психическом состоянии. Когда я вышел в перевязочную и остановился, то моё внимание привлёк к себе крайний ко мне больной. Ему делали перевязку большой раны, рваной, диаметром 8 см на левой руке. Он сидел с безразличным, тупым выражением лица, держал раненую руку в сторону и даже не смотрел ни на рану, ни на сестру, делавшую ему перевязку, как будто его рука была ему совершенно чужой. И когда перевязку закончили, он молча и так же устало, безучастно ко всему окружающему встал и вышел из перевязочной.

Многие сильно травмированные бомбёжкой раненые пошли «своим ходом» в Осташков.

Итак, бывшая станция. Но и про Андреаполь на сегодня приходится сказать тоже как о бывшем городке. Когда-то он был очень красивым городом. Даже не просто городом, а городом-садом, расположенном на берегу Западной Двины, поросшим кустарником – «божьим деревом», ивами. А на гористом берегу – большой старый парк с липами, березами, дубами, вязами и большой, современницей Пушкина и декабристов, лиственницей.

Река на окраинах города делает крутые повороты, что придает Андреаполю особо уютный, тихий и мирный вид.

Об Андреаполе, как о бывшем городе-саде, приходится говорить еще и потому, что от города осталось едва ли больше трети домов, точнее домиков, иногда очень симпатичной архитектуры, да и эта оставшаяся треть расшатана сотрясением воздуха от бомбежки, расшатаны стены, полы; окна выбиты, другие зашиты полностью, а некоторые имеют один-два стекла – «гляделки», дребезжащих от каждого взрыва.

Андреаполь выжжен. Широкая полоса между рекой и железной дорогой выжжена начисто. Здесь сейчас пустырь, на котором торчат только трубы бывших печей – одни выше, другие ниже. Здесь же уцелел постамент и часть бюста Владимира Ильича.

Я прошел по одной уцелевшей, но пострадавшей улице. Без большой боли нельзя смотреть на дома ее: один осел на угол, у другого рваная рана в стене. У соседнего – съехала вся крыша. Дальше – вырван целый угол, вылетели рамы, завалились сени. Словом разрушение, безлюдье, разорение ни в чем не повинных мирных жителей. Сейчас здесь ни души. Ни людей, ни животных не осталось. Безлюдье полное.

Еще я видел на окраине, там, где Западная Двина делает поворот, вековой дуб, весь в ранах от пуль и осколков снарядов. И невдалеке от него – сосну в самом развороте жизненных сил. Большую, с ярко-бронзовой корой. Снарядом у нее оторвало верхушку-голову, и теперь лежит эта богатая крона у ног бывшей сосны.

Глядя на эту картину сегодняшнего Андреаполя, не хочется даже употреблять термин – разрушен. Нет. Андреаполь не разрушен, он обесчестен, опозорен, над ним и его жителями надругались, издевались садисты и разрушители. Они создали здесь памятник несмываемого позора и дикого разгула разнузданных страстей.

В Андреаполе есть еще один памятник зверству гитлеровцев. Они здесь заминировали не только поля. Это еще туда-сюда. Они с сатанинской лютой злобой наложили мин у порогов домов, при выходе из калиток: пусть, дескать, рвут они советских людей – стариков, женщин и детей в клочья. А ведь кроме этого контингента в Андреаполе никого не осталось. Ну разве же можно простить им этакое варварство и зверскую лютость?!

И на фоне великой порухи и разрушения города великой наглостью и издевкой веет от крестов на могилах убитых немцев. Эти могилы рядом с железной дорогой. Кресты столярной работы из сухого отполированного материала. Они изящно сделаны. Красиво сделаны надписи: кто, в каком чине погребён, какой части и подразделения, когда родился и когда убит. Фамилию одного убитого установить не удалось, и надпись на кресте свидетельствует лишь о том, что убитый – солдат. Так и написано: «Soldat».

На чужой земле зарыть поругавшихся над этой землею и поставить им новенькие столярные кресты среди окружающей разрухи – это говорит о безмерной наглости зазнавшихся людей.

Раз заговорил о покойниках, надо сказать об андреапольском месте последнего упокоения – о кладбище. Оно занимает одно из лучших мест в городе, расположено на высоком холме, заросшем березами, елями, кустарником. Холм спускается пандусом к берегу всё той же Западной Двины. Здесь она делает крутой поворот, и этот поворот хорошо виден с кладбища. А на том берегу, на холме высоком, тянущемся вдоль всего городского берега, чрезвычайно красивом, со старым парком, украшающего город – зелёная роща. Есть над чем задуматься, есть чем залюбоваться!

И ещё раз о смерти.

Когда я возвращался с прогулки домой, мне навстречу попались сани, нагруженные чем-то. И только тогда, когда они поравнялись со мной, я увидел, что это все еще отвозят трупы убитых при бомбежке раненых защитников Родины от гуннов современности.

Тщетно я старался разглядеть трупы, убедиться, что среди них нет сына, увы, ничего нельзя было распознать в этой массе из людского материала. Это именно масса – кровавая, жуткая.

Казалось, что это люди плотно прижались друг к другу, о чем-то очень таинственно говорят, и за этой плотностью уже не разобрать, где один, где другой. Это сплошная масса, из которой торчит размозженная голова, перебитая нога, развороченная задница…

На следующий день враг еще раз посетил Андреаполь. Догорал замечательный по красоте и яркости красок закат вешнего солнца. Темнело. Сгущались сумерки. И вдруг – пулемётная очередь, пушечный выстрел с самолета противника, и когда я вышел на улицу, мне представилась печальная картина. На нашем аэродроме, в километре позади нас, горели три наших самолёта-ястребка. Горят ярко, а потом, когда видимо огонь доходит до бака с горючим, вырывается большущее облако дыма и длинный огненный язык взвивается к небу, а через две-три минуты самолет горит уже более спокойным пламенем.

Окончится война и город-сад Андреаполь наверное залечит свои раны, как бы они ни были тяжелы. Вот уже даже связисты лазят по столбам. А это верный признак восстановления. Зацветут яблони и груши. Заживет город-сад новой после пережитого и под влиянием его проведённой переоценке всех ценностей, ещё более полной, чем прежде, жизнью.

А весна берет своё! Тает. Звенит капель, сыро под ногами. Солнечно… Тепло…

Радость созидания

Андреаполь разрушен гитлеровцами. Осталось относительно целыми не больше трети домов, да и те с расшатанными стенами, крышами, с выбитыми рамами. Широкая полоса между рекой Западной Двиной и станцией начисто выжжена. Здесь сейчас пустырь, на котором торчат только трубы сгоревших домов. И всё же, несмотря на бомбежку, Андреаполь уже поднимается из пепла и развалин, ремонтируется, обустраивается. В нем началась созидательная работа. Факты созидательного порядка оспаривают свои права у разрушения.

Мы прибыли в Андреаполь 12 марта 1942 г. И уже на месте старого моста через Западную Двину, разрушенного гитлеровцами, строится новый мост, деревянный, как был. Но уже одно то, что свежее дерево блестит и горит своей новизной на солнце, что стучит «баба» и ухают рабочие, что слышится стук топора и визг пилы, – всё это как музыка, как строительная симфония звучит в ушах и наполняет радостью сердце…

Сейчас постройка моста подходит к концу, и он воодушевляет и радует нас так же, как когда-то радовал «Волховстрой» и ДнепроГЭС.

Но строится не только мост. Кое-где вставляются новые рамы. Кое-где забивают выбитые стекла фанерой, зашивают досками. Уже по какому-то случаю открыты двери магазина местной кооперации. Уже идет заметная созидательная работа.