Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

На передней машине с водителем сидел товарищ из санитарного отдела армии, как проводник. Я еду на последней машине, слежу за отстающими. Но никто не следил за порядком движения в пути.

Мне доставляло большую радость следить за тем, как, растянувшись цепочкой, машина за машиной поворачивают направо, налево, пропадают из глаз за спуском и снова появляются на взгорке всхолмлённой местности. Едем мы на предельной скорости.

Дождей давно нет, и поэтому чернозём грунтовых дорог покрыт солидным слоем рыхлой пыли, и порой в тучах этой пыли, поднятых нашей колонной, машины скрываются из вида.

В начале пути я ещё мог вест счёт машинам: первая, вторая… пятая… десятая. Но чем дальше, тем больше трудностей встречал я в контролировании, да и успокаивал себя тем, что раз отставших нет, – значит всё в порядке. А на деле оказалось, что во время одной из остановок в пути двое водителей машин, узнавши точно маршрут, а также место назначения, вырвались в дороге вперед, чего я не заметил.

Когда же мы приехали на место, то оказалось, что вырвавшиеся вперед машины прибыли раньше нас на место стоянки и, встреченные одним врачом, быстро разгрузились и с его разрешения уехали, не дождавшись нас. Мы встретили эти машины, но не остановили их, да я и не мог подумать, что эти машины из нашей колонны. На месте расположения «Летучки» я увидел сложенную груду ящиков с имуществом.

Машины разгружены. Опытными руками быстро поставили три палатки и имущество рассортировали по палаткам. Возможная недостача чего-либо меня не волновала. И только примерно через неделю, при отпуске сиропа с витамином С, пришлось установить, что одного ящика с 10 килограммами сиропа не хватает. Много беспокойства и хлопот доставило мне хищение сиропа, и только благодаря внимательному и чуткому отношению со стороны начальника медснабжения армии, капитана Федора Никаноровича Иванова, мне разрешили списать недостачу сиропа. Это первое и последнее упущение за время моей службы в Красной Армии.

Все медицинские учреждения 2-й танковой армии расположились в районе деревенек Оклино и Родительское, – между Золотухиным и Понырями, ближе к последним. Госпиталь № 5213, Эвакоприёмник № 164 и «Летучка» занимают дубраву, девственную, полноспелую, с редкими вклиниями берёз, осин, дикой яблони и груши. Дубрава раскинулась по склонам распадка, расходящегося в конце вилкой.

От дер. Оклино дорога в дубраву идёт, всё время постепенно повышаясь, не наезженная, еле приметная, теряющаяся в травяном покрове. Распадок сухой. Тысячи всякой пернатой твари – соловьев, щеглов, синиц, диких голубей… На склонах – пышный зелёный ковёр трав и цветников. И если бы мы совершали туристский поход, нам не выбрать бы более живописного места. И я от всей души выражал признательность партии и правительству, предоставившим мне возможность защищать Родину и попутно знакомиться с землёй Советской.

Мне известно, что аптеки всех госпиталей и воинских подразделений хорошо укомплектованы и «Летучка» полным ходом будет работать только тогда, когда наша армия вступит в бой. У нас передышка. Поэтому решил заняться благоустройством территории. Очень важно, когда люди заняты какой-либо производительной работой.

Все три палатки расположены на склоне, под сенью дубов великанов. Палатки специализированы. Моя – самая нижняя. Со спиртом, наркотикой, медикаментозой. Палатки приведены в боевую готовность. В любую минуту мы можем развернуть работу «Летучки» на полный ход. А пока что употребим с пользой для дела своё свободное время.

Прежде всего, прорубили в склоне земляную лестницу в 12 ступенек. По четырем углам лестницы, вверху и внизу, поставили по трофейному железному бочонку, а на каждый бочонок положили железный обод от автомашины. Заполнили обод землей, и наши «парковые вазы» готовы. Полевые цветы украсили вазы. По сторонам лестницы насадили также много цветов, полевых и дубравных. А на углу около палатки посадили крупный экземпляр папоротника, изображающего «пальму». Вид в общем получился замечательный. Очень хороший сюжет для художника.

Когда начсанарм, инспектируя состояние лечебных учреждений, зашёл к нам, он воскликнул:

– Да у вас тут Крым! Молодцы, что не унываете. Так и надо. Вот только фонтана я у вас не вижу…

– Есть, товарищ полковник, сделать фонтан.

В дальнейшем, шутки ради и используя передышку, мы устроили «фонтан»: замаскировали в кроне дуба эсмарховскую кружку, провели резиновую трубку и вставили клистирный наконечник. И «фонтан» готов, точнее – фонтанчик.

В пространстве между палатками, на склоне с красивым обзором на противоположный склон дубравы, устроили «беседку» – стол и с трех сторон скамьи, место для приема пищи и отдыха товарищей, приезжающих за имуществом. Всё оборудование беседки сделано без единого гвоздя, из осинника-кругляка или расщепленного на планки. Основанием для стола и ножек скамей служат рогульки осинника, врытые в землю. На рогульки положены перекладинки, а на перекладинки – планки осинника. Работами по сооружению беседки руководил мастер топора, замечательный человек – санитар Куликов[132]132
  Куликов – возможно: https://nashural.ru/culture/world-war/pyotr-mihajlovich-kulikov-vstrecha-s-veteranom-v-2019-g/ – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], уралец.

Наша беседка так привлекательна, что она редко когда пустует. Врачи, сёстры, санитары – наши постоянные посетители в свободное время.

Чудесна и прекрасна наша роща-дубрава, с её неумолкаемым гомоном птиц, с её задумчивыми дубами-великанами. Густолиственные кроны их почти не пропускают света.

И всё бы расчудесно, хорошо. Но всё оживлённее воздух, всё чаще небесные просторы бороздят воздушные пираты, всё слышнее гул моторов – верные предвестники близящейся битвы. Всё чаще завязываются в воздухе смертельные схватки.

22 мая 1943 г. гитлеровские захватчики совершили очередной налёт на Курск. Большая, в две-три сотни группа бомбардировщиков под прикрытием массы истребителей обрушила на Курск тонны металла. Но гитлеровцы встретили должный отпор. В воздушных боях мы потеряли 10 самолетов, а захватчики поплатились 56-ю самолетами, сбитыми в воздушном бою. Этот счет уничтоженных в воздушных боях вражеских самолётов наши зенитчики увеличили еще на 9 единиц.

В воздухе мы имеем явное преимущество, но пока еще не в количественном, а что много существеннее – в качественном отношении. Наши лётчики проявляют большую изобретательность и маневренность в бою, отвагу и мужество.

О боевом мастерстве наших летчиков и качестве воздушных машин говорит тот факт, что несмотря на то, что воздушная обстановка в Курской битве характеризовалась некоторым численным превосходством гитлеровских бомбардировщиков, мы стали хозяевами воздушных просторов именно за счет мастерства советских летчиков. А также за счет высоких боевых качеств нашей истребительной авиации.

Во всяком случае, плачевные для захватчиков результаты происходящих воздушных боев, с которыми гитлеровцы, видимо, связывают большие надежды, являются как бы хорошим «предисловием» к предстоящей наземной битве и для нас весьма обнадёживающими.

Видя и чувствуя приближающийся грандиозных масштабов бой, мы, учитывая опыт предыдущих боевых операций, ежедневно проверяем нашу боеготовность, сортируем и располагаем имущество так, чтобы под рукой иметь самое необходимое, ходовое в боевых операциях. Что можно из порошков – развешиваем, чтобы не задерживать товарищей с передовой. Готовим концентрированные растворы. Наварили противошоковой жидкости. Заготовили упаковку для ампул с камфарным маслом, морфием, пантопоном. Наделали всевозможной бумажной тары – мешочков, конвалюток. Для мыла – нафта приспособили ведро, как мензурку.

У нас было горячее желание повторить опыт приготовления спиртного гематогена, как прекрасно действующего средства для тяжелораненых. Но для приготовления гематогена нужна кровь рогатого скота, а мы не нашли в ближайшей округе боен.

Становится всё более очевидным, что гитлеровцы намереваются захватить нашу армию в мешок и уничтожить её. Для этого гитлеровцам необходимо соединить занимаемые ими опорные пункты: Орёл – на севере и Харьков – на юге. Этот мешок имеет в глубину около ста километров и по фронту около двухсот, и известен под названием Курской дуги.

Нашему командованию известны, конечно, планы захватчиков. Однако, несмотря на ряд преимуществ для нас, мы не готовимся в наступление, а собираем мощный кулак для нанесения противнику сокрушающего удара.

На старом Орловском шляхе

5 июня 1943 г. Сегодня ходил в санитарный отдел нашей 2-й танковой армии. В дер. Дёрлово, километров за семь от дубравы. Дорога идёт полем и выходит на старый Орловский шлях. Просторы необъятные. Ни лесов – видны лишь отдельные небольшие рощицы, выступающие вихрастыми верхушками древ из балок. Ни рек, ни деревень. Лишь кое-где поднимаются на косогоры отдельные видимые избенки. Поля безлюдные. Только по шляху и дороге на Золотухино мелькают отдельные экипажи, машины, совершенно не дающие представления о том, что в 30–40 километрах фронт.

Когда спускался в балку, в которой раскинулась километра на два в длину деревенька Дёрлово и стали показываться хаты, создалось такое впечатление. Будто всё это не настоящее, а нарисованное, что это покинутые сцены-декорации. Так безжизненно выглядит деревня. Ни у хаты, ни на огороде, ни в саду – ни единой души. Однако деревня не вымерла и не выселилась. Но людей мало, жизни мало. Старухи, старики, дети. Взрослые на дорожных и окопных работах.

Когда был на шляху, со станции Золотухино донесся свисток паровоза. Как взволновал и пробудил он много-много уснувших или дремавших дум и мыслей. Москва, около 20 лет назад, вот такой же свисток, давно не слышанный при возвращении из Якутска. Родные, дом…

Пусто в полях. Встретил только одного земледельца. Он в каких-то широченных портках, в куртке парусиновой и в шляпе, как у пастушка, лениво ходил за лошадью, таскавшей каток. Прикатывались молодые всходы овса.

Пустынно и тихо в поле. Перемирие? Враг отступил? Нет, это должно быть затишье перед бурей, перед новой большой схваткой.

Удивительно, как быстро дичает пахотное поле. Два года пустовала земля, и не узнать уже, что здесь была когда-то пашня – буйные густые заросли полыни, белоголовника, пырея.

Очарованье

…Чудесный старый Орловский шлях! Волею Екатерины[133]133
  Екатерина II – Екатерина Великая, урождённая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская (нем. Sophie Auguste Friederike von Anhalt-Zerbst-Dornburg; (1729–1796) императрица и самодержица Всероссийская (1762–1796). Племянница шведского короля Адольфа Фридриха. Двоюродная племянница прусского короля Фридриха Великого.
  Дочь князя Ангальт-Цербстского. При Екатерине II произошло максимальное закрепощение крестьян и всесоторннее расширение привилегий дворянства.
  При Екатерине Великой границы Российской империи были значительно расширены на запад и на юг (присоединение Новороссии, Крыма, отчасти Кавказа). Конфессии России получили большие свободы, облегчено положение староверов (раскольников).


[Закрыть] широкой пятидесятиметровой полосой тянется шлях по бескрайней степи, причудливо извиваясь по ней, то круто сбрасываясь в овраг, то стремительно взмывает вверх, стрелой выструниваясь к далекому горизонту.

Глубокий старик-шлях. Он весь в морщинах-колеях. Колеи посередине. Колеи по сторонам. Люди изрезали старый шлях колесами, кованными железом, в поисках: где лежит путь-дороженька полегче, поспособнее, покороче – к счастливому житью-бытью.

Великолепен в своем особом величии старый Орловский шлях! Пусть он даже в глубоких морщинах, в ухабах. В избоинах. Старый шлях открывает перед русским человеком широкую перспективу. Он волнует и зовет. Окрыляет мечту птицей-голубем. Зовет к широкой-широкой, просторной жизни, с её далекими манящими горизонтами, за которыми и есть земля обетованная. Москва-матушка…

Идет старым Орловским шляхом человек, кто бы он ни был, стар или млад, и как бы он ни был настроен: горя ли полон мешок подорожный его за плечами, радость ли какая невзначай посетила его хижину, – всё равно. Ширь и простор тракта пробудят у него дремавшую где-то в глубине сердца надежду на светлое будущее, на полную радостей вольготную жизнь. Подымается настроение, пробуждаются надежды. Им обнадёживающе вторит либо жаворонок в солнечном небе, либо посвист скворчихи, либо страстные трели соловья из дубовой вековой рощи в соседнем распадке…

Ликует природа, пестрит разноцветными красочными узорами на большущих зеленых коврах – самолётах лужаек и рождается песнь, быть может грустная, но со слезами радости на глазах и неугасимой тёплой надеждой в сердце…

Если жаркий день и зной палит – вон там, за горой, бежит-вьется речушка быстрая, с водой и воздухом медовым прохладным, с тенистой чащей ракитника и красноствольной вербы по берегам. Если же дождь или снежный метельный буран одолевает и слепит глаза, валит с ног, занимает дыханье, – где-то там впереди деревенька, в которой живут простые русские люди. В хате у них тепло и уютно. В душе – простота и радушие: приют дадут, обогреют, попотчуют «чем Бог послал».

А по сторонам старого Орловского шляха – дикие грушеньки, да яблоньки, черемуха благовонная, вишеньки в весеннем свадебном наряде. И любо человеку, идущему или едущему просторным широким орловским шляхом. Любо смотреть на эти пышные расцветы и вдыхать сладкие ароматы благоуханных полевых цветов, слушать немолчное жужжанье медоносных пчелок-старателей…

Открытие бани

26 июня 1943 г. Этот день отмечен у нас большим событием – открыли чудесную лагерную баню. Устроили её, используя местные условия.

На лесистом склоне балки сделали порядочную выемку с таким расчетом, чтобы земляной пол бани получился горизонтальный, а задняя часть выемки – представляла стену. Переднюю стенку сделали из осинника, расщепленного пополам. Крыша также из половняка с коньком, засыпанным землей, а по земле уложили дёрн.

Потолка не делали, а чтобы было светло в бане, в коньке оставили прорез – «окно», но окна, конечно, не вставили. Раздевалка на открытом воздухе: по сторонам бани поставили скамьи из половняка того же осинника, а повыше – устроили перекладинку с вбитыми в неё гвоздями – вешалку. Земляной пол для удобства выстлали кирпичом из разбомбленных зданий, а поверх кирпича положили решетки опять-таки из осинника. Устроили сток для воды. Оборудовали душ.

Для получения горячей воды сложили на косогоре, повыше бани, печку, от которой по трубам поступает в бак бани горячая вода. От бака в свою очередь идут две трубки с дырками. Достаточно отвести трубку в сторону, и душ действует.

Я сегодня чудесно вымылся в нашей бане горячей водой. Почти полтора месяца я не мылся горячей водой. Поэтому, естественно, удовольствие моё было полным. Но этим дело не ограничилось.

Я поднялся, вымывшись в бане, несколько выше её, в безлюдное место и здесь на мягкой траве, вдыхая аромат полевых цветов, принял солнечную ванную. О таком наслаждении я не мог мечтать.

Как же хорошо, оказывается, можно жить, если не опускать рук, не хныкать, а организованно подчинять своей воле обстоятельства. Наша баня – это изобретение нашего коллектива.

Некоторые товарищи даже веничками обзавелись. К сожалению, из-за отсутствия в нашей дубраве березы веники делаем из ивняка. Но разве может ивняк сравняться с гибким хлестким веничком из березы?

Возвратившись из бани, я предался еще одному удовольствию – покачался в «гамаке»…

Откуда же на фронте взялся гамак?

«Гамак» – тоже изобретение. Очень просто он устроен. Взяли старые носилки, подвесили их на верёвках между деревьями и получили чудное творение. Лежи в гамаке да покачивайся в свободную минуту, да слушай птичьи неугомонные хоры, да любуйся чудесной узорчатой кроной дуба, в сравнении с которой узор прославленных елецких кружевниц кажется бедным.

Пожалуй, лёжа в гамаке, я впервые в жизни по-настоящему увидел и понял всё великолепие нашего простого летнего дуба…

Горе горькое, горемышное

…8 июня 1943 г. Соловьиная дубрава близ деревни Оклино, на курской земле.

Поднялся в гору и пошёл заброшенной полевой дорогой. Она идёт увалами, то подымаясь, то опускаясь мягкими подъемами и спусками. Тихо, облачно, тепло. Кое-где по небу, точно на декорации, висят кучевые облака. На далеком горизонте в сторону Курска то виднеются будто картонные, невзаправдашние деревеньки, иногда выступает только один край её, то маячит вихрастая роща зелени, то стелются изумрудные поля, то желтоватые лужайки, то где-нибудь на увал подымется и пропадёт за увалом дорога, то вдруг где-нибудь покажутся столбы телеграфа и убегут куда-то под увал, то на горизонте, на самом гребне горы, покажется откуда-то машина. Бежит, пылит и так же неожиданно, как и появилась, исчезнет либо на повороте, либо под уклоном.

Как здесь просторно. Воздух, горизонт и простор. И сейчас здесь тишина. Ни гула мотора, ни уханья от взрывов авиабомб, ни выстрела, ни крика птицы. Леса будто необитаемые. И если б кто на парашюте спустился с луны или какой-либо планеты и ему сказали, что он на фронте, что идёт кровопролитнейшая и жесточайшая во всей истории человечества война, он не поверил бы. В самом деле, война в этот чудесный, теплый ласковый вечер сказывается именно только в тишине, в пустынности деревенских улиц, в том, что не слышно в деревне ни песен, пусть даже заунывных, ни лая сторожевых собак, ни тарахтенья трактора…

Но вот на лужайке пасутся коровы, голов шесть. Тут же и грачи, жаворонок взвился с песней в поднебесье, отлетел метров на триста в сторону и камнем упал в рожь, мягко спланировав.

Стою в раздумье, глядя на коров, на людей, пасших их. Бородатый старик. Парнишка. Одна женщина, видно очень бедная, старая. Она привлекла мое внимание. На ней старая рогожная юбка, очень давно не видавшая мыла. Не менее старая и грязная и темная кофта распашонка. На ногах рваные потоптанные веревочные чунки. На голове платок, по-особому покрытый. Он спускается на лицо, и лицо уходит в платок. Я видел прежде, еще в детстве, так покрывались платком женщины в большом горе, когда потеряет самого дорогого человека, кормильца. Платок щитком закрывает лицо этой женщины, она сама, как бы не будучи в силах смотреть открытыми полными глазами на окружающее, оставляет лишь небольшую гляделку из-под платка.

Женщина тихо бредёт по лугу, с трудом переставляя тяжелые ноги, и когда она оказалась совсем недалеко от меня, до меня вдруг донеслись звуки тихого стенания. Это стенание было так жутко тяжело, что я хотел, чтобы мой слух обманул меня, что мне послышалось, что я обманулся. Но, увы, это было не так, стон-жалоба повторилась, ещё и ещё. Я стал различать уже какое-то причитание. Женщина голосила.

Она подошла на край лужайки и там, где начиналась рожь, комочком повалилась на землю, продолжая голосить с темным, морщинистым, в бороздках сморщенным лицом. Глубоко ушедшими в впадины глазами грустно-грустно посмотрела на меня, волнующим хватающим за сердце взглядом. Невозможно забыть этот взгляд. Трудно представить себе другое лицо, в котором могло бы отразиться еще больше горя и слёз. Оно выражало последнюю крайнюю ступень горя, на пределе. Больше горя не вынести даже человеку, этому самому выносливому материалу в мире…

Корова опустилась а землю подле хозяйки и в полудремоте пережёвывала свою жвачку. Женщина собрала вокруг сухой коровий навоз и хворост, сложила в кучку, и от подожженного костра тонкой струйкой потянулся дымок. Женщина села, прислонилась к корове спиной, ласково погладила свою спутницу по голове, достала из-за пазухи кусок ржаного хлеба, посолила его и стала закусывать. Я подошёл ближе с приветом:

– Здравствуйте, мамаша. Хлеб да соль.

– И тебе здравствовать, мил-человек, за твой ласковый привет, – ответила женщина, обращая ко мне морщинистое загорелое лицо с выцветшими впалыми грустными глазами. – Садись, рассказывай нам с бурёнушкой, долго ли ещё бездомными шатунами ходить нам? Ты военный, тебе должно быть виднее… Садись, мил-человек. Сказывай…

Я охотно сел, теперь уже с жадностью вслушиваясь в мелодичную простонародную речь.

– Ну вот так. Посиди с нами, горемычными. Может, хорошими вестями и сердце хоть чуть согреешь. Оно будто помятое от горя…

Издали донесся сначала гул моторов, а потом и уханье взрывов. Видимо, на Орловском старом шляху захватчики бомбили наши обозы.

Женщина встревоженно оглянулась и остановила на мне взволнованный вопросительный взгляд:

– А ты почему не воюешь? Уж не дезертир ли ты, случаем? – спросила и отодвинулась немного в сторону. – Нет? Значит, ты аптекарь? Вот и хорошо. А звать-величать как тебя? Егор Иванович? Ну, будем знакомы. А я, мил-человек, понырская, из-под Понырей[134]134
  О Понырях с фотографиями – https://dzen.ru/a/W6vddRxalgCqa7-O


[Закрыть]. По имени Авдотья, а отец-батюшка тоже Иваном прозывался.

– Значит, Дуняшей звали?

Евдокия Ивановна[135]135
  Евдокия Ивановна – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] вздрогнула. Надолго остановила на мне свой взгляд и укоризненно спросила:

– К чему ты говоришь так, Егор Иванович? Ты сердце бередишь мне… Так Ванюша меня звал, и звал даже Дунюшкой. Мой суженый Ванюша, где-то ты? Нет, его нет уже в живых. Получила известие – безвестно пропал. Он тоже с Гитлером воевал. А я вот горе мыкаю. И детишки у меня были, мил-человек, мальчик Коленька и дочка Лялечка. Сказать тебе не могу, какая дочка была… Шустрая, игрунья, улыбчивая. Хоть какое тяжелое горе бывалоча, а глянешь на неё, красавицу, на её глазки, как росинки алмазные, улыбнётся светлой своей улыбочкой, и всё горе как рукой сняло. А Колька сурьёзный был, строгий, весь в отца.

Да, видишь, как вышло. Ушла с бурёнкой на луг, попасти её. А в это время налетели фрицы и давай швырять бомбы в наше село. Бомбы рвутся, над селом дым стоит, горим. Побежала я и глянула, ноги подкосились. Мать честная, Богородица, что это? Изба моя разбита. Обвалилась. Под развалинами собрала косточки своих детушек, да на погосте и похоронила в одном гробу, без погребения… Видишь, говорю, а душа-то плачет, а слёз нет, потому сердце всё высохло от горя…

– Что было, то прошло, как говорят. И прошлого не вернуть. А слово в утешение тебе могу сказать, Евдокия Ивановна. На нашем фронте дело уже решено. Побоище танков, самолётов, людей было страшное. Победа наша. Теперь мы гоним гитлеровцев прочь. Не позднее осени Орёл будет наш. Еще немного потерпеть тебе.

– А это правда? – оживляясь, спросила Евдокия Ивановна и вся повернулась ко мне. – Золотой ты мой, вот радость. Бурёнушка-кормилица, слышишь? Осенью в родное село вернёмся, а там что Бог даст. Общество вызволит…

Е.И. гладила корову. Долго молчала. Быстро повернулась ко мне и заговорила с волнением, страстно, и глаза всё больше оживлялись, загорелись искорками.

– Утешил ты меня, Егор Иваныч… Ты в Понырях-то бывал? Нет? Говоришь, только яблоки на вокзале проездом покупал. Нет, Егор Иваныч, ты по весне приезжай к нам, когда яблони в цвету, как невесты-молодки под венцом стоят, друг к дружке прижимаются. Других таких садовых сёл на свете нет. Сады, как в пене. Цветут яблони, вишня. Дух ароматный, сердце будто пьянеет, от радости вот-вот выскочит… Эх, Мать Пресвятая Богородица, что-то ты нам оставила от садов наших? Что ж Ты не помогла нам? Почему отвернулась? Зачем допустила лишить нас родного гнезда, детушек?

…По лугам и полям, то Орловщины, то Курской земли кочует Евдокия Ивановна, лишённая оседлости со своей буренушкой-кормилицей. Из деревни в деревню, где день, где ночь. Меняет молоко на хлеб да картошку. Но она жива любовью, верой-мечтой в Родину, которая её умственному взору представляется в виде своей деревни, в пышном яблоневом цвету, в виде усадьбы, погоста, общественников.

Проникновенно отметил такую любовь Пушкин:

 
…Два чувства дивно близки нам,
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам».
 

Мы тепло простились с Евдокией Ивановной. Договорились назавтра тут же снова встретиться, и чтобы я принес кружку, чтобы Евдокия Ивановна могла угостить меня молоком от бурёнушки.

Однако новая передислокация расстроила наши планы. Я больше уже не видел Евдокии Ивановны.

Воздушный бой над Курском

2 июля 1942 г., деревня Оклино, дубрава.

Неслыханно сильный гул многих сотен моторов прервал предутренний сладкий сон. Жуткое пробуждение. Гул моторов сотрясает воздух. От взрывов бомб сотрясается земля. Полотняные стенки палатки вздрагивают и колышутся как от сильного ветра, несмотря на то, что палатка состоит в пади, в дубраве. В воздухе слышатся массовые хлопки от рвущихся зенитных снарядов. Гудит, трясётся, ухает впереди, позади, по бокам, немного подале, над самой головой.

Податься в сторону, выйти из-под этого гула нет, кажется, никакой физической возможности. Замолкли трели соловьиные. Не кукует кукушка. Не воркует дикий голубь около голубки. Не щебечут щеглы. Не свистят скворцы. Не стрекочут цикады. В пади всё замерло.

Всунул босые ноги в сапоги и в одном белье, накинув шинелку, поднимаюсь в гору. Солнышко едва поднялось над горизонтом. Утро ласковое, приветливое. Поля, холмы, долины – всё залито солнцем. Сине-голубое небо безоблачно. Листва осин, дубов, диких груш свежая, пахучая. Под ногами расстилается зеленый, пёстрый от множества цветов ковёр. Природа пышно разрядилась в праздничный наряд, ликует в лучах солнышка, а в высоте и всюду по сторонам несется неугомонный гул вражеских моторов. Над головой они совершенно не видны и только по гулу определяю присутствие вражеских самолётов. Но в стороне, когда солнышко позади меня, в небе перед собой я сейчас отчетливо вижу стаи фашистов. Глаз уже нащупал один самолёт, другой, третий, ещё и ещё, десять, пятнадцать, семнадцать… За этой стаей плывёт вторая, третья, без конца. Хищные технические птицы с хищными распростертыми в воздухе крыльями, плывут и плывут в поднебесье, гулом вселяя тревогу в сердце и жажду мести: вот так и мы полетаем над Берлином…

Над Курском на широком фронте воздушного простора масса тёмных точек от взрывов зенитных снарядов. Ими испещрен весь небесный горизонт. Он стал рябым. А точек всё больше и больше. И слышится своеобразное уханье взрывов многочисленных бомб.

Направо – особенно интенсивный огонь зениток, и я вижу, как среди пятен от взрывов зенитных снарядов одна точка заметно увеличивается в своём размере, потом скрывается и стремительно летит вниз отвесно, оставляя за собой длинный лохматых хвост из дыма и огня. Сбит вражеский самолёт. Он камнем летит вниз. Но успел ли лётчик выброситься? Раскрылся ли парашют? Этого не видно в гуще дымных точек.

Над Курском стелется огромное облако дыма. Оно ширится. Поднимается вверх и здесь останавливается, будто упершись ровной линией в воздушный поток.

Позади, за нашим лесом, в орловском направлении, завязался, видимо, жестокий воздушный бой. Строчат пулеметы. Бьют зенитки. Моторы виражирующих самолётов не просто нудят, а стонут, точно раненые гигантские птицы. Этот стон переходит в размеренный гул. Но не успел замолкнуть один стон, как его сменяет другой, третий, четвёртый. Гудит и стонет, стонет и гудит простор небесный…

В этом воздушном бою около деревни Дерлово сбиты два наших ястребка. Из одного ястребка, уже объятого пламенем, летчик выбросился с парашютом, но парашют, простреленный, не раскрылся и летчик упал на землю, сломавши себе обе руки. Сбито еще три самолета, но они упали далеко, и неизвестно, вражеские или наши.

Весь день воздух неспокоен. В полдень я вышел на свою любимую дорогу – аллею в ржище. За горой, за горизонтом, почти прямо передо мной, беззвучно из-за дальности расстояния, поднялась вдруг над горизонтом темно-серо-синяя лохматая шапка дыма.

По ту сторону долины на склоне у нас создается узел обороны в виде системы земляных укреплений. Эти укрепления созданы руками многих десятков женщин, теперь еще мелькающих на причудливо извивающейся зигзагообразной линии окопов своими белыми платками и цветными платьями. Этот укрепленный район базируется на две лесные балки.

А вечером в Оклинке шло кино. Около девяти часов мы отправились в деревню. Но едва мы вошли в деревню, как наше внимание привлёк гул трехмоторного фашистского бомбардировщика. Он летит совсем низко, на высоте 300–400 метров. Ему в хвост лениво летят трассирующие пули светло-зеленого цвета. Они почти повисли на хвосте самолета. Самолет продолжает тягуче медленно свой путь, и мне кажется, что он поврежден, не может подняться, еле летит и высматривает, где лучше опуститься. Скоро самолёт исчез из поля нашего зрения в вечерней мгле.

Картина демонстрируется на гумне, позади хаты. Экран звучит чудесной мелодией гавайской гитары, и под звуки этой музыки наши врачи, сестры, начсостав танцуют[136]136
  Внучка автора – Лебедева Елена Валерьевна посвятила жизнь танцам. Она стала известным тренером и судьей высшей международной категории WDC; чл. – корр. Международной академии наук и искусств.


[Закрыть](какая сила духа! Курская битва и танцы! – В.Л.) на лужайке. И тут же, в белых платочках, тоже в кружке, пляшут девушки, работающие на оборонных рубежах, с обычными здесь припевами-присказками очередной плясуньи, сочиненными самими девушками.

Но едва началась демонстрация картины, едва показались на экране первые фигуры, как в тарахтенье электрического движка вплёлся незаметно тихий, но настойчивый гул извне, откуда-то издали. Гул насторожил людей. Он не заглухал, а все усиливался, приближался, заглушая двигатель, вселяя в людях тревогу.

Друг за дружкой отходят в сторону от кронистых ив люди и зорко всматриваются в ту сторону, откуда несется гул теперь уже ясно многочисленных моторов. Наконец гул заглушил движок. Народ пришел в большое волнение. Кто спрятался в ригу. Кто устремился вдоль улицы деревеньки. Однако многие остались у картины.

Я возвращался с двумя девушками: Галиной и Паней, аптеки ЭП 164. Мы идём полем и видим, как над горизонтом, в Курском направлении, висят десятки ракет, ярких, зловещих.

Вечерний воздух и всё кругом насыщено такой тревогой, что спать не хочется. Мы с Галиной поднялись от своего лагеря в гору и вышли в открытое поле. Совершенно стемнело, и в этой темноте отчетливо видно, как ярко вспыхивают в воздухе и меркнут взрывы зенитных снарядов, как зарницами пожарищ вспыхивают на горизонте брызги света от рвущихся авиабомб.

Горизонт по-военному неспокоен. Совершается адская драма. И мягкими светлыми линиями бороздят в беспокойстве небо прожекторы, то пытливо обшаривая своими лучами небо, то перекрещивая своим лучи с многочисленными бегающими по небу линиями, то зорко всматриваясь в одну точку. И жуткая, и одновременно величественная картина, во всяком случае свидетельствующая о всепобеждающем гении человека. Что бы было, если бы этот гений был целиком обращён на служение счастью человечества?!

А воздух всё гудит. Гудит сама ночная темнота. Часа два продолжается этот гул, то ослабевая, то нарастая с новой силой.

Вызвездило. Небо покрылось яркими звездочками. Доносятся звуки музыки и даже разговора из Оклинки с экрана. Слышится неуверенная трель соловья.

Бурный напряженный день кончился. Но надо отметить один факт. Днем с аэропланов фашисты сбрасывали листовки. Одна пачка листовок, не раскрывшись, упала в нашем расположении. Из листовки мы узнали о новом, чрезвычайном предательстве. Образовался «Русский национальный комитет по борьбе с большевизмом». Комитет возглавил предатель Власов, бывший генерал-лейтенант. Ведутся подкопы под советскую власть, а за всё будет расплачиваться народ своей жизнью, своей кровью, своим счастьем, своим мирным трудом. Изменники готовят своей родине новые тяжелые испытания, которые конечно будут преодолены.

Что было в Курске

Сегодня 3 июля (1943 г.). Возвратились санитар нашего склада Тереза[137]137
  Тереза – фамилия красноармейца.


[Закрыть] и фармацевт Недбай. Они ездили на армейский склад и в Курск за медико-санитарным имуществом. Они были очевидцами того, что творилось в Курске вчера, 2 июля 1943 г.