Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)

На долю нашего эшелона пришлась наиболее ожесточенная воздушная атака гитлеровцев. Но вот погрузка, происходившая в сумерки, кончилась. Подан паровоз. Свисток, и мы двинулись в долгий путь. Туда, где надо встретить врага, разбить его и вышвырнуть с нашей священной земли.

Мы ехали в теплушках.

На берегах Волги

… 28 октября 1942 г. На формировании в Калинине (сейчас Тверь. – В.Л.). 3РА – 3-я резервная армия.

Вот она, Волга-матушка, великая осевая река земли Русской.

Когда-то шумная набережная. С претензиями на большую архитектуру речной вокзал. Бороздящие Волгу, снующие вниз и вверх, от одного берега к другому пароходы. Сейчас она великая. Тихая. Тиха здесь, в Калинине. Так тиха, так малолюдна, так зеркальна тихая гладь её, так заросли сорняками и бурьянами берега её, что вот спешит прохожий или военный из переулка или улицы к берегу, идёт торопливой походкой и вдруг здесь на берегу её замедлил шаг. В очаровании немом величественной панорамой, пошёл совсем тихо, еле переставляя ноги, чтобы не стучать или не шуршать ногами, не нарушать этой предвечерней сейчас святой тишины. И еще минуту назад человек спешил, на лице его была озабоченность, думы точно тучки бороздили морщинистое, обвеянное ветрами боевых дней и ночей, закопченное от порохового дыма лицо его, а сейчас морщины разошлись, озабоченность исчезла и думки отлетели прочь. На лице сейчас уже благоговение, тихая радость покоя отдыхающих сердец и души, какое-то наивное, почти детское выражение. И человек идет мерным спокойным шагом лицом к ней, к любимой, исторической русской реке.

Волга в эти дни на берегах своих видит главным образом военных. Гражданские приходят сюда поздним вечером по окончании работ, либо пополоскать белье, либо увезти тележку-другую дровишек из обломков баржи, лодки, какого-либо плота. В благоговении и в тишине ходят по берегу прохожие. Не слышно ни говора громкого, ни смеха. Идут, встречаются, молча отданием чести приветствуют друг дружку и расходятся, и снова тишина, безмолвие, тиха поступь неслышных тяжелых военных сапог…

Равнинная и потому тихая и величавая русская река.

Тихая, незаметная в течении река. Трудно отгадать: течёт она или застыла. Не определить, течет ли она вправо или влево.

Плывет ли самосплавом плот по реке, плывет ли рыбак или промышленник какой в лодке, или бродяга бездомный ищет уюта и тепла, а берега едва заметно уходят взад, и с каждой минутой все новые и новые картины, одна сменяет другую и сказочная действительность въявь проходит перед изумлённым взором.

И от этой тишины, от этого плавного скольжения по зеркальной глади реки, успокоено бьётся сердце. Мерно вдыхают речной воздух легкие, клонит ко сну, и не заметить, как с веслом в руке уснул человек от навеянных Волгой тихих снов. Тихая улыбка у него на его морщинистом от забот и житейской суеты лице. Почти детское простодушное выражение.

Очнется ли он от сладких непривычных сновидений на вечернем закате, когда горизонт окрашен оранжево-багряным закатом, затревожится: как, уже и день прошел? Близка ночь? Оглядится, а на берегах слева и справа, то ближе друг к другу, то поодаль один от другого, то вспыхнут, заискрятся, то погаснут или обозначатся синей дымкой костры. И уляжется тревога, не один, нет. И минутное волнение улеглось, и плывет сред этих огней костров человек. Сказка наяву продолжается. И либо ему на широкой глади реки мягко скользить по реке в тишине меж кострами, либо любоваться ему яркими бликами и огневыми полосами, идущими от костров к нему, то спокойной лентой, то золотистыми брызгами. И любо ему, когда иной раз в эту тишину плавно вольётся как бы аккомпанементом к сказке-яви тихая музыкальная мелодия протяжной народной песни, а может грусти, а может тоски по каким-то неясным как в тумане образам, надеждам, мечтам. А иной раз поют и справа и слева на берегу, будто перекликаются, но мотив всё один: тихий, плавный, раздольный, как тиха и раздольна река.

И тогда чудно человеку. Сказка продолжается. Небушко вызвездило. Либо месяц, либо луна такую даль кажут: неясную, туманную, но любой образ чудится и с новой силой влечет и тянет в эту даль, и чудится, что это именно и есть, именно тут земля обетованная, где все хорошо, где люди живут за всяко просто, помогают друг дружке…

И любо человеку жить и чувствовать прилив такой тихой и тёплой радости жизни.

И на закате, своя особая – закатная радость у человека бывает.

Или очнется от сновидений человек поутру, на восходе солнца, когда бледнеет свод Млечного Пути, гаснут одна за другой звездочки в небе, а горизонт всё светлее, и, наконец, переливаясь, как плавленое золото, выплывает солнышко. Любо оно человеку. Ополоснет он заспанное лицо водой живой, протрет глаза и рад утру, и сдается ему, что день будет гожий, удачливый, что вот закинь только сети или удочку и рыба сама по себе пойдет и в сети и на удочку, и рыба попадётся большая, жирная, вкусная.

А берега – зелёный ковёр. Росинки-алмазинки рассыпались по ковру. Цветы-цветики разукрасили, распестрили его узорами чудными. Или черёмуха, иль сирень, иль берёза кудрявая в цвету. Аромат по реке стелется. И легко и просторно человеку. И будто глаз тяжёлый кто-то с сердца снял, потому и просто ему сейчас, оттого в лёгкости такой и жить с новой силой хочется, любить, уважать друг дружку.

На восходе своя особая восходная радость у человека бывает.

Или задремлет от теплых лучей солнышка и от тихого мерного усыпляющего скольжения по реке, и весла опустит, и нажива с удочки давно окунем или щукой склёвана. А он спит и не спит. В дрёме сладкой забылся, и даже слюнка с уголка губ сбежала.

И вдруг удар, второй, третий… Это чудесный звук металла далеко-далеко разносится по долинам, балочкам, затонам… Будит, зовет. Как музыка величественная, однозвучная. Но вслушаться, так можно услышать в звуке всякое: и радует что-то, и грустит, и обнадеживает, и убеждает, утверждает какую-то большую правду о человеке и для человека. Плывут эти звуки однотонной металлической музыки из-за кустов, лугов, лесов. И чудится тогда ещё в полудрёме человеку, что где-то тут недалеко град-Китеж на дне святого озера стоит, что в этих зелёных хвойных лесах, что там впереди раскинулись и стоят стеной, что в них и Илья Муромец богатырь, и Добрыня Никитич, и Алёша Попович[113]113
  Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алёша Попович – герои русских народных сказок, олицетворяющие единство поколений, силу, мудрость.


[Закрыть] живут, и что горе обидчикам, утеснителям – быть им битыми от богатырей наших русских. А может, и в самом деле Золотая рыбка в море живет, или соткал кто ковёр-самолёт и скатерть-самобранку?

Об этом и гудит колокол, оттого и спать не даёт. Просыпаться пора к привольной широкой жизни с душистыми цветами, с медовыми сотами, с деревьями, унизанными плодами. И очень любо тогда человеку в челноке, или у костра на берегу Волги-реки. Оттого она и матушка, а не мачеха.

А сколько речушек, ручейков, речек, рек, проточных озер впитала она в себя? Другой ручеек ребятишки перегородят земляной дамбочкой, такой простой, немудрящей, а он и расплющится по лугу и нет его. А если дойдет он, ручеёк, до самой матёрой реки, не совладать тогда с ним, не остановить никакою силою. Не остановить её, матушку, сплетенную из множества, из сотен, из миллионов ручейков.

И потому еще в благоговении ходят сейчас по берегу прохожие, что ручьи крови вливаются ещё теперь в неё, матушку. И вверх отсюда – под Ржевом. И вниз отсюда – под Сталинградом. Глядит прохожий на зеркальную гладь реки осевой и ждёт: не покажется ли голова чья, не проплывёт ли тело чьё знакомое, любимое. И глазами в безмолвии спрашивает Волгу, что видала она, что слыхала, протекая под Ржевом? И глазами говорит Волге, чтобы братский привет передала она мужественным защитникам Сталинграда.

Тихо ступая, иду по берегу Волги. Длинные тени уже легли на реку. Уже крыши домов тенью лежат на другом берегу. Тихий розовый закат… Ох, грустно видеть закат. Не хочется заката. Хочется восхода новой жизни, половодья очищающего, чтобы смыть начисто всю нечисть с лица земли русской.

Закат? Чего? Чей? И разве свершено уже всё, что могли свершить наши предки, мы? Останутся только песни, бандуристы, слепцы-сказители? Нет и нет, тысячу раз нет!

Я волновался, читая в Калинине афиши о хоре имени Пятницкого[114]114
  Пятницкий Митрофан Ефимович (1864–1927) – русский и советский музыкант, исполнитель и собиратель русских народных песен; основатель и первый художественный руководитель русского народного хора, получившего его имя.


[Закрыть]. Афиша крупными буквами. Выступление хора в прекрасном зале имени Чайковского, в новом здании. Вот бы очнуться сейчас основателю и руководителю хора милому моему другу Митрофану Ефимовичу.

Я знал его. Дружил с ним. Бывали не раз у него в его «берлоге»-квартире, точнее – музее русского народа с его музыкальными инструментами: пастушеская свирель – как любил играть на ней Митрофан Ефимович – жалейка из тростника, деревенская флейта, гармоника. Балалайка, гусли, гитара. С замечательными народными узорами-вышивками, костюмами, детскими игрушками, с его задушевными словами песен. Слушая его, я слышал своё детство, слёзы матери-вдовы, слёзы нас, детей-сирот малолетних, горе-горемычное, что широким руслом затопляло улицы нашего городка.

Несладко жилось Митрофану Ефимовичу, его хористам. Не до хора было в те жестокие и грозные дни, когда самому существованию и независимости родины угрожала смертельная опасность.

Хористы Пятницкого работали днём сторожами, судомойками, конюхами, дворниками. В Доме Крестьянина работала судомойкой Фрося[115]115
  Евфросиния – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]-плясунья. Кто где.

Продовольственного пайка Пятницкий не получал, и однажды даже обложили его налогом, как нетрудовой элемент. В том же порядке и на тех же принципах исчисляли ему и квартирную плату.

Иной порой здесь, над Волгой, из рупора речного вокзала вдруг зазвучит песня хора имени Пятницкого, разнесётся по берегам её. Впрочем, не только по Волге. Весь (Советский) Союз слушает хор. Но особой прелестью звучат песни хора здесь, на Волге.

Некрасов был прав в одном, в том, что русский человек создал песню, подобную стону. Но он был не прав, высказывая предположение, что русский человек духовно навеки почил. Он создал немало общечеловеческих мировых ценностей и не перестанет их создавать. В эту Великую Отечественную войну он осознал во всей глубине, что такое Родина-мать, и, завершив победой войну, сделает еще немало вкладов в мировую сокровищницу человеческого счастья.

Вот она, Волга-матушка, великая осевая река земли Русской…

Я перед военным следователем

Приволжский город Калинин. 3 ноября 1942 г. Предпраздничные дни.

В Калинин мы приехали с эшелоном 13 октября 1942 г. Разгрузились. Заняли одно здание с пробитыми окнами, испорченной канализацией – забитой мусором, с обрезанными проводами электрического освещения, и стал «обживаться». Стояли мы недалеко, метрах в ста, от кладбищенской церкви, расположенной на горке в конце Советского переулка.

Будучи расположена на горке, церковь представляла большой интерес как наблюдательный пункт и как огневая точка. Так она и была использована захватчиками. Когда Красная Армия брала Калинин, вражеские пулеметы, поставленные на колокольне, приносили нам большой вред. Поэтому на колокольне церкви и на всём её здании был сосредоточен наш и пулеметный, и артиллерийский огонь. Церковь очень пострадала. Она стояла без крестов, стены со следами орудийных снарядов, колокольня испещрена пулеметными очередями.

Наша лаборантка Вера Смирнова[116]116
  Смирнова Вера – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]вскоре по приезде в Калинин пошла к церкви погулять. Здесь она обратила внимание на то, что ребятишки играют с химическими грелками, которых мы не имели, а лишь мечтали о них. Ребятки сказали, что грелки они достают в церкви. Смирнова заглянула в окна и действительно увидела огромное количество химических грелок, стекла. Сообщила о виденном своему непосредственному начальнику – начальнику аптеки ППГ 52129 П. А. Постникову[117]117
  Постников П. А. – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Тот в свою очередь поставил в известность меня, и мы вместе с ним отправились на разведку.

Дважды обошли церковь. Окна выгорели, но решетки остались. Через окна проникнуть внутрь церкви невозможно. Но были еще две двери: южная входная и северная. Западная оказалась на замке. Северная – железная – была открыта. Через нее ребятишки проникали в церковь. Замок у южной двери был стандартный, без печати, и Постников легко подобрал к нему ключ.

Вошли. В церкви царил хаос: битый кирпич од ногами; деревянные слеги; разбросанное по полу разбитое и целое стекло; погоревшие кружки для сбора денег; изогнувшееся в огне пожарища железо; ящиков двести с грелками; тонны три соды, значительно пострадавшей и от огня и от воды; валявшийся в алтаре огромнейший разбитый сейф…

Осмотрели посуду. Это был хороший товар мелкой тары, в котором у нас острейшая нужда.

– Разрешите набрать посуды и грелок, – обратился ко мне Постников.

Прежде чем ответить, я решил найти человека, который бы знал церковь. Нашли сторожиху, жившую под церковью.

– Давно, – ответила она, – на складе никого не было. Чей он – не знаю. Знаю только, что сюда приходили тоже красноармейцы, стояли посты, а теперь месяца два-три никого не видно. – Вы будете хозяева? Вот и хорошо, а то с ребятишками сладу нет. Таскают грелки, а они, может, дорогие какие. Кто будет отвечать?!

Мы решили, что, судя по всему, склад безнадзорный, оставленный какой-либо нашей частью, и поэтому мы должны принять меры к охране от расхищения красноармейской собственности. С этой целью мы закрепили толстой проволокой северную дверь, а южную по-прежнему оставили с висячим замком на легкой фанерной двери.

С моего разрешения Постников набрал себе в вещевой мешок посуды и грелок. Их госпиталь скоро перешел на лагерное положение в лес. Я же доложил обо всём виденном начальнику нашего УПЭП. По его указанию написал докладную записку в Санитарный отдел армии и уже забыл думать о складе. Но вот 1 ноября ко мне зашел начальник медснабжения армии товарищ Иванов Федор Никанорович[118]118
  Иванов Федор Никанорович; https://pamyat-naroda.ru/heroes/kld-card_uchet_officer12450469/; https://03–11–1944.rkka.wiki/30477–79166


[Закрыть] и сказал, что он приехал сюда с военным прокурором, который сам хочет посмотреть, что делается в церкви. Я взял ключ и мы пошли.

Прокурор был поражен виденным. Мне же он предложил на завтра написать обстоятельную записку и доставить ему. Я так и сделал. Но написать записку написал, а не отослал. И вот, 2 ноября, когда я сидел в столовой за обедом, ко мне подходит помощник начальник УПЭП:

– Вас требует, – обратился он ко мне, – начальник. Впрочем, кончайте обедать.

Я продолжал есть. Обед на этот раз был особенно вкусным. Сижу, с аппетитом ем голубцы. Входит заместитель начальника по политической части. Обращается ко мне:

– Вы ещё обедаете? Скоро кончите? Уже второе едите? Хорошо, кончайте и зайдите к начальнику.

Но кончить мне не дали. Вызвали из-за стола. Значит, случилось что-то очень важное.

Иду. Вхожу к начальнику, врачу 2-го ранга Федулову И. В. Сидит кто-то посторонний, в чине капитана. Рапортую:

– По вашему приказанию явился!

– Что вы, на банкете, что ли? Почему так долго обедаете? Что? Очень вкусно, говорите? – обратился ко мне начальник. Тон его был для меня необычным. А он продолжал:

– Вот, садитесь. Это следователь из Военной прокуратуры… Будете теперь фигурировать тут. Лет 5–10 заработаете. Да меня ещё подвели…

Вначале я улыбался. Но теперь было не до улыбки при таком разговоре, при таком тоне.

– Да в чем дело? – спрашиваю. А следователь уже разложил перед собой бумагу, написал мою фамилию, и пошли вопросы: год рождения, откуда родом и т. д.

– Сколько стекла вывезли из церкви?

– 2–3 вещевых мешка.

– А сколько машин соды? Как же вы подвели своего начальника и себя самого.

– Какой соды? О чем вы говорите?

Вмешался начальник:

– Вы возите соду?

– Ничего не понимаю.

– То есть, как ничего не понимаете? Вчера вы брали образцы, а сегодня…

– Брали два-три кусочка.

– Сода? Исследовали?

– Не знаю. Не исследовал.

– Не запирайтесь. В ваших интересах быть искренним. А кто же возит? Вы затребовали 10 красноармейцев из санитарного батальона.

– Нет, ничего не знаю и не понимаю, о чём вы говорите.

– Как не понимаю, – окрик. – Позвать сюда начальника гаража.

Пришел начальник гаража.

– Кому машины дали возить соду из церкви?

– В Санитарный отдел, товарищу Иванову.

– Ну, тогда всё понятно, – рассмеялся начальник. – Вы тут ни при чём.

Я было обрадовался, но оказывается, слишком рано.

– Нет, позвольте, – резко заявил следователь. – А кто ключ подобрал? Вы подобрали. Вы ходили в церковь. Вы отвечаете.

– Но ведь северная дверь была открыта настежь и по моему приказанию её закрутили проволокой.

– Но ключ-то вы подобрали? Пишите мне письменное объяснение, а там разберемся. Это склад фронта, и вы подобрали к нему ключи.

– Но ведь ни охраны, ни печати, стандартный замок, открытая северная…

– Вы подобрали ключ.

Тем временем в церкви был поставлен пост, чтобы поймать на месте преступления того, кто возит соду.

Впрочем, тем же временем, но немного позже, на разгрузочной площадке возник грандиозный пожар. Загорелись и сгорели дотла 20 вагонов медико-санитарного имущества. Это тоже было имущество фронтового склада.

Военная прокуратура, вместо того, чтобы (пользуясь как сигналом, состоянием склада в церкви) заняться преследованием ротозейства руководителей, что такой дорогой ценой продемонстрировал пожар 20 вагонов, прокуратура пошла по более лёгкому пути: изловления преступника, подобравшего ключ к запертой двери и закрывшего наглухо бывшую открытой другую дверь церкви.

Не знаю, кончится ли это дело для меня пережитым волнением и двумя письменными объяснениями, или ещё ждут меня впереди какие неприятности. Во всяком случае, видимо, в качестве свидетеля фигурировать придётся, а быть может, ешё раз возникнет вопрос о подборе ключа к раскрытой церкви.

Умные люди меня предостерегали:

– Брось ты это дело. Без тебя хозяева найдутся. А не то прокуратура житья не даст…

Не будучи искушен в формализме, я не верил, что за благородный поступок можно пострадать.

Секретная бумажка

Калинин. 10 ноября 1942 г.

Оказывается, что я до сих пор имел очень слабое представление о том, что такое «секретная бумажка». Мне казалось, что секретная бумажка, как и всякая бумажка, имеет секретное содержание, не подлежащее оглашению, что она исполняется также секретно специально выделенными для этого людьми и что, наконец, она имеет надпись «секретно» и хранится под замком.

Но оказывается, если подойти к вопросу диалектически, с определенной любовью, и ежели человек над этим вопросом, быть может, не один год просидел, то – о, Боже, – сколько поэзии можно вложить в разъяснение того, что такое «секретная бумажка»!

Сижу в Санитарном отделе 3-й резервной армии в ожидании прихода нужного мне сотрудника. Тут же сидит, тоже в ожидании, ещё один посетитель.

Санитарный отдел разместился на 5-м этаже в очень хорошем когда-то здании, теперь сожженном в левой своей части и нижних этажах. Центральное отопление не работает. Поэтому в большой комнате с двумя огромными окнами сложена из кирпича печурка, размером около кубического метра и от нее через всю комнату протянута труба, выходящая в окошко. Столы все самодельные, некрашеные, топорной работы. В комнате разместились четыре отделения 3-й резервной.

Сижу, задумавшись. Гляжу на сожженный город, на Заволжье. И вдруг слышу:

– Вы просите, чтобы я принял от вас этот секретный пакет. Но вы не знаете хорошенько, о чём собственно вы просите, и могу ли я действительно этот пакет от вас принять?..

Это говорил вошедший в комнату военный врач 2-го ранга, начальник 1-го отделения. За ним в почтительной позе шёл лейтенант какой-то воинской части. Начальник был в шинели внакидку. Он подошел к своему столу, стоявшему посередине, ближе к печке, и сел. А севши, взял в руки пакет в розовом конверте и, поворачивая его перед собой, продолжал:

– Ну, посмотрите, как я его могу принять, если он секретный? Я вас спрашиваю, за каким № идет бумажка?

– Товарищ начальник, на бумажке № проставлен.

– Значит, чтобы мне узнать, за каким номером идёт секретная бумажка, мне нужно вскрыть конверт? Так, по-вашему?

– Так точно, товарищ начальник, – обрадованно произнёс лейтенант.

– А знаете ли вы, что я не имею права вскрывать пакет, если на конверте нет №? Не знаете?

– Не могу знать, товарищ начальник.

– Я вижу, что вы не знаете, – сурово, но уже милостивее проговорил начальник, видя смиренность и растерянность лейтенанта. – Видишь ли, милый, – ещё ласковее, переходя на «ты», заговорил начальник, – другой бы, может быть, и не принял бы вовсе от тебя такого пакета, но я поступлюсь на этот раз и приму. Хорошо. Вскроем теперь пакет, посмотрим, что в нём? Но ты-то понял, что без № на пакете я секретного пакета ни принимать, ни вскрывать не могу?

– Так точно, понял, товарищ начальник.

– Хорошо… Вскрываем… Ну, какой № бумажки?

– Двадцать шестой, – обрадованно воскликнул лейтенант, думая, очевидно, что на этом его испытания кончаются. Но они лишь начинались с новой силой.

– Двадцать шестой? – воскликнул начальник. – И вы (снова «вы») думаете, что двадцать шестой и всё тут? Да?

– А как же, товарищ начальник. Точно тут сказано: «26».

– А вы тоже не знаете, что такого № не может быть у секретной бумажки? – снова сурово спросил начальник. И потом уже торжественно продолжал: – Одно из двух. Если этот № правильный, то бумажка не секретная. А если она действительно секретная, то стало быть № неправильный, не может быть такого №. Почему вы поставили тут № 26?

– Потому, товарищ начальник, что перед тем была бумажка за № 25.

– Ну вот, я вижу теперь ясно, что вы не понимаете, что такое № секретной бумажки.

– Так точно, товарищ начальник, не понимаю, не указывал никто.

– Так вот что, милый, – снова переходя на мирный тон, заговорил начальник. – Знай, что если ставится № на секретной бумажке, то он должен начинаться с ноля. Понятно?

– Так точно, понятно, товарищ начальник.

– Значит, какой № должен быть у этой бумажки?

– 26-й.

– Вот и не понял. А говоришь – понял. Не двадцать шестой, а ноль двадцать шестой. Понял?

– Теперь понял, товарищ начальник: ноль двадцать шестой.

– Правильно, – как бы про себя проговорил начальник, всматриваясь в бумажку, – Ну, а почему же вы не поставили ноля? Что, времени не хватило? Чернил не было? А?

Лейтенант молчал потеряно, а начальник хмурил брови всё больше. Шевелил губами, морщился. И вдруг снова сурово обрушился на лейтенанта:

– Ну а здесь что? Где подпись того, кто исполнял бумажку? Где?

– Точно, товарищ начальник, – проговорил лейтенант, заглядывая в бумажку. – Точно, подписи исполнителя нет.

– Вот видишь, а я должен такую бумажку принимать? Ну, а здесь что?

– Я ничего не вижу, товарищ начальник.

– И я не вижу. А что здесь должно быть, знаете? Если бумажка действительно секретная? У вас здесь пустое место.

– Так точно, товарищ начальник, пустое.

– А оно должно быть заполнено обозначением: сколько экземпляров данной бумажки напечатано, ежели она действительно секретная.

– Понял, товарищ начальник. На этом пустом месте должно быть напечатано: сколько экземпляров данной бумажки отпечатано.

– Ну, правильно. А ещё что? Чего еще не хватает, если настоящая бумажка действительно секретная?

– Не могу знать, товарищ начальник.

– Не могу знать… А я вот возьму и не приму такую бумажку, потому что я ничего не могу по ней выполнять.

– Как же быть-то? Ехать пять километров назад? Далеко, да и не на чем ехать?

– А это уж ваше дело, как. Можете на машине, на лошади, на аэроплане… ваше дело.

– А может, можно как, товарищ начальник?

– Можно? Тут не хватает опять-таки: кому разосланы отпечатанные экземпляры. Как же мне исполнять секретную бумажку, если я не знаю, кому еще она адресована?

– Да уж вы, товарищ начальник…

– Ну, хорошо. Допустим. Прочтем содержание.

Читает: «В… части, при осмотре установлено, что педикулёз среди красноармейцев… части… не превышает…»

* * *

Перед уходом из Санитарного отдела я ещё раз поглядел в окно, на раскинувшийся перед моими глазами Калинин. Грустная панорама: руины, разрушенные кирпичные стены больших домов, пробитые снарядами крыши, выбитые и выгоревшие рамы окон, фанера и фанера, много фанеры вместо стекол. А там великая Волга, с простором полей, лугов, лесов – всё это ждёт творческих живых сил человека. Много мы делали до войны, но мало сделали. И теперь, пусть только смолкнет гром орудий, мы с лютой яростью и страстностью примемся за творческий, созидательный труд…