Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Кое-где валяются рамы. Выбитые стекла заменяют фанерой. Уже открыты двери магазина Потребительской кооперации. Вот уже и связисты лазают по столбам. Подвешивают провода – всё это ведь признак восстановительных работ. Пройдут года, и Андреаполь вновь превратится в город-сад, зацветут яблони, груши, заблагоухает сирень, молодежь будет петь песни и водить хороводы в чудесном Заречном парке. Но никогда, никогда Андреаполь не забудет 20 марта 1942 г.

Наш Эвакоприёмник тоже занят созидательной работой.

Против здания Эвакоприёмника я сделал большую насыпную цветочную клумбу диметром в 8 метров. Посреди клумбы поставили обрубок березы в полтора метра высотой и сорок сантиметров в диаметре. На обрубок – обод от грузовой машины, который должен изображать вазу. И клумбу и «вазу» засадили цветами. Их можно было набрать около погоревших домов. На тепло весеннего солнышка уже тянулись из земли дельфиниум, ирисы, водосборы, пионы, флоксы. Мы накопали их в достаточном количестве, и наша клумба получилась на славу. Забыл еще упомянуть лилии и «царские кудри». Они раньше других зацвели на клумбе.

Клумба вызывала восторженную радость у раненых. Они чувствовали себя как бы дома, на побывке…

В Андреаполе, вскоре после нашего прибытия туда с имуществом и кадрами Хвощеватовского военно-партизанского госпиталя, был создан Эвакоприёмник для приёма, лечения и эвакуации раненых. 19 мая 1942 г. в приказе войскам 39-й армии № ОУ/072, датированном «Действующая армия», сказано:

«Эвакоприёмнику, сформированному на базе Хвощеватовского партизанского госпиталя, присвоить № 166».

Таково было распоряжение Военного совета Калининского фронта № ОУ/199 от 15 мая 1942 г. Приказ подписали: командующий 39-й армией ген. – лейтенант Масленников, член Военного совета Хоменко[105]105
  Хоменко – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] и начальник штаба армии Мирошниченко[106]106
  Мирошниченко – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть].

Так появилось на фронте борьбы с захватчиками еще одно военно-медицинское учреждение.

Отец

…Чудесное весеннее утро. Солнечно. Тихо. Тепло. По-весеннему взволнованно тревожно бьётся сердце, точно в предчувствии каких-то важных событий. Воздух насыщен чем-то вселяющим сладкую тревогу и ожиданием значительного. Аромат березы с её чуть еще треснувшими почками. Зеленая листва черёмухи, уже забутонившейся. Едва открывшиеся почки спиреи рябинолистной, по-местному – «Божьего дерева». И уже много-много по всему склону левого берега реки Западная Двина, рядом с её величественной поверхностью красноватых торфянистых вод, небесно-голубого цвета подснежников. Ярких, нарядных, весёлых.

И где-то совсем вблизи нас – нас двое: я и мой недавний друг Алексей Иванович[107]107
  Алексей Иванович – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] – журчит и звенит родник, с холодной кристально-чистой вкусной, быть может, целебной водой. Впрочем, здесь по склону много родников, и больших, и малых. И на насыщенной этими родниками земле по всему склону – буйная зеленая трава, изумрудная, бархатная, лоснящаяся, полная жизни. Весна в разгаре. Лед отошел, и от него не осталось и следа, но Западная Двина все еще полноводная, величавая.

В это солнечное утро с подснежниками и пахучими бальзамическими сережками берёз пернатое царство в парке, раскинувшемся на берегу, гомонит неугомонно. И трели соловьёв, и в особенности трели соловья вот на этой березе, что на обрыве в овражке; и посвиты скворчихи – вызывающие, чарующие; и щебетанье чижей, щеглов, малиновок и ещё каких-то невидимых пичужек. Разноголосый жизнеутверждающий птичий хор… Весна в разгаре!

Мы сидим вдвоем и слушаем, и радуемся, и чего-то ждем. И радовались бы больше, но вчера наш городок Андреаполь, и без того разрушенный, бомбили гитлеровцы, и сейчас, среди этого праздника весны и весеннего ликования природы, развалины городка на другом против нас берегу, торчащие, точно взывающие к небу о мести трубы сгоревших домов, – законную тревогу и негодование.

Мы больше молчим. Про себя думаем каждый свою думу. Думы моего друга невеселы. Это видно по выражению его лица, глаз, – грустных, задумчивых, но ласковых, тёплых.

– Трудно мне, брат, – говорит мой собеседник. – Аж до того трудно, что десяток пудов не давил бы так, как давит неведение того, где мой сын, что с ним? Измучился. Сил уж нет, понимаешь? Вот идет какая-либо войсковая часть, а я уж смотрю: нет ли тут его, любимого, головой выше всех? Если увижу такого – бегу. Не он ли?

– Ну, а если вместо лица осталась одна каша из мяса и крови, – ищу руки – они у него богатырские, могучие. Ну, а если и руки оторваны, цепляюсь за ноги, – они у него 46-го размера. А если и ног нет – меряю глазами и прикидываю возможный рост размозженного тела … Привезут ли к нам в Эвакоприёмник раненых – его ищу, а если темно – вслушиваюсь в голоса: не гудит ли его басок бархатный? Перелистываю книгу раненых. Чуть рассвет – бегу, нет ли его среди вновь прибывших? И, понимаешь, мучаюсь, терзаюсь, и порой, когда смотришь на раненых, странные мысли бороздят взволнованный мозг. Приду к челюстникам. Смотрю на изуродованные лица, на оторванные и раздробленные челюсти, на остатки – отросток какой-то вместо языка и думаю: ну пусть даже его увижу раненым, но только не в таком изуродованном виде, не «обезображенную телесную красоту». Ну, пусть в ногу, в руку… Нет, нет, я не согласен даже на ранение в руку – это же рука художника-творца. Не согласен, чтобы и в его по-детски наивных глазах хотя бы на минуту засветился этот испуг и молящий, и тоскующий, и тревожный. И бегу дальше, и убежал бы куда далеко-далеко, а раненых всё подвозят, и не могу уйти. А вдруг без меня, вот я отойду, только отвернусь, а тут как раз подвезут раненых, много-много, и среди них – он.

– Нет, не уйти мне, не оторваться, а страдать, маяться, ждать, надеяться… Трудно, друг, ох, как трудно! Ноша не под силу. Того и гляди – сдам. Только сон оживляет. Уснешь, крепко уснешь. Сон какой-либо увидишь, мирный. Проснешься легко, улыбнешься – пока не очнулся ещё – солнечному лучу, просвечивающему через переборку, а потом очнешься и вдруг будто утонешь в набежавшей волне тревожных дум всё о нём. И снова вокруг сердца будто змея обовьётся и тяжесть навалится на больное сердце, и аж стон порой вырвется невольный, и сам этого стона испугаешься…

А скворчихи свистели. Соловей на березке, что на склоне в овражек завалился, захлебывался в весеннем упоении трелью. Величаво несла свои воды Западная Двина.

– …Помнишь, у Беранже:

 
Если к правде святой
Мир дорогу найти не умеет,
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой.
 

– Это надрывный стон больного человека, но давай оттолкнёмся от него. Разве мы не нашли дороги к «правде святой»? Разве мы не нашли дороги в страну благодатную, о которой говорил горьковский Лука? Нашли, указали всему миру и объявили, что наш путь – единственно правильный путь и что наша дорога – единственная в страну благодатную, где люди живут как братья, за всяко просто, хорошо? А ответ мы получили грозный, остерегающий – пушечный, бомбовый. Значит, что же, друг?

– Если он на наш указ о правде святой отвечает пушками и бомбами, то значит и нам надо такой же ответ держать, но ещё жестче. Ещё грознее, чтобы для такого ответа места не осталось. И выходит, что нам надо смертию врага самоё смерть попрать, раз и навсегда. Тогда и мучеников таких, как я, не будет…

Просыпался город, вернее, развалины его. Люди выходили из-под развалин и вырастали в подлинном смысле слова из-под земли и блиндажей. Развалины немного ожили. На берег к речке вышла девушка, и умывается у реки, черноокая. Какая-то согбённая старушка пришла к нашему родничку за студеной водой, с коромыслами. По мосту, влево от нас, через речку то и дело, то в одиночку, то вереницами проходят машины. Одни на фронт, другие с фронта. На невиданных «колесницах» тянутся беженцы, соорудившие на двух передних колесах без задка нечто вроде балагана и едущие невесть куда. Точно в вешнее половодье вода двинулась – людская масса в великое движение пришла. Но с той разницей, что вешние воды текут в одну сторону, а людское половодье – не понять куда. Едут вперед. Едут в обратную сторону. И будь дороги вправо или влево, – ехали бы и туда, искать бы там своё счастье и долю…

И вдруг на том берегу по улице показалась воинская часть. Мой собеседник вздрогнул. Пристально, пристально вгляделся в ряды и быстро поднявшись, пошел, кивнув мне:

– Пойду на мост, нет ли моего?

Ушёл. А мне стало грустно. От дум старика собеседника. И жалко его. Чуть что не шесть десятков годков человек мается на земле. Всего себя отдал делу борьбы с фашизмом, а у него великое и трудное горе: потерял связь с единственным любимым сыном. Затерялся он где-то в людском море, скрылся с глаз за поворотом истории, и никто пока не может сказать, ни где он, ни что с ним?

Я вижу теперь на мосту фигуру друга, проглядывающего ряды солдат. И я слышу трели соловья, и посвист скворчихи, и щебетанье щегла, и музыку родника, и вижу, как глядят на меня небесно-голубые подснежники…

Иногда вот так, гуляючи, выйду иной раз в поле. Сяду на пригорке в сторонке от дороги и гляжу. А дорога лентой причудливой вьется: то на пригорок взбежит и пропадет невесть где за пригорком, то завернет в рожь и там пропадет, то вижу, как она разбежится надвое, натрое, а по которой из них сына мне ждать – надписи не сделано и по которой он придет, кто сказать может? И сожмется в комочек сердце и больно его станет и жалко самого себя…

…И запел мой башкир Аксанов[108]108
  Аксанов, башкир – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]

21–23 марта 1942 г. я ездил на пяти машинах из Андреаполя в Кувшиново, в санитарный склад Калининского фронта за медицинским имуществом. По одной версии, до Кувшиново 184 км, и эта цифра подтверждается авторитетно. По другой 150–160. Погода теплая, весенняя, пьянящая. Днем светит солнышко. Ночью в небе горят бриллиантовые звездочки. Снег заметно сдает под лучами солнца. Дорога темнее, но до звона ручейков еще далеко. Однако после пережитых ужасов Андреаполя в дороге захватывает лирическое настроение.

Хорошо сидеть кабине машины, когда ритмично и монотонно гудит мастерски отрегулированный мотор. Хорошо смотреть вдаль до горизонта. Хорошо смотреть по сторонам на окружающую природу, на деревеньки, которые мелькают по пути одна за другой, на избы с дымком из трубы по утрам, на людей, очищающих сейчас дорогу.

Я веду мысленно беседу с природой. Задаю ей вопросы, получаю ответы. Но вот в ветровое стекло кабины мелькнуло лицо девушки, занятой сколкой льда топором. Я наношу на своё мысленное полотно лицо этой девушки, её простодушную милую улыбку русской женщины, её белые частые жемчужные зубы, её волнующий душу ласковый взгляд, в котором и радость, и улыбка, и пожелание счастливого пути, и желание сесть со мной рядом в кабину и мчаться, мчаться вперед и вперед. В какие-то новые места, искать новое счастье, – землю благодатную, где все живут за всяко просто и друг дружке помогают…

Такое лицо, озаренное такой улыбкой, может быть только у русской девушки, у русской женщины. Разве может так улыбаться мадам Бовари Флобера?

Эта самка, пустая душа, без мечты, без душевных бурь и непогод?!

Нет, такая улыбка может быть только у Анны Карениной, у Катюши Масловой, с их великой женской материнской душой.

И вот у этой промелькнувшей девушки, так простенько одетой, обутой в лапоточки – это ничто, временное, ничто в сравнении с тем, что дает человеку моральное равновесие, любовь, радость бытия, вызывает песнь сердца… Акафисты и псалмы, песни песней и симфонии хочется писать этой девушке, её улыбке, её глазам, её радостному бытию на земле.

Мелькают лица и пожилых женщин и старух. Многострадальные морщинистые лица, усталые, но живые глаза, усталая, но добрая улыбка. Стоят они с лопатами в руках и смотрят вопросительно, и всё ждут, и всё верят, что всё переменится и установится настоящая жизнь, что после военных бурь и непогод выглянет ласковое солнышко, и смотрят и спрашивают глазами: «Не ты ли вестник этой новой счастливой жизни? Не ты ли посланник рая?

Какая же тут может быть даже речь о мадам Бовари?

Пошли тебе Бог, великая русская женщина, и счастье, и доли!

Что касается меня, то я сейчас до боли остро чувствую и признаю свою вину перед женщиной. Даю себе слово впредь быть верным другом – товарищем, помощником женщины, и эта мысль, это сознание вливает в меня новую радость бытия и возможность счастья на земле.

Мы быстро двигаемся вперед. Нас в кабине двое: я и водитель башкир Аксанов. Аксанов на редкость замкнут, молчалив и неразговорчив. Он очень плохо говорит по-русски. За всю дорогу перекинулись, быть может, десятком слов. Молчит Аксанов. Молчу и я, весь в думах и мечтах о том времени, когда разгромим фашизм.

На своём веку я много видел и лесов, и парков. Леса – тайгу Прибайкалья, Уссурийского края, далекой Якутии, парки наших сухих и влажных субтропиков, леса Подмосковья, Финляндии, прославленный Павловский парк – много видел лесов. Но вот этот сосновый лес, что у нас на пути, очаровал меня, вызвал восторженное настроение.

Леса-тайга Прибайкалья, тайга Красноярского края мрачны, суровы, хотя и величественны. В них «глухо». Они не захламлены. Стоят чинно, в почтительном расстоянии одна от другой сосенки с кудрявыми верхушками, с бронзово-оранжевой яркой окраски корой, чистенькие, снизу, до самой пышной кроны, точно бы их кто принарядил. Девственно величественная красота соснового леса. Как же чарующе хороши эти зелёнокудрые сосны! Но он разнообразен в своем пышном великолепии, этот сосновый лес.

Вон налево вскинулась ввысь из 200–300 деревьев отграничная рощица. Они образуют как бы одну большую шапку приятной на вид зелени. И стоит эта сосновая рощица стройно, точно взвод на часах. И легко, и хорошо в таком сосново лесу, в знойный день вдыхать аромат озона, хорошо в нем аукаться, хорошо в нем с подружкой любимой в обнимочку ходить…

А то вот большая, с неровным рельефом полянка, в несколько гектаров. Это, должно быть, вырубка. Но сейчас по всей полянке разбежались молодые сосенки 5–10-летнего возраста. Разбежались, рассыпались, часовыми дозорными стали и застыли в одной позе на склонах холма. И кажется, вот-вот начнется какая-то большая игра у лесного царя. И тогда сосенки очнутся и начнут хороводы водить.

И еще полоса соснового леса, шириной километров 6–8. Этот лес встретился нам на полпути из Осташкова в Андреаполь. Но тут уже и не лес, а точно бы какой царский пышный сосновый парк. Дорога здесь вьется змеей по лесу, причудливо, как в лучшем пейзажном парке, и придает путешествию особую прелесть и наслаждение. Поворот вправо, влево, прямо, еще раз вправо, влево… Чудесная парковая тропа, с полянками-коврами, расшитыми узорами сплошных зарослей сирене-розового вереска по сторонам.

От Кувшинова до Осташкова дорога почти все время шла равниной. После Осташкова в сторону Андреаполя картина резко изменилась. Дорога идет по болотистой низменности, то поднимается на холм, с которого открывается незабываемой красоты панорама холмов, лесов, долин, далекого-далекого горизонта. Величественная волнующая картина одного из уголков моей Родины!

Перед нами развернулся чудный пейзаж, будто нарисованный на полотне. Три линии лесов. Ближняя линия к нам – березняк. Он сейчас с набухшими серёжками выглядит красноватой полосой и подчеркивает вторую полосу леса, смешанного: ель, осина – темно-зеленую. Березняк прямо-таки очарователен на этом темно-зеленом фоне ельника. А еще дальше, за снежной полосой, по всей шири горизонта тянется полоса леса уже в синей дымке вуали, и не разобраться: по ли это сосняк, то ли ельник. Одно несомненно, что это огромная линия хвойных лесов. Над этими лесами сегодня облачное небо. Оно то затянется сплошь серой пеленой облаков, то вдруг облачность прорвется, солнечные блики заиграют на лесных массивах, а рваные облака расцвечиваются самыми причудливыми тонами блёклых серо-синих и розовых оттенков.

Ведь недаром же вдруг и так громко запел мой башкир Аксанов свою грустную песенку. Он улыбается ему одному зримым картинам. Крутит баранку руля. Мотор мерно гудит. Машина стремительно мчится вперед.

…Хорошо мчаться по большаку. Хороша весной природа: хорошо, кто может и умеет беседовать с природой.

– Скоро ли весна?

Хлёсткими ветвями берез, свежей зеленью хвои, ясным горизонтом – отвечает природа:

– Да, скоро, идёт…

Но что это? В весенний праздник природы ворвался гул вражеских бомбардировщиков. Их три. Они, видимо, еще раз налетали на многострадальный Андреаполь и теперь, отбомбившись, пролетают от нас стороной.

Долго ли ещё будут измываться и лютовать над советской землёй фашистские звери?!

Передислокация в лес

Бомбёжки измотали. Слишком дорогой ценой платим мы за пребывание в городе. Получен приказ передислоцироваться в лес, километров 5 от Андреаполя.

Санитар Куликов[109]109
  Куликов, санитар – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], очень милый и скромный человек, замечательный мастер-плотник, сколотил в лесу для моего аптечного склада хатку, с окнами, с навешенной дверью. А я тут же около избушки разбил цветник. Цветы с клумбы в Андреаполе перенес сюда.

В центр своего «партера» посадил два прекрасно развившихся куста папоротника-страусника, с большим успехом заменивших финиковую пальму. Клумбы скоро зацвели. Получился очень уютный сквер-уголок.

Получил приказание начальника Эвакоприёмника провести благоустройство возле палаток с ранеными. И вот, вдоль палаток – «палат» – Эвакоприёмника пробили широкую прямую аллею. Края её обложили дёрном. Далее за дерном уложили широкую полосу лугового дерна. Луга здесь, как цветущий ковер. Масса цветов. Дёрн мы брали с большим комом земли. Он быстро прижился. Дерновали ночью, и когда ходячие раненые утром вышли из палаток, они были изумлены и обрадованы. Их радовали знакомые луговые цветы и трогала забота людей о самочувствии раненого.

Раненые любили эту аллею. А начальник тыла генерал Масленников часто бывал у нас и при всякой возможности, даже перед фронтом одной воинской части ставил нас в пример. Каждый раз, когда генерал приезжал в Эвакоприёмник, он приходил посидеть, отдохнуть в мой садик, интересовался названиями цветов, их свойствами и т. п.

Но цветы цветами, а пред Эвакоприёмником встала острая задача добыть какой-либо заменитель ваты, которой у нас было немного. Особо острая нужда была в вате серой. Она шла в больших количествах на подбинтовку и при шинировании. Найти заменитель ваты было поручено мне. Я обследовал все окрестности. Недалеко от нашего лагеря были какие-то особые заросли мха. Разобрался. Установил, что мох трех основных видов. Взял образцы. Натянул между деревьями марлю, и через два дня у нас был уже высохший мох. Собрали врачей, сестёр. Детально познакомились с полученной продукцией и остановились на мхе «кукушкин лён». Он не был таким ломким, как сфагновый мох. Не превращался в руках в труху. Хорошо ложился на шины, и мы приступили к «фабричному» массовому производству ватозаменителя.

На наше счастье, недалеко от Эвакоприёмника была организована забойка скота. Мы использовали это обстоятельство. Отрядили на бойню врача, двух сестёр и стали собирать кровь животных. С этих пор я получал ежедневно в аптеку не меньше ведра еще теплой крови. Из этой крови мы стали приготовлять гематоген.

Готовили мы его просто. Никаких вкусовых приправ мы дать не могли. Пряностей у нас не было, но у нас была водка, полученная в посылках еще к 1 мая, в подарок.

Начальник Эвакоприёмника тогда благоразумно, чтобы не получилась пьянка, водку из посылок изъял и передал мне. Теперь водка нам очень пригодилась. Я добавлял в кровь 10 % водки, и когда кровь остывала, тяжелораненые получали по 100–200 граммов такого гематогена. Больные очень охотно не только пили гематоген в положенной порции, но в большинстве случаев просили добавку…

К гематогену привыкли и врачи. Они приходили в мой садик и здесь принимали гематоген. Для врачей и для себя я вливал в кровь не водку, а чистый спирт.

Действие гематогена было прекрасным. Очень быстро после приема наступало приятное, слегка опьяняюще действие гематогена, которое длилось около часа. Я по себе чувствовал, какое благотворное действие оказывает наш гематоген на нервную систему и на весь организм.

Ощущался крайне острый недостаток в марле, в бинтах. Поэтому и марля, и бинты многократно стирались и перестирывались. Стирали бинты во всех наших лечебных учреждениях, стирало население.

Но, как оказалось, самой трудоёмкой работой было скатывание бинтов. Эта работа была очень малопроизводительной. Мучила наших санитаров. Тогда мы решили сконструировать «машинку-каталку». А когда такую каталку изобрели, решили механизировать скатку бинтов, использовав для этого ножной двигатель прялки с колесом. Однако успеха не добились.

Я получил назначение на должность начальника аптеки Госпиталя № 5213 и выехал к месту новой работы в знакомый уже Холм.

Очень тяжёл был азиатский характер начальника Эвакоприёмника № 164 Федулова И. В., но как администратор он был на месте.

Под Ржев

7 августа 1942 г. часов в 9 утра я получил приказание свернуть аптеку и приготовиться к переезду на новое место стоянки госпиталя. В 15-м часу мы покинули деревню с очень странным, едва ли кому из современников понятным названием Дрыгома.

Но как бы ни было чудно название, я эту деревню полюбил за 8–10 дней пребывания в ней. Полюбил за её кривую, раскосую улочку-одноличку, за её анархично выпятившиеся углами на улицу дома́, за её маленькую, но стремительную речонку, во время дождей сердитую, говорливую, с торфяной чайного настоя водой, за её цветущие многотравные луга, с розалиями, агримониями, иван-чаем, ромашками-георгинами, за её вкусную чернику, землянику, малину, за чудный аромат лугов, который вдыхаешь жадно, полной грудью, едва только очутишься за речкой, перейдя по двум шатающимся брёвнушкам. Полюбил я Дрыгому за её чудные поляны, точно расшитые узором по зелёному фону то с белыми, то с фиолетовыми пятнами цветочных зарослей.

В Дрыгоме прекрасное двухэтажное под черепицей здание десятилетки, выстроенное в советское время на высоком гребне холма. Теперь здесь «ИГ» – инфекционный госпиталь, а перед ним, за недостроенной оградкой – братское кладбище: несколько одиноких и братских могил, обложенных дёрном.

И чудный вид открывался когда-то ребяткам из окон их школы: на капризные изгибы и рябь перекатную на камнях речонки, на леса, на луга и поля, на уходящие в манящую даль дороги, которые, извиваясь меж душистых трав лугов и пшеничных, а местами льняных делянок, теряются за горизонтом – в одну сторону за Рытово, в другую под Чащёвкой. Ох, эти дороги, эти изгибы речушек, то выходящих на простор своей зеркальной гладью, то теряющиеся где-то в кустарнике, в зарослях вероники, розалий, еще каких-то трав, то пестреющие в затонах белыми лилиями, желтыми кувшинками!

Я спросил как-то свою хозяйку:

– Тётя Дуня, а если сделать плотик, спустить его на речушку и поплыть по течению – куда приплывём? В Москву попаду?

Тётя Дуня задумалась, подпёрла свою голову рукой и уверенно ответила:

– А попадёшь и в Москву… Гляди, сичас ты попадёшь в Чащёвку, за нёй будет … Ну, да вёрстов тридцать проплывёшь и на Волге будешь, а там уж по Волге-то, ведь и в Москву, слыхать, попасть можно…

Эх, Родина-мать, красавица моя! Ты вся – будто картинная галерея под куполом неба!..

Селижарово позади. Едем дальше, на боевой участок, под Ржев. Километрах в шести от Селижарово остановились подождать отставшие машины. Завернули в лесок, в сторону от большака, и через 10–15 минут около нас были трое детишек: две девочки и мальчик. Они очень бледны, худы, одеты-обуты кое-как, в тряпьё. Смотрят на нас такими потухшими, стеклянными, как у стариков, глазами. Ребятки толпятся подле нас и одновременно собирают спелые ягоды земляники. И едва кто находил спелую ягоду, коршуном бросался к ней, рвал и тотчас клал в розовый бледный ротик.

– Что это за деревушка была тут, ребятки?

– Голубева, – ответил за всех мальчик. – 17 дворов было, а теперь осталось два. Немцы сожгли.

Одна из девочек подошла к нам вплотную и попросила:

– Дайте хлебца, товарищи!

Попросила просто, без жалобной интонации, без слёз, быть может потому, что все их выплакала и плакать нечем.

Галина[110]110
  Калякина Галина Павловна – (01.02.1920–?) – лейтенант мед. службы. Награждена орденом Отечественной войны 2-й степени (1985 г.), медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг»; https://poisk.re/awards/26059070 и др.; https://poisk.re/awards/1534736282


[Закрыть] достала кусок хлеба и дала его просящей. Та молча взяла хлеб и отошла в сторону, к своим спутникам. Девочка спрятала хлеб под кофтёнку. Видимо, для кого-то другого, дорогого, любимого просила она хлеба.

Тем временем Петро Недбай[111]111
  Недбай Петр Федорович (28.01.1922–2000). Родился: Украинская ССР, Сумская обл., Середино-Будский р-н, с. Пигаревка. Дата поступления на службу 01.07.1941. Место призыва: Ямпольский РВК, Украинская ССР, Сумская обл., Ямпольский р-н. Воинское звание б/зв.; майор админ. сл.; лейтенант мед. сл.; мл. лейтенант медслужбы; ст. лейтенант медслужбы; гв. лейтенант медслужбы. Воинская часть аптечный склад 164 2 ТА (2 ТА); центральный воен. склад 320 ЧГВ (320 ЧГВ); сан. склад 1645 САВО (1645 САВО); центральный воен. сан. склад 320; ППГ 252 2 гв. ТА (2 гв. ТА). Награды: медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», Медаль «За боевые заслуги», орден Отечественной войны II степени, орден Красной Звезды. У Петра Недбая 4 детей и 4 внуков, 2 правнуков и одна праправнучка. Это пока…
  Информацию предоставила дочь Петра Недбая – Ольга Гончарова (Недбай); https://vk.com/id320205165. Внучка: https://vk.com/id1147956


[Закрыть] достал три кусочка сахару и дал ребяткам, каждому в отдельности по куску. Ребятки медленно, устало подходили, брали молча сахар в руки и, поглядев на него, клали сахар кто куда: под мышку, в штанишки. И пока мы стояли – а стояли мы часа два – ребятки были подле нас. И только когда пошел дождичек, ребятки стали тихо отходить от нас. Но чем дальше они от нас отходили и чем ближе подходили к остаткам своей деревни, тем все больше убыстряли свой шаг. Наконец, когда до домов оставалось метров 50, побежали бегом, стараясь перегнать друг дружку, чтобы первому сообщить «всей» деревне о драгоценных подарках.

Думается мне, что голодный ребенок, получивши хлеб и сахар, не ест их потому, что дома лежит родная, любимая, дороже всего на свете, больная мать. Едва ли я ошибаюсь…

В пути нам попадалось немало гуртов скота молодняка: телят, овец, иногда и поросят. Тяжелая картина! Не один десяток километров прошли эти тёлочки, бычки, овечки. Их эвакуируют из угрожаемого района, и идут они с великим мычаньем, блеяньем, хрюканьем, гонимые своими провожатыми. Пройдут так километров 5–8 и делают остановку, где хороший травостой. Попасутся часик-другой, а люди за это время сварят позавтракать, чайку попьют и снова в путь-дороженьку.

Когда мы подъезжали к дер. Большие Коши, нам навстречу все чаще стали попадаться американские грузовики. Они подвозят под Ржев снаряды. Порой на встречных грузовиках нам попадались лошади. Их, раненых, отправляли в тыл на излечение.

Чем ближе к Ржеву, тем гуще движенье автомашин, звуки сирен, то протяжные, то прерывисто тревожные. Все охвачены одной волей, одним желанием. Кто стремится поскорее доставить на фронт снаряды, кто живую силу: пехоту, зенитчиков, автоматчиков, минометчиков. Много их промелькнуло перед нами, когда мы остановились в пути из-за порчи одной машины. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на машинах красноармейцы. У автоматчиков на груди ППШ – пулемет-пистолет. У этих всё как бы в порядке. Другое впечатление от зенитчиков и противотанкистов. Длинными узкими хоботами с раструбами на конце торчат их ружья. И сидит с таким ружьем какой-нибудь казах или киргиз и с удивленными испуганными глазами смотрит по сторонам, с металлическим шлемом на голове.

Что ждёт нас впереди? Далеко ли до фронта?

Нет, недалеко. Первыми вестниками близости фронта были наши самолёты. Откуда-то они целыми звеньями и эскадрильями проносились над нашими головами, гулом моторов нарушая тишину. А через 15–20 минут они шли уже обратно, на бомбёжку.

– Товарищи, – раздаётся тревожный голос, – одного не стало. Туда полетели 9, а теперь их 8!

– Да может быть, это другая эскадрилья?

– Нет, я следил за полётом. Одного нашего сбили…

Вечерело. Вечер выдался тёплый, тихий, слегка дождливый. Машины стали буксовать, а близость фронта чувствовалась всё ощутимее, отчётливее. В былую тишину ворвался один пока далёкий гул от взорвавшейся бомбы. Донёсся звук орудийного выстрела. На горизонте всё явственнее проступает зарево пожарища. И с каждым продвижением машины вперед. Теперь взрывы бомб всё чаще, орудийные выстрелы сливаются уже в один общий мощный гул. Зарево уже не одно. Их несколько. И впереди, и справа, и слева несколько точек, несколько отсветов в небе, и кажется, что впереди огненное кольцо пожарищ и мы втягиваемся в это огненное кольцо какой-то неодолимой силой. Когда совсем стемнело, ещё ярче стали проступать в темноте зарева пожарищ вспышки орудийных выстрелов.

Теперь канонада артиллерийской дуэли сливалась в один большой торжественный гул. Это наши орудия громят врага, и казалось, что каждое орудие, посылая врагу снаряд, облегченно вздыхает.

В небе появились щупальца прожекторов. Их множество. Они прощупывают небесную темноту. Рыскают по небу, а то вдруг остановятся на месте и зорко всматриваются своим единственным глазом в какую-то точку.

Но вот новое явление. Прожектор не ищет никого в небесной темноте. Он поднял мгновенно свой длинный хобот вверх и тотчас же положил луч на землю. Потом снова вверх и опять вниз. Это прожектор – путеводитель. Он показывает направление нашим самолетам, указывает, где Ржев, куда надо лететь на бомбежку. И тут же появились ракеты: красные, светлые, зелёные, висящие в воздухе или только вспыхивающие.

Уже чувствуется вздрагивание земли. А артиллерийский гул, вспышки, ракеты, зарева, прожекторы, гирлянды трассирующих пуль, разноцветные их цепочки среди ночной тишины – создавали незабываемо величественную картину.

Я не мог уснуть. Мы остановились у дер. Раменье, где был расположен медсанбат первой линии. Наш медицинский персонал, вместе с начальником госпиталя, отправился в деревню, чтобы в случае надобности помочь работающим в медсанбате товарищам. Я остался на машине, на ящиках, на вате, готовый каждую минуту открыть работу аптеки. Со мной на машине был санитар, пожилой, тов. Зайцев[112]112
  Зайцев, санитар – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Не знаю, спал ли он. Но он молчал. Молчал и я. Когда дело решает артиллерия, слова теряют свою силу, свой смысл.

Санитарный отдел 39-й армии откомандировал меня на работу в Фронтовой аптечный склад, где была острая нужда в работниках. Фронтовой склад находился в Калинине. Но жизнь и работа в далеком от фронта тылу показалась мне скучной, малосодержательной, не отвечающей моим фронтовым настроениям. Я обратился в Главное военно-санитарное управление Красной Армии с просьбой снова направить меня на работу в Фронтовые медицинские учреждения.

Просьба моя была удовлетворена, и меня направили в 3-ю резервную армию, находившуюся к тому же в Калинине. Здесь меня назначили начальником Подвижного отделения Полевого армейского санитарного склада. Это меня устраивало. Устраивало и то, что 3-я резервная армия заметно готовилась занять свое место в боевых частях действующей армии. Так и оказалось.

В середине января 1943 г. 3-я резервная армия приступила к погрузке в эшелоны, чтобы двинуться куда-то в Центральную часть Советского Союза. По слухам – под Сталинград.

Но как только началась погрузка в вагоны, гитлеровцы усилили свои налеты на Калинин и сосредоточили своё особое внимание на удары главным образом на нашей погрузочной площадке. Однако эти налеты очень успешно парализовались нашей хорошо организованной противовоздушной обороной. Эшелоны, уходящие один за другим, мало страдали от бомбёжки. Зачастую вовсе не было жертв. Но всё же эшелоны грузились и уходили в московском направлении под аккомпанемент прощальных выстрелов зениток, при вспышках их рвущихся в небе снарядов, при феерических и фантастических каскадах разноцветных трассирующих пуль, прорезавших во всех направлениях воздух, озарявшийся зловещим заревом взбесившейся стихии и гаснущих бесследно в белесом сумеречном котловане неба.