Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Желающих подписать письмо оказалось множество, и оно скоро покрылось автографами первых народных ополченцев.

* * *

Возвратить санитарную сумку в школу нам не удалось. В смертельной схватке с фашистами в районе деревни Обухово под Вязьмой 11 октября 1941 г. винтовка сменила сумку на моём плече. Будучи контужен в смертельной атаке, я не нашёл на месте боя ни сумки, ни товарищей. Окопчик, в котором я лежал перед атакой, был пуст…

В ополченческом лагере под «Мцыри»

Итак, мы стоим лагерем под «Мцыри». Нас около 80 человек. Стоят погожие, тёплые, солнечные дни, и это нас выручает. Живем под открытым небом. Расположились в перелеске. Жизнь наша протекает самым примитивным образом. Обмундирования нет. Вооружения нет. Учений нет. Наш лагерь со стороны напоминает в лучшем случае примерно однодневную стоянку туристской вылазки на лоно природы. С той лишь разницей, что туристы приехали бы с запасом продовольствия, соответственно одетые и обутые, знали бы, что их ждёт завтра. Мы же лишены этой возможности знать, «что день грядущий нам готовит». В самом деле, для чего и почему мы расположились лагерем под «Мцыри». В расчёте, авось погодка не подведёт.

Как боевая единица мы не представляем интереса, и будем ли мы вообще боевой единицей? – неизвестно.

Однообразно идут день за днём, и ночь сменяется ночью. Только незначительные обстоятельства вносят некоторое разнообразие в нашу туристскую жизнь.

Утром и вечером – общая проверка. Ни взводов, ни рот пока не создали, за исключением нашего санвзвода. После вечерней проверки расходимся под деревья и в кустарники. Спим на земле. Кто наломал хвойного лапника на подстилку, кто нарвал травы, насушил сена. В изголовье – вещи.

Умываемся? Не каждый день. Чтобы умыться, надо бежать к прудам усадьбы «Мцыри». Здесь же иногда нам удаётся даже выкупаться.

Завтракаем – у кого что есть. Получаем хлеб. На второй день подвезли походную кухню. Получаем горячую пищу.

Где обедаем? Как со столовой? Этот вопрос разрешился просто. Под столовую заняли большую открытую лужайку. И как только наступает обеденный час, «столовая» покрывается десятками людей, разбивающихся на группы по 3–4 человека. Не хватает мисок, и есть приходится из общей миски нескольким человекам.

Посуду моем сами: песком и холодной водой. И всё бы хорошо. Хотя и неудобно есть сидя на земле, но в коллективе всё воспринимается легче, с улыбкой.

Но вот беда. В «столовой» естественно образуются на земле отбросы – каши, хлеба, костей и проч. Под влиянием летних горячих солнечных лучей всё это разлагается, и скоро «столовая» стала доставлять нам много хлопот. Она «благоухала», привлекая ворон, сорок. И трудно уже было найти на полянке для приёма пищи чистое место.

Как быть? Командование решило, что убирать «столовую» должен санвзвод. Пришлось нам взяться за это очень трудное дело. Собирали отбросы, рыли ямки и тут же закапывали отбросы в землю. Однако, несмотря на наши усилия, стало совершенно очевидным, что санитарное состояние «столовой» с каждым днём прогрессивно ухудшается и грозит в дальнейшем неминуемой катастрофой. Но пока другого выхода нет.

Жёсткого распорядка дня у нас нет, как это полагается для воинской части. Читаем, разговариваем, пишем письма, создаём себе шалаши из подручного материала, главным образом из веток. Словом – робинзоны…

В нашем санвзводе оказался один товарищ – плотник. И мы решили соорудить для санвзвода сарай со спальным отделением. Достали пилу, топор, косу. Напилили в осиновом жердяке слег. Гвоздей нет – не надо. Прибегаем к простейшему способу – укрепляем слеги, укладывая их в паз. В результате двухдневной работы у нас получился решетчатый сарай с полезной площадью около 20 кв. метров.

Косой накосили камыша, осоки, пырея и покрыли им крышу. В общем, получился завидный сарай. В сарае распределили места для спанья на земле по ¾ метра на человека в ширину, без лимита на рост. Отвели место для «приёма больных». А такие были.

Я, до самозабвенья влюбленный в декоративное садоводство, решил оформить участок санвзводовского сарая цветником. Обошел окрестности. Наткнулся на заброшенную оранжерею усадьбы «Мцыри». Но там ничего подходящего не нашёл. Пришлось обратиться к богатой природе полей и лугов Подмосковья.

Накопал белых и жёлтых ромашек, розово-фиолетовых смолёвок, синеглазых генциан, колокольчиков. Надрали дёрна. Вооружились лопатами и разбили около сарая очень занимательный, обложенный газонным дёрном цветник, мимо которого никто не мог пройти без улыбки и чтобы не остановиться на пару минут. Нашлись подражатели-неудачники. Цветы посадили, но ухода не организовали. Наш цветник пользовался хорошим уходом и поэтому всегда сохранял привлекательный вид.

Учебные занятия пока не ведутся, если не считать мальчишеской военной игры в «тревогу». Игра заключается в том, что в случае сигнала «тревога» мы должны рассредоточиться и занять каждой группой определенное место, замаскированное деревом или кустарником.

Нашему санвзводу отведено место в небольшом соснячке. И как только раздаётся в подвешенную часть рельса удар «тревога», мы должны стремительно занять своё место и ждать отбоя. Иногда, впрочем, оказывался «раненый» и мы должны были подобрать его и снести в «приёмный покой» нашего сарая.

«Тревога» продолжалась иногда 10–15 и более томительных минут среди общего молчания. Мы не видели смысла в этой игре и поэтому очень отрицательно реагировали на сигналы «тревоги».

Но жизнь брала своё. Постепенно свыкались со своим положением, внося в него и разнообразя время от времени возможные поправки и новшества.

Однажды узнали, что от нашего лагеря до ближайшей станции железной дороги Крюково всего 4–5 километров. Нашлись товарищи, которые, пользуясь нашей вольготной жизнью без жесткой дисциплины, побывали на станции, бросили открытки родным, и скоро на опушке парка усадьбы можно было встретить гостей из Москвы, которые, как правило, привозили продовольствие, бельё, папиросы, кое-что из необходимого в обиходе.

В части связи с Москвой я занимаю пуританскую позицию. Уехал, и конец. Непосредственная связь прервана. Да и не хотелось беспокоить близких дорогих людей. Эти свидания на опушке парка трудно было кончать, и редко-редко обходилось дело без слёз, особенно со стороны жён, матерей, детишек. Кроме того, очень не хотелось, чтобы мои близкие видели, как в общем бесцельно и пусто проводим мы время и как примитивно устроена наша жизнь. Трудно найти оправдание нашему пребыванию в лагере в данных условиях… Патриотический подъём духа в таком походе таял.

Я решил ограничиться писанием писем. Так, 11 июля 1941 г. я писал домой: «Милые родные ребята! Привет горячий, дружеский. Не ищите меня. Мы в походе. Наслаждаюсь пока природой Подмосковья. В июле буду в Москве, чтобы уплатить членский партийный взнос. Живём буквально прекрасно. Купаемся. Еда хорошая. Товарищи тоже. Обстановка – лес, солнце, луна, пенье птиц… Обо мне не беспокойтесь. Писать мне не надо, адреса дать не могу, так как его у нас пока нет. Сейчас мы километров 40 от Москвы».

Это для моей семьи первая весточка после того, как мы простились «до послезавтра» у калитки школы в день перевода нас на казарменное положение.

Ответа на свою открытку я, конечно, не получил.

Естественно также то, что наш санвзвод не располагал достаточными данными для того, чтобы развить терапию – пока не было раненых. Если кто болел, мы давали лекарство в гомеопатических дозах. К счастью, пребывание на лоне природы, солнечные тёплые дни, строгий режим пищи – всё это и без нашей терапии хорошо действовало на повышение тонусов жизни. Очень успешно терапию заменяла «психотерапия». Выручало нас и то, что некоторые товарищи, особенно слабые здоровьем, отпрашивались к врачу в Москву и иногда не возвращались.

13 июля послал домой открытку с извещением, что 23 июля буду в Москве. Отпустят уплатить членский партвзнос. Я писал: «Живу прекрасно, в лесу, в хижине из хвойных душистых веток. Круглые сутки на воздухе»…

Почему-то у нас не торопились с созданием партийной организации.

Однако обстоятельства совершенно неожиданно для нас резко изменились.

16 июля в тёмную безлунную ночь, когда беззаботный первый крепкий сон царил в нашей отряде, раздалась и полетела от часового к часовому команда:

– Тревога!.. Подымайсь!.. Приготовиться к движению!..

Вскакиваем. Сборы недолги. Строимся. Продираем глаза. Слышится приглушенный шёпот. Небо сплошь покрыто низкими тёмными тучами. Накрапывает мелкий частый дождик. Он не перестает моросить и постепенно переходит в более частый и крупный.

Построились. По порядку номеров рассчитались:

– Семьдесят восемь полных и один…

– Смирно!.. Направо!.. Шагом марш!

…Непроглядная темень. Скользящими по размокшей земле ногами нащупываем дорогу, погружаясь всё больше в ночное пространство.

В неизвестном направлении

…В начале нашего ночного марша в неизвестном направлении мы идём той же дорогой, по которой пришли к «Мцыри». Одно время даже казалось, что нас ведут обратно в Москву. Но если бы это было так, то около пригорка, на котором мы несколько дней назад отдыхали и лечили ноги и который ощущался теперь даже в ночной темноте, мы свернули бы влево. Однако этого не произошло и отряд наш идёт теперь уже по совершенно неизвестной дороге, оставив позади себя памятный пригорок.

Вероятно, мы идём полями. Об этом свидетельствует грунтовая дорога под ногами.

Идём час-другой. Дождь льёт не переставая. Промокли до костей. По дороге нам не встретился ни один человек. Ни одна хата не порадовала нас своим приветливым огоньком. Но вот, когда дорога пошла на взволок, мы вдруг ощутили под ногами булыжное шоссе. Оно не было широким. Мы радовались. Ногам легче идти по булыге, не скользят. Да и надежда появилась, что шоссе непременно приведёт нас к цели. Но мы всё шли и шли. Дождь перешёл в ливень. И вдруг слышим, как где-то в темноте зацокали по булыжному шоссе кованые копыта коня. Звуки цоканья всё ближе. Совсем близко. И неожиданно смолкли. Через пару минут раздаётся команда:

– Стой!.. Оставаться на месте!

Остановились. Трудно стоять под ливнем. Промокли. Озябли. Но в чём дело? Оказывается, мы заблудились. Потеряли в темноте правильную дорогу. И снова до слуха донеслось цоканье копыт, но теперь звуки цоканья слышались всё глуше. Всадник удалялся от нас. Наконец его не стало слышно. Стоим под дождём. Тешим себя бесплодным ворчаньем.

И снова далёкие, приближающиеся к нам звуки цоканья копыт. Ливень стих также неожиданно, как начался. Остался моросящий дождичек. Не доехал ещё до нас таинственный всадник, как издалека до слуха донёсся новый звук – звук паровозного гудка. Видимо, где-то невдалеке проходит железная дорога. Какая?

Новая команда – построиться и… повернуть влево, тогда как до сих пор мы двигались вправо.

Примерно через полчаса вышли к какой-то станции железной дороги. Маленькая, очень слабо освещенная, одноэтажная, малолюдная. На путях эшелон из теплушек. Нас подтянули к вагонам. Расставили около трёх теплушек. Загремело железо открываемых дверей, и мы погрузились в теплушки.

В теплушке, занятой нашей группой, царит полумрак. Небольшой огарок стеариновой свечи в фонаре слишком слабый источник, чтобы осветить всю внутренность четырёхосного товарного вагона. В центре вагона чугунная печка. По сторонам и в середине нары. Мы рады нарам. Устали. Рассаживаемся. Снимаем мокрую одежду, отжимаем её тут же. У кого имеется запасное – меняют бельё. Понемногу оглядываемся, обживаемся.

Товарищи приносят весть, что впереди нашего эшелона – Волоколамск, позади – Москва. А в каком направлении поедем? В Волоколамск? В Москву? Эх, только бы не в Москву. Стыдно туда глаза показать: «Защитники!».

Сыро. Холодно. Внимание приковывает печка. Исследуем. Можно топить. Организуем, пользуясь стоянкой эшелона, добычу дров, угля. С трудом, но печку разжигаем. Теплушка постепенно наполняется приятным оживляющим тело теплом. Живее разговоры. Затягивается песня. Её дружно подхватывают товарищи, и песня согревает душу. Хорошо жить на свете!

Извне к нам не доносится ни звука. Как будто мы остановились на необитаемом острове. Темень и тишина, в которую вплетаются звуки продолжающего дождя, барабанящего в железную крышу вагона.

И вдруг, в ночную тишину врывается хриплый немощный звук паровозного гудка. Ещё минута, и эшелон дёргается с места. Вагоны со скрипом и толчками застучали колёсами по рельсам. Всё убыстряя ход, поезд направляется в сторону Волоколамска.

В тепле дремалось. Большинство товарищей спали, растянувшись на нарах. Уснул и я. Проснулись от сильного толчка. Окон в теплушке нет. Приоткрываем дверь. Светает. Дождик перестал. В небе разорванные облака. В полях изумрудный шёлковый ковёр озимых. Лес в осеннем наряде. Длинной лентой растянулся эшелон. Впереди город. Это Волоколамск. Станция. Остановились. Выгружаемся.

Здесь мы впервые встречаемся с грозной картиной разрушений от фашистской бомбёжки. Развороченная железная крыша пакгауза. Покоробленные изогнутые железные устои его. Обгорелые деревянные части вагонов, строений. Впечатление усиливается тем, что мы совершенно безоружны, чувствуем свою беспомощность отомстить за дерзость и жестокость врага, мечом ответить на меч.

Оставляем станцию и походным порядком, придерживаясь южного направления, идём в вырубленный лесок. Здесь располагаемся на два-три часа, а затем уходим в небольшую деревеньку. Санвзвод располагается в хате. Школьная санитарная сумка опустела. Но мы бережно храним её. Ждём, когда начнётся снабжение нас медикаментами. Как-то незаметно само собой получилось: во мне признал народ санинструктора.

Вооружаемся

23 июля 1941 г. Волоколамск. Лесной лагерь в районе селения Осташево.

Все факты последнего времени говорят о том, что перед Народным ополчением поставлены боевые задачи.

К примеру. Когда мы стояли в деревне под Волоколамском, нам выдали обмундирование, пошитое из специального материала, тёмно-серого цвета, по общепринятому образцу Красной Армии. Обмундирование состоит из гимнастёрки, рейтуз, пилотки, брезентового ремня и ватника. Одновременно выдали и обувь: ботинки. Портянки и обмотки.

Увы, горе мне! Ботинки я ношу № 44. Но за отсутствием на базе такого крупного размера мне дали № 42. Пришлось в дальнейшем натирать ноги вазелином, чтобы носить эти ботинки, и, как увидим дальше, совершать в них очень большие марши.

Горе мне и с обмундированием. На мой рост нет ни гимнастёрки, ни рейтуз. Пришлось взять гимнастёрку с короткими рукавами, стесняющими свободу движений. Коротки и узкие рейтузы. Однако все эти неполадки казались сущими пустяками в сравнении с тяжелыми испытаниями, выпавшими на долю Родины. В наших условиях физические страдания подымали моральное состояние, потому что это на защиту Родины!

Трудно научиться хорошо завернуть ногу в портянку и не менее трудно так закрепить обмоткой, чтобы она – Боже упаси – не размоталась на марше, в пути. Такие случаи у нас бывали.

В общем, мы все очень радовались свершившемуся. Наш отряд теперь выглядит по-другому. Можно бы предстать и перед лицом близких людей, порисоваться…

Мы важничаем. Подтягиваемся в строю, чтобы не посрамить Народное ополчение. Теперь и воинскую честь не стыдно отдавать. Признаться, нам этого очень хотелось, чтобы почувствовать себя наравне с бойцами с Красной Армией.

После получения обмундирования последовали дальнейшие события.

Походным маршем передислоцировались в лес, в район Осташева. Здесь расположились лагерем в лесу, повторяя опыт лагеря под «Мцыри» в части размещения на жильё под деревьями и кустарниками. Но уже появилась одна палатка для командного состава. И это тоже признак больших задач, стоящих перед Народным ополчением. К великой радости санвзвода, получили форменный ящик с медикаментами. Это большое богатство. Особенно для меня, так как в санвзводе я оказался единственным грамотным фармацевтом.

Замечательно вот что. Аптеку я оставил в 1907 г., то есть 34 года назад, когда был арестован на 2-й городской конференции Иркутской организации РСДРП[32]32
  ГАИО. Ф. 600. Оп. ОЦ. Д. 47. Л. 70–78а.


[Закрыть], и больше в аптеку не возвращался. И, тем не менее, я легко ориентировался в медикаментозе, точно бы только вчера работал в аптеке. Мало нового было внесено в фармацию за минувшие годы. Да и школа, видимо, была пройдена мной неплохая.

В санвзводе появились: риваноль, стрептоцид белый, сульфидин, наркотики, настойки. А раз появились лекарства, нашлись и больные.

В отряде способные к физическому труду направлялись ежедневно на рытье окопов, для создания защитного пояса Москвы. Земляной грунт здесь очень тяжелый. Лопата порой оказывалась бессильной, и приходилось прибегать к кайлу. Работали на рытье окопов с восхода солнца и до захода. Появились простудные и желудочные заболевания. Развивался фурункулёз. Пришлось в ближайшей деревеньке, в полукилометре от лагеря, занять хату. Организовали вначале только амбулаторный приём, а потом пришлось создать и «стационар» на пять человек, на большее не позволяло место.

Мы с Круком с утра направлялись в амбулаторию для приёма больных. Я специализировался больше на перевязках фурункулёзных, применял в этом случае раствор риваноля. Однако излечения фурункулёза мы не достигали, а лишь временно и отчасти задерживали процесс. Внести поправку в обмен веществ в организм у нас не было возможности. Особенно страдал от фурункулёза Подлинев Дмитрий Иванович, агроном с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. В то же время он категорически отвергал наше предложение вернуться «по состоянию здоровья» в Москву.

Стационар наш всегда заполнен. В нём мы организовали несколько усиленное питание для лежачих больных, и потому туда велась запись на очередь. В целях же профилактических и чтобы поддержать силы наиболее слабых, мы по очереди клали людей в стационар на пять суток, если даже человек был здоров.

Как-то ко мне пришёл товарищ Кольман[33]33
  Кольман – ведется поиск, подключайтесь! …


[Закрыть], командир нашей минометной роты. У него ноги в кровавых мозолях. Он ходит с палочкой, еле передвигая ноги. От нас из амбулатории Кольман ушёл через 2–3 часа без палочки. Опыт марша первой ночи из Москвы в лагерь «Мцыри» многому научил нас, и никакие мозоли уже не страшили нас. Марганцовка выручала.

По отряду пронесся слух, что Щербаковский (Ростокинский) районный комитет партии прислал нам Красное Знамя. Вручать знамя будут в трёх километрах от нашего лагеря. И действительно, командир нашего батальона отобрал 15 человек лучших ополченцев для принятия знамени. В эту группу вошёл и я.

Вручение знамени состоялось на опушке леса, среди природы, в солнечное утро. Знамя принимал командир полка. Нас поразило, как он неуклюже принял знамя, какой неловкий поворот сделал, отходя со знаменем, и не через левое, а через правое плечо. Отмечаю всё это потому, что мы не любили командира полка, не видя его. Не зная лично. Не любили потому, что не только не видели и не чувствовали его заботы о нас, а даже наоборот. В дальнейшем он причинял нам немало горя, но об этом в своём месте.

Зато особой нашей любовью пользовался командир батальона, кадровый офицер, старший лейтенант. Что касается отношения самого комбата к нам, то оно выражалось в его короткой фразе по нашему адресу:

– Горе вы моё…

Наш лагерь в лесу расположился близко к опушке. Нам видно, что большое клеверное поле колхоза стоит неубранным, хотя пора косить его подошла. Он отцвёл и завязались семена.

Решили помочь колхозу. Связались с председателем. Он снабдил нас косами, плохо налаженными. И теперь рано по утрам, по росе, человек 10–15 ополченцев выходили в поле на косьбу клевера. Но даже по росе клевер косился с большим трудом, так как перестоял, вытянулся, перепутался, да и косы не отбиты. За несколько дней нам удалось выкосить около полугектара.

Но вот наступил долгожданный и желанный момент в жизни батальона – его вооружение.

Привезли несколько ящиков винтовок. Они оказались трофейными, немецкими, с кинжальными штыками и с запасом патронов по 200 штук на винтовку. Винтовки совершенно новые, магазинного образца, густо смазанные тавотом. Одновременно с раздачей винтовок каждому ополченцу выдали: 200 патронов, брезентовый подсумок, противогаз, стеклянную флягу в матерчатом чехле, вещевой мешок, одеяло, сапёрную лопату.

Сколько радости доставили нам винтовки! Меньше стало больных. Ожили люди. Приём в амбулатории сократился. Сидим, чистим и перечищаем винтовки, точим кинжальные штыки. Сознание силы подняло моральное состояние ополченцев. Как с любимым детищем нянчимся мы с винтовками, не вникая пока в боевую способность этого оружия, которое было единственным вооружением во всём батальоне. Даже у комбата автомат появился только в д. Еськово, под Вязьмой.

Появились у нас еще два маскировочных летних костюма. Каждому хотелось теперь попробовать надеть костюм и по-пластунски проползти 100–200 метров по траве в лесу.

Одно обстоятельство сменялось другим.

Нам предложено сдать паспорта. Под расписку, что мы сделали очень неохотно, не веря, что паспорта будут сохранены. Некоторые утаили паспорта.

А на следующий день нам раздали небольшие пенальчики из чёрной пластмассы. В пенальчике находилась напечатанная на бумаге анкетка с вопросами: фамилия, имя, отчество, название части, адрес семьи, – на случай смерти.

Тягостное настроение внесли пенальчики в наши ряды. Правда, мы не безоружны. «В руках у нас винтовки». Но винтовки прошлого, они явно не на уровне современной военной техники. С такой винтовкой рассчитывать на победу над хорошо вооруженным врагом равносильно тому, чтобы тешить себя несбыточными мечтами. Траурные пенальчики подчёркивали наше отсталое вооружение, говорили скорее об обречённости, о смерти, иначе раздача пенальчиков теряла смысл.

Удивительно, что партийная работа у нас до сих пор не налажена. Ячейка не организована, хотя у нас насчитывается не менее 30 членов партии, да человек 20 комсомольцев. Это очень плохо, так как члены партии лишены возможности играть авангардную роль.

Состав нашего санвзвода пополнился товарищем Капустиным Петром Ивановичем[34]34
  Капустин Петр Иванович (Петрович?) (1895–?). – Жена Капустина Полина Васильевна, сын 1931 г.р. – Ведется поиск, подключайтесь! https://13dno.ru/seach_view/card_view.php?idll=920


[Закрыть], москвичом, членом партии с августа 1917 г., бывшим помощником секретаря Московского облисполкома. Он, как и я, в 1938–1939 гг. подвергался репрессии, и это нас особенно сблизило. Дружба и взаимная привязанность продолжалась у нас до самого 9 октября 1941 г. – трагического последнего прощанья с Капустиным.

Узнав, что в Осташево имеется аптека, мы с Капустиным отправились туда, чтобы пополнить запасы санвзвода. Но в аптеке мы не встретили сочувственного отношения. Нам дали граммов 10 керотина, полкилограмма ваты и три бинта. Протестовать мы не решились.

На большом марше

30 июля 1941 г. Лесной лагерь, там же, вблизи Осташева.

Ясный солнечный день. Лагерь просыпается. Часов 8 утра. И вдруг среди обычного оживления раздаётся команда:

– Приготовиться к движению!

И заволновались люди. Загудел, зашумел лагерь, как потревоженный улей.

Капустина направили в амбулаторию, привести из стационара больных.

Это у нас первые трудные сборы к движению. В самом деле, надо было собрать собственные, еще не отосланные в Москву вещи. Одеяло превратить в скатку. Надеть на себя винтовку, подсумок, противогаз, стеклянную флягу, нацепить лопату… Остаётся ещё ватник. И вот так обряженный ополченец, при температуре воздуха не менее 20 градусов в тени, должен идти под солнечными лучами. Но приказ есть приказ. Раз готовиться к пешему движению, значит необходимо нести на себе всё, что имеешь.

Слышится новая команда:

– Построиться!

Строимся, по порядку номеров рассчитываемся, и новая команда:

– Смирно!.. Налево!.. Шагом марш!..

Но не успели мы дойти до опушки, как раздался сигнал тревоги:

– Воздух!.. Стой!.. Ложись!..

Мы услышали гул моторов. Увидели стаю стервятников, летевших в направлении на Волоколамск. Продолжать путь мы не можем, так как дорога идёт через открытое поле. Залегли. Однако воздушный налёт фашистов не ограничился одной стаей. Воздух долго оставался неспокойным. И только во второй половине дня мы получили возможность двинуться дальше.

Без особых приключений дошли до Осташева и здесь вынуждены задержаться, так как в воздухе то и дело завывали моторы вражеских самолётов. Мы не видели самолётов, но их, видимо, так много, что гул разносится далеко по окрестности. Мы смогли продолжить наш марш только когда стемнело.

Идём по грунтовой дороге, с обочинами, с канавами по сторонам. Ночь тёмная. Безлунная. И вдруг перед нами открывается жуткая картина. Влево, километрах в десяти, в небе появляется одна ракета, повисая неподвижно в воздухе. За ней вторая, третья. Много ракет. Весь горизонт в светящихся «фонарях». Забегали по небу прожектора, кинжалами прорезывая тёмное пространство. Два-три прожектора нащупали в высоте белесоватую точку. Поймали в свои лучи самолёт и не выпускали. Около самолёта, пойманного прожекторами, рвутся зенитные снаряды. В воздухе завязался бой.

Мы впервые увидели картину большого воздушного боя. И порядочно перетрусили. Расползлись по придорожным канавам. Лежим молча, сосредоточенные, с оглядкой в сторону боя. Лежим долго. Думаю, минут 20. Но понемногу убеждаемся, что воздушный бой происходит далеко и нам он ровно ничем не угрожает. По команде встали и пошли по дороге вправо.

Шли медленно, в течение 2–3 часов, обвешанные винтовкой, подсумком, флягой, противогазом, лопатой, вещами. К рассвету подошли к селению, казавшемуся безжизненным.

Командование отдало приказание размещаться на отдых до утра по надворным постройкам деревни. И мы разошлись по сараям, ригам. Я попал в большой сарай, в котором, видимо, обрабатывался лён. Много тресты, много пыли. Но усталость одолела, и, забравшись на ворох тресты, я крепко уснул. Разбудила привычная команда приготовиться к движению.

Люди выходили из сараев заспанные, неумытые. Отряхивались. Приводили себя по возможности в приличный вид. Перекусили, у кого что было в запасе. Делились последним куском. Построились и пошли дальше.

А солнышко всё выше, припекает всё сильнее, идти становится труднее, – отяжелели ноги. Шли с привалами для отдыха. Всё ощутимее жажда, голод. К полудню усталость так одолела людей, что они с усилиями поднимались с земли. В один из таких моментов к нам подскакал верхом на коне командир батальона.

– Что, – спрашивает, – устали? Пить хочется? – Терпите. На марше, да ещё в такую жару, пить нельзя. Потеряете последние силы. Хотите есть? Потерпите. Еще 10–15 километров, и у нас будет большой привал. Будет кипяток. Выдам по полбанки на брата сгущенного молока и мясных консервов. Бодритесь, товарищи!

Слова комбата действительно взбодрили нас. Поднялись. Зашагали. Мысленно смакуем горячий чай со сгущенным молоком и вкус мясных консервов. Идём полями, лугами, перелесками. Нигде не встречаем воды. Километров через 15, часа через четыре ходьбы, мы действительно остановились, и даже не только на отдых, а на ночлег.

Там действительно стояла походная кухня. Готовился горячий ужин. Работал кипятильник, впервые появившийся в батальоне. Что же касается сгущенного молока и мясных консервов, то мы их так и не дождались. Однако комбат не растерялся и заявил:

– Ребята, на наше несчастье, заблудились машины, которые везли нам молоко и консервы…

Весь этот вечер – без костров – мы беззлобно потешались над выдумкой комбата. Молодец. Неважно, что сгущенного молока и консервов не получили. Эка невидаль! Важно, что приятными иллюзиями жили мы 3–4 часа и незаметно преодолели большое расстояние, тем самым закалив себя. Добродушно посмеивались друг над другом. Не в консервах счастье!

Ночь прохладная. Крепкий сон освежил, подкрепил силы. После завтрака продолжали путь, но уже без песен, в глубоком молчании, на что были своим причины.

Санвзводу придана грабарка. На грабарку мы положили наше медицинское имущество, кое-что из снаряжения: лопаты, фляги, вещи. Руки у нас должны быть свободными, так как в дороге часто приходилось оказывать помощь товарищам, особенно сердечникам, гипертоникам, какие встречались у стариков. Но в течение всего марша ни Капустин, ни я ни разу не сели на грабарку, которой часто пользовался Крук, которого мучила тучность.

Капустин и я, как старейшие по годам в батальоне (автору Г. И. Лебедеву было 55 лет. – В.Л.), решили показывать более молодым товарищам пример выносливости. Наше постоянное место было на правом фланге, в первом ряду. Вся дорога проходила у нас в разговорах на партийные темы, на темы текущего дня. В разговоре о пережитом в минувшие годы не замечали усталости, времени.

В батальоне стали поговаривать, что мы идём на Вязьму, которая подверглась ожесточенным бомбардировкам фашистских захватчиков. Вероятно поэтому в воздухе всё чаще появлялись вражеские самолёты. Из-за этого днём идти было невозможно, и мы чаще отсиживались в каком-либо попутном лесочке. Пришлось переключиться на ночной марш.

Трудно он нам даётся. В поход выступаем с сумерками. Идём 3–4 часа, затем отдых 10–15 минут. Снова в походе часа два, затем отдых и так до утра. Иногда шли и днём.

Ночные марши не обходятся без курьезов, вносящих оживление в наши ряды. Как полагается, впереди батальона идёт старшина. Он так утомлён и походом и бессонницей, что засыпает на ходу, начинает спотыкаться и даже падает сонным, вызывая у нас смех.

Однажды, во время марша днём, под горячим солнцем, нас одолела жажда. Поэтому, когда вошли в деревню и увидели колодезь, наши ряды моментально расстроились. Люди бросились к колодцу. Однако едва мы успели зачерпнуть ведёрку и начали наполнять фляги, к нам подлетел на коне комбат с наганом в руке и крикнул:

– Разойдись! Буду стрелять! В походе не пить!

Пришлось подчиниться, а в дальнейшем и благодарить комбата. Опыт показал, что, напившись холодной воды, обессилели настолько, что не могли продолжать марш.

Как-то во время похода мне пришлось задержаться на опушке леса, из которого мы только что вышли. Впереди, понижаясь, раскинулась километра на три долина луга. Живым потоком спускался батальон в долину, и вот он уже длинной темно-серой лентой движется по извилистой дороге. Я прекрасно видел этот людской поток, и он воодушевлял меня, так как казался большой силой, способной на подвиг, на преодоление возможных трудностей. А людской поток всё течёт и течёт, навстречу большим событиям, неудержимо, как стихия.

До сих пор я не получил из дома ни одной весточки. Сам же я при всякой возможности старался написать письмо домой. Во время отдыха на каком-то старом кладбище я написал письмо, сидя у надгробного камня, с сообщением, что у нас есть адрес: полевая почта 571, 2-й стрелковый полк, 2-й батальон.