Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

– Рус, сдавайс, – озверело орут гитлеровцы. Но у Бабушкина есть еще гранаты. Одна за другой летят они в ряды гитлеровцев. Но вот кончились и гранаты. У Бабушкина есть еще пистолет. И он из пистолета по-снайперски уничтожает гитлеровцев. И только тогда, когда у Бабушкина остались только голые руки, гитлеровцам удалось убить героя.

Вражеские планы сорваны

7 июля (1943) стало уже ясно, что планы немецко-фашистских стратегов в 5 дней разгромить Красную Армию явно проваливаются. Третий день боев принес очень мало радости вражескому командованию. Только ценой очень больших потерь гитлеровцам удалось занять Малоархангельск. Но зато наступление на Фатеж в сторону Курска потерпело полную неудачу, несмотря на то, что наступление наземных войск поддерживалось массированными налетами авиации, совершившей в этот день более трех тысяч вылетов.

Сегодня же на участке обороны нашей 2-й танковой армии немецким захватчикам удалось выйти на северную окраину села Поныри.

Однако врагу не удалось развить своего успеха. Уже на второй день, 8 июля, мощной контратакой нашей армии противник был выброшен из села.

В общем, потеряв на нашем фронте 42 тыс. человек убитыми и большое количество боевой техники – более 800 танков и самоходных орудий, исчерпав свои стратегические резервы, немцы вечером 8 июля перешли от наступательных операций к обороне.

Беснуясь в бессильной злобе, фашисты обрушили удары своей авиации на окрестные деревеньки, даже не входившие в полосу нашей обороны.

8 июля фашисты совершили налет на деревню Дерлово. Усиленно бомбили её и сожгли 6 дворов. Случайно был ранен один подполковник. А вчера фашисты сбрасывали бомбы на деревню Родительское в 1,5 км от расположения «Летучки».

Приехавшая из Ельца врач Анна Васильевна Леднева[148]148
  Леднёва Анна Васильевна – ведется поиск. Присоединяйтесь! https://poisk.re/person/political/2843208


[Закрыть]рассказала нам, к каким тяжелым последствиям может привести наша беспечность.

В последнее время немцы стали чаще применять бомбы замедленного действия. Одна такая бомба попала в штаб войска, расположенного в Ельце. Бомба при падении не разорвалась, и на нее не обратили внимания, причислив её к неразорвавшимся. Однако за такое легкомысленное отношение поплатилось жизнью 12 человек: полковник и 11 летчиков, в то время, как летчики сейчас у нас особо охраняются. Так, например, на нашем соседнем аэродроме на ночь оставляются только часовые. Летчики уходят из расположения аэродрома, чтобы не подвергать свою жизнь опасности.

Днем в воздухе было много спокойнее. А вечером почти тихо. Вот сейчас, когда я пишу эти строки, кругом в воздухе тишина. Доносятся только голоса двух разговаривающих товарищей.

Страницу за страницей героических подвигов в Курской битве вписывают наши мужественные командиры и бойцы.

Трое суток экипаж танка – командир экипажа Герой Советского Союза Блинов[149]149
  Блинов – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], по сообщению «Ленинского Знамени» командир башни ст. лейтенант Пушкин[150]150
  Пушкин – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] и стрелок-радист Коробов[151]151
  Коробов – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] – не выходили из танка. А на их боевом счету два уничтоженных танка, шесть пушек, подавлено девять огневых точек и истреблено свыше 200 гитлеровцев.

Или вот отважный подвиг. Наши разведчики под командой капитана Закревского ночью в поисках «языка» проникли на 8 километров в глубину расположения противника. Здесь они увидели танк. Оказалось, что в танке работает рация. В танке свет. Людей в танке нет. Они беспечно оставили танк.

У разведчиков рождается смелая мысль – захватить танк. Они забираются в танк. Мл. лейтенант Косик[152]152
  Косик – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] садится за рычаги и благополучно приводит танк Т-IV в расположение своей части. Капитан Закревский[153]153
  Закревский – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] и мл. лейтенант Косик за свой геройский подвиг награждаются орденами Красного Знамени.

Многие наши орудия вписали славные страницы в историю Курской битвы и громили потом врага в его логове – в Берлине.

Сапуновская пушка № 281513

Сапуновская пушка № 281513 (на полях пометка: 281253?. – В.Л.). Она имеет свою славную боевую историю.

Видимо, крепко была сколочена эта пушка советскими умельцами орудийного дела. С непрерывными боями пушка прошла с января 1943 г. до Дня Победы над фашистской Германией по грунтовым дорогам 4245 км, по шоссейным 480 км и почти 7 тыс. км по железным дорогам.

Из пушки сделано по немецким захватчикам 11800 выстрелов. На её счету свыше десятка уничтоженных вражеских танков и сотни гитлеровцев. 6 марта 1945 г. расчет праздновал боевыми залпами по врагу трёхлетие Сапуновской пушки.

Сапуновская пушка громила захватчиков в боях Курской дуги. Своими залпами она возвещала народам Румынии, Польши, Германии об освобождении от фашистского ига, о наступившем часе возмездия гитлеровцам. Меткие выстрелы Сапуновской пушки сыграли свою роль в освободительном героическом штурме Варшавы.

Сапуновка одной из первых пушек дала выстрел по Берлину и участием в праздновании Дня Победы закончила свой боевой путь.

Поучительна история присвоения пушке№ 281513 наименования Сапуновской.

Это относится к дням напряженного танкового побоища на Курской дуге. Наша 2-я танковая армия стояла здесь насмерть. В рядах славной советской артиллерии находилась пушка № 281513, а командиром её состоял потомственный ивановский рабочий Сапунов[154]154
  Сапунов – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]в звании сержанта. Он прикрывал левый фланг наших войск.

Нужно было выстоять, и Сапунов вступил в неравный бой с целой колонной вражеских танков. Подпустив танки на короткую дистанцию, он в упор расстрелял 3 танка. В дальнейшем бою Сапунов уничтожил еще 5 вражеских танков – страшилищ «тигров».

Когда все бойцы вышли из строя, кончились снаряды, Сапунов с одним автоматом продолжал вести бой до последнего вздоха. Сапунов пал смертью храбрых, и весь его расчет вышел из строя, проявляя величайший героизм и патриотическую любовь.

У замкового пушки коммуниста Ташинова[155]155
  Ташинов – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]осколками вражеского снаряда оторвало левую руку, но он остался на своем боевом посту и, превозмогая нечеловеческую боль и истекая кровью, продолжал заряжать пушку и сеять смерть в рядах захватчиков. После Ташинов был подобран санитарами, направлен в госпиталь, а по возвращении из госпиталя снова занял свое место замкового у Сапуновской пушки.

Ящичный расчета Неписов[156]156
  Неписов – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] в бою получил тяжкое ранение в живот, но и он не оставил своего боевого места. Несмотря на страшные мучительные боли, Неписов, стягивая как мог живот, ползком подтягивал снаряды к пушке № 281513.

Замолкла Сапуновская пушка. Ночью, когда ещё не стихла огненная буря, товарищи из соседнего расчета выкатили в безопасное место пушку героев.

Гвардии сержанту Сапунову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза, а пушка стала именоваться Сапуновской.

Немало на теле пушки осколочных повреждений. И она бывала в «госпитале» – капитальном ремонте. А потом снова становилась в ряды разить врагов.

Славные героические традиции расчета Сапунова с честью продолжал в мужественных и бесстрашных боях на улицах Берлина расчет гвардии ст. сержанта В. Борисенко[157]157
  В. Борисенко – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], а после него – гвардии сержанта Гусева[158]158
  Гусев – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть].

Седовская пушка № 13171

Первые страницы боевой славы пушки № 13171 и её расчета записаны в оборонительных боях за село и железнодорожную станцию Поныри, запиравшими вражеским полчищам путь на Курск.

Первым командиром орудия был старшина Седов[159]159
  Седов – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], проявивший в эти решительные дни великий героизм.

Расчету орудия было приказано занять ночью огневую позицию на особо важном участке, которому угрожали вражеские танки.

Расчет орудия окопался. Пушка установлена в боевое положение. На рассвете фашистские захватчики огневой лавиной двинулись на фронте расположения пушки № 13171, чтобы прорвать нашу оборону.

На пушку развёрнутым строем шла целая колонна вражеских танков во главе с «тиграми». Командир расчета старшина Седов не дрогнул. Он, возглавляя расчет, смело и решительно вступил в неравный бой с врагом. Хладнокровно, подпустив вражеские танки на короткое расстояние, позволяющее бить в лоб, Седов удар за ударом наносил по врагу. Загорелся танк, другой, третий… Уже восемь танков пылают охваченные огнем на подступах к позиции Седова.

Вражеские танки отступили. Но Седов смертельно ранен, не оставляя своего поста.

Посмертно Седову присвоено звание Героя Советского Союза, а пушка стала именоваться Седовской.

После смерти Седова командиром расчета орудия назначен потомственный тульский рабочий боевой старшина Булавинцев[160]160
  Булавинцев – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Он с пушкой Седова прошёл Украину, Польшу, принимал участие в боях за Берлин и множил боевую славу орудия и его расчета.

24 июля 1945 г. командир орудия Булавинцев, теперь уже гвардии старшина, передал командование орудием гвардии младшему сержанту Шугуралиеву[161]161
  Шугуралиев – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть].

Мы работаем круглые сутки. Работается легко. Вести с фронта самые радужные. Очень подняло настроение обращение Военного совета нашего фронта:

«Сосредоточив на узком участке фронта, – говорится в обращении, – большое количество танков, самолетов и отборной пехоты, враг перешел в наступление, рассчитывая своими «тиграми» и «фокке-вульфами» устрашить наших воинов, взломать нашу оборону, добиться успеха. За 4 дня враг понес большие потери и технике и живой силе: 1460 танков, около 400 самолётов, 43700 солдат и офицеров.

Остановить и перемолоть как можно больше гитлеровских бандитов, подготовить условия для перехода в решающее наступление, когда враг будет обескровлен. Стоять насмерть!

Мужественные танкисты! Огнем и гусеницами своих грозных машин беспощадно истребляйте немецко-фашистских захватчиков».

Под сенью величавых дубов, под звуки трелей курских соловьев радостно читали мы эти строки, обращенные к нам Военным советом фронта.

За деревню Дерлово нам Берлин ответит

…9 июля 1943 г. Напряженные бои в Курском выступе продолжаются, с явным перевесом сил в нашу пользу.

Проморосивший с утра дождичек зеленым изумрудом одел травы, умыл до нежнейшей свежести листву деревьев и кустарников дубравы соловьиной. Ароматами ликующей природы напоил воздух. Жить бы, да радоваться. Да не тут-то было.

После бессонной ночи, проведенной в работе, я прогуливаюсь вдоль склона у подножия нашего лагеря. Поглядываю в сторону Оклино, куда, извиваясь змейкой, ведет проторенная нам дорога, вписанная в такой величавый ландшафтный пейзаж, который сделал бы честь любому подмосковному лесопарку…

Дорога, безжизненная в этот ранний утренний час. Но вот на ней показалась какая-то фигура. В нашу сторону идет женщина. Походка у нее неровная. Женщина покачивается, как хмельная. На ней гражданское синее платье. Несомненно, с чужого плеча. Висит мешком. На голове платок.

Вглядываюсь и глазам не верю. Что-то знакомое в лице женщины. Да это Анна Васильевна Носова[162]162
  Носова Анна Васильевна – ведется поиск. Присоединяйтесь! https://poisk.re/awards/cards/1276817000


[Закрыть], зубной врач нашей 2-й танковой армии. На редкость милый человек. Очень скромная. Всегда подтянутая, опрятно одетая. Что с ней случилось? Хмельной она быть не может.

– Товарищи, вероятно чрезвычайное происшествие, – зову я своих друзей.

Ещё более шатаясь, расходуя последние силы, приближается ко мне Анна Васильевна. Я спешу к ней навстречу. Когда поравнялись, она бессильно свалилась мне на руки.

Подоспели товарищи, Уложили Анну Васильевну в тени, на траву. Валерьянкой и нашатырным спиртом привели в чувство. Её рассказ был коротким, но жутким.

– Зубной кабинет разбит. Сгорел. Сгорело кресло, оборудование. Прямое попадание бомбы. Едва выбежала из комнаты в кухню и легла на пол, – удар. Изба развалилась, загорелась. Я выскочила в окно в одних трусиках, разутая, с шинелькой. Соседка дала вот это платье…

Мы окружил Анну Васильевну вниманием и уходом. Она несколько успокоилась. День провела в расположении нашего лагеря, среди друзей.

Бессмыслица и озлобление, с какими ведут войну гитлеровцы, очень ярко сказались на бомбежке деревеньки Дерлово, раскинувшейся на двух склонах в стороне от тракта и железной дороги.

Когда мы провожали Анну Васильевну домой, прошли Родительское и повернули налево, взяв орловское направление, перед нами открылась частичка деревни Дерлово, собственно её восточная часть, обращенная склоном к нам. Нельзя было не залюбоваться открывшейся картиной. Вдоль оврага по склону, вразбежку и в беспорядке раскинулись хаты, с древесными посадками подле них. В двух-трёх местах посадки разрослись. Рощицей стоят и отливают светлым бархатом стройные сребролистные тополя. А позади хат – чудесный ковер растительности.

Чу́дно расположено Дерлово. Расположение деревеньки предопределяют два склона, и меж ними – неширокая, поросшая деревьями и кустарником и травой долина, по которой еле заметным ручейком протекает безымянная маловодная речушка. И между хатами и к хатам нет проторенных дорог. Вьются лишь между травой по огородам узенькие проторенные тропочки пешеходов, и только внизу, по откосу, вдоль речушки идёт наезженная настоящая дорога.

Едет путник по этой дороге в знойный день или в лунную ночь – чудно тогда путнику. Если он глянет вправо, – он высоко на откосе, за ветками плакучих ив или сребролистных тополей увидит обмазанные глиной, побеленные известкой хаты. Если же путник глянет влево, через долину, на ту сторону склона, он через узорчатую крону ив и берез увидит такие мазанки, то взбежавшие высоко вверх, под сень тополей, то спустившиеся пониже и остановившиеся на середине косогора, будто в глубоком раздумье нахлобучивши на небольшие оконца-гляделки соломенные колпаки-крыши, с новыми заплатами из свежей соломы в провалившихся местах.

Не Крым ли это? – подумает путник. И если отвергнет мысль о Крыме, то ему непременно вспомнится Кавказ, какой-нибудь горный аул его, с саклями, тропинками, бесплановостью, и он, очарованный навеянными воспоминаниями, будет ждать и искать глазами, не покажется ли где из хаты стройная черкешенка, остроглазая абхазка или менгрелка. Но напрасно. И путник вздохнет, глубоко, взволнованно.

Но если путник так и не дождется горянки и если он отведет свой пытливый взор и устремит его на самую долину, он остановится и в забытьи мечтательно простоит много-много минут, пока гул моторов вражьих воздушных кораблей не пробудит его к действительности. Так чарующе красива долина безымянной речушки.

В буйных зарослях травы: лопушника, чертополоха, полыни, кустарника, – то вдруг промелькнет точно умытая, чистенькая после дождя рощица стройных, расступившихся для пляски и хоровода берёзок; то видны столпившиеся и точно бы рассматривающие что-то в мутных струйках безымянной речушки плакучие кронистые ивы. То взгляд остановится на сплошной заросли молодого ивняка, непроглядного, таинственного в своей густоте и загадочного.

Хорошо в знойный день забраться в гущу такого ивняка. Присесть в нём, притаиться, не шелохнувшись, и новый, таинственный, полный жизни, движения, волнений откроется тогда изумленным глазам, кишащий мир всякой мелюзги – козявок, букашек, пауков, куколок, личинок, кузнечиков, иногда каких-то пичуг, укрывших свои гнезда в зарослях лозняка, и послышится писк еще не оперившихся птенцов. И если в молчаньи изумленном прислушаться, то можно услышать тогда сотни еще не слышанных звуков, издаваемых всей этой мелюзгой, и лёгкий, теперь уже музыкальный ритм, стремящий свой бег по перекатам безымянной речушки.

Крым? Кавказ? Нет, это просто Дерлово, деревня без церкви, раскинувшаяся на 2–3 километра всё вдоль долины, по склонам двух её холмов.

(Так наши отцы, деды и прадеды видели нашу родную землю, которую отважно защищали. И это на Курской дуге! – В.Л.)

Дерлово поругано и изранено налетом вражеских пиратов. Прощаясь с Анной Васильевной, мы говорили ей:

– От души желаем вам увидеть Берлин. Увидеть, как наши артиллеристы пошлют свой боевой снаряд в центр Берлина, в имперскую канцелярию Гитлера, с надписью «За деревню Дерлово»…

Конечно же, Берлин ответит. Теперь уже совершенно ясно, как на весь мир оскандалился Гитлер, хвастливо заявлявший в канун Курской битвы: «…Всякое сопротивление германским вооруженным силам в конечном счёте бесполезно…»

Снарядами, пулями и бомбами Красная Армия вышибает из голов гитлеровцев веру в свою непобедимость, в успех своего дела, веру в фюрера. А беспримерное самообладание, мужество и непоколебимая стойкость советских воинов и командиров морально разлагают гитлеровцев, гасят в них всякую надежду на успех, отрезвляют сознание, все более проясняя перспективу обреченности.

Раскрываю газету «Ленинское Знамя»:

«…Далеко вырвался в пылу атаки вперед на танке Т-34 коммунист младший лейтенант Рябовол[163]163
  Рябовол – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Несётся танк. Ухает пушка. Замолкли под его ударами два орудия гитлеровцев. Уничтожены пять пулемётов – на месте их груды металла. Уничтожено огнем и подавлено гусеницами свыше полсотни фашистов. Но вот танк Рябовола загорелся. Задыхаясь от дыма, обожженными руками Рябовол открывает люк и с автоматом в руках выпрыгивает на землю. Рябовол срывает с себя горящую гимнастёрку. В боевом отделении танка рвутся снаряды.

Гитлеровцы бросаются на героя, чтобы взять его живым, а он обгорелыми руками пускает длинную очередь, косит огнем гитлеровцев. И даже тогда, когда вражеская пуля раздробила ногу Рябовола и он упал, Рябовол продолжал вести огонь. Вдруг пуля обожгла горло. Теряя сознание, Рябовол дает пулеметную очередь и бьет гитлеровцев до последнего патрона.

Пуст диск. Гитлеровцы ползут к герою. Но у него осталась еще граната в кармане. Рябовол поднялся на колено и бросил в накинувшихся на него гитлеровцев гранату. Уничтожая врагов, он убил и себя.

Вот что значит стоять насмерть».

Насмерть становились и выстаивали коммунисты в дни танкового побоища в Орловско-Курском направлениях.

Танк под командованием младшего лейтенанта А. Беляева[164]164
  Беляев А. – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] с боем ворвался на высоту, обоняемую гитлеровцами. С ходу танк огнем и гусеницами уничтожил три вражеских пулеметных точки и до полсотни гитлеровцев. Но вот раздается взрыв, и машина Беляева останавливается на месте. Гитлеровцы торжествуя ползут к танку, а огонь танка косит их свинцом и отгоняет прочь.

К ночи следующего дня кончились снаряды, пулемётные ленты. Парторг роты, стрелок-радист, сержант Пекарский[165]165
  Пекарский – ведется поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] обращается к товарищам:

– Мы все коммунисты. Будем сражаться до последнего, но отстоим танк.

Экипаж оставил машину и занял оборону около танка. Совсем близко подпускали к себе немецких автоматчиков и тогда обрушивал на них дружный огонь. А когда кончились патроны, команда стала забрасывать гитлеровцев гранатами.

Трое суток ленинцы вели бой. На четвертые пришла помощь. Танк не достался врагам. Его удалось эвакуировать.

В партийной комиссии

…Если я забуду этот день 11 июля 1943 г.

Нет, я этого дня не забуду, говорю определенно, потому что забыть его невозможно. Так много пережито, мысль работала с такой предельной напряженностью и быстротой, затронуты были самые чувствительные, самые больные струны – разве это когда-нибудь забыть можно? Раны тела заживают. Моральные раны – никогда, они лишь затягиваются.

Обстановка по простоте своей – торжественная и в то же время возвышающая.

Политотдел нашей армии помещается на восточной окраине деревни Дерлово. Одной своей стороной дом глядит на деревню, другой – в поле. Невдалеке от дома – землянка партийной комиссии – и для работы, и как бомбоубежище.

Партийная комиссия заседает на неширокой продолговатой полянке, образованной вишняком, с одной стороны, с другой – разросшимися по тыну кронистыми сребролистными тополями. Ни стола, ни стульев. Члены комиссии, как и вызванные на заседание, сидят на траве.

Каждый, представивший себе мысленно подобную картину, вправе воскликнуть: вот и прекрасно и чудесно. Да, если не смотреть на север, если зажать уши и не слышать несшегося гула орудийного боя опять-таки с севера со стороны Ольховатки и Понырей, где сейчас разыгрывается последний акт одной из величайших танковых битв, с трагическим концом для противника. Мы знаем, что гитлеровцы захлебнулись в потоках собственной крови, но ведь не обошлось без жертв людьми и техникой и с нашей стороны.

Я сижу поодаль от партийной комиссии. Перед ней сейчас держит ответ молодой солдат.

Переживания мои трудные, хотя и знаю, что правда на моей стороне. Но эта правда не материализована, и поэтому её, правду, надо доказывать, представлять неотразимо ясные доводы в свою пользу. Надо, словом, убедить комиссию в моей правде.

И вот, когда я думаю, что надо мне будет сказать, – мне всё ясно и всё кажется достаточно убедительным. Но стоит только мне ввести в мои размышления возможные вопросы со стороны членов комиссии, как моя правда теряет прочную материальную опору.

Не лучше ли мне не думать, а прийти к членам партийной комиссии и рассказать всё, как было? Поймут же они, и не могут не понять. Нет, волноваться я не буду. Моё дело чистое. Кроме того, я больше года переносил тяжелые моральные страдания. На открытых партийных собраниях я присутствовал, но не голосовал. На закрытых я не был. За что все эти испытания? Только за то, что…

– Товарищ Лебедев, просим. Ну, рассказывайте, как было дело?

Спокойно, но с некоторой горячностью я рассказал фактическую сторону дела, как она у меня записана под заголовком «Загадочная встреча».

– Передо мной с предельной остротой была поставлена дилемма, – закончил я свой рассказ, выслушанный с глубоким вниманием членами комиссии, – выполнить ли партийный долг в части сохранения партийного билета и нарушить приказ командира, или же, наоборот, нарушить партийный долг и выполнить приказ командира? Я решился на второе.

– Почему? – задали мне вопрос, и у нас разгорелся горячий, острый принципиальный разговор. Именно разговор, а не спор, потому что, видимо, у каждого члена комиссии не было ясности и готового ответа для такого остро конфликтного случая.

– Как почему? Если я открыто откажусь выполнить приказ командира, он вправе пристрелить меня на месте. Если же скрытно не выполню приказ, значит, я дезертир…

– Значит, боязнь смерти…

– Да, боязнь, но не смерти, а вечного позора, который пал бы и на меня самого, и на все мое потомство. Потому что погибнуть от пули красного командира – это значит погибнуть собачьей смертью и быть про́клятому в поколениях. Это значит, когда сыну моему зададут вопрос: как погиб твой папаша? – он должен отвечать: «Он пристрелен на фронте за невыполнение приказа командира. Он мне не отец…» А ведь сын-то комсомолец. Окончил два вуза: Архитектурный институт и инженерный факультет Военно-воздушной академии им. Жуковского. Да нет, нет, невозможно… А партийного билета я лишился не по своей вине. Я бережно хранил его тайно.

– По-вашему выходит, что вы не совершили никакого партийного проступка?

– На этот вопрос определенно я ответить не могу, так как он поставлен отвлеченно, не конкретно. Конечно, утрата партийного билета – проступок, если утрата не обусловлена объективными обстоятельствами. Но я думаю, что надо различать преступление против партии и какую-то недодуманность в части хранения партбилета. Некоторые товарищи сжигали партийные билеты. Я на это не пошёл. Однако допускаю, что мой партбилет сгорел во время пожара в дер. Волково. И еще одно обстоятельство. У нас в Волково была подпольная партийная организация. Возможно, что когда товарищи расходились, они запасались какими-нибудь справками, что, будучи в окружении, состояли в партийной организации. Но я-то и этого был лишён, так как разведка захватила меня в пути одного, и я не встречал больше товарищей.

И тут вдруг произошло такое, чего я не ожидал, но на что у меня где-то глубоко-глубоко в сознании теплилась искорка надежды.

– А почему мы тебе должны верить? – задал мне вопрос председатель комиссии.

Вот это «тебе» сразу согрело меня. Я без и до решения комиссии почувствовал себя снова полноправным членом коммунистической семьи. В этом «тебе» выразилось то, что до сознания членов комиссии дошла моя искренняя исповедь, что мне верят, как своему, и всё, что последует дальше, это будет лишь продолжение разговора, острого, принципиального. Я охотно продолжал разговор.

– Логика и ваша интуиция, товарищи, должны подсказать вам решение. Начну с вопроса: что руководило мной, когда я действительно добровольно записался в народное ополчение? Обстоятельства очень серьезного порядка подсказали мне такое решение. Я считаю себя вправе рассказать вам о себе то, что мне запрещено говорить. В 1938–1939 гг. я подвергался мучительной репрессии со стороны НКВД, будучи чудовищно оклеветан. Секретарь Ростокинского райкома партии, выдававший мне партийный билет после моего освобождения, сказал: «Никому ни слова, что было. Ничего не было, и в личной карточке запишем, что в 1938–1939 гг. состоял директором павильона Центральных областей на ВСХВ». Я-то прекрасно понимал, что волна репрессий – чьё-то злое дело, что избиваются партийные кадры, но это было моё субъективное убеждение. Но ведь почему-то от меня отворачивались при встрече, даже бывшие друзья? Вступление моё в народное ополчение – это объективный показатель моей преданности и партии, и Родине. Я не мог не встать в ряды защитников Родины, хотя мне шел уже 56-й год. И я встал. Но раз встал, то отступать не мог ни на шаг, иначе черные подозрения – «нет дыма без огня» – нашли бы для себя питательную среду. Вот почему я отказался от демобилизации в сентябре 1941 г., когда стариков-ополченцев провожали домой, и когда мне была уже выписана «путевка» домой. Если бы я тогда вернулся в Москву, я ходил бы по ней, как «оплёванный». А дальше? По тем же мотивам я, будучи выведен из окружения, также не пошел домой, а вступил в партизанский отряд. Вы должны поверить мне, потому что все мои поступки, связанные с Великой Отечественной войной, все они говорят о моей партийности и искренности. И я вам здесь заявляю: моя конечная остановка – Берлин, несмотря ни на какие трудности на этом пути, если только буду жив. Это вопрос моей партийной и гражданской чести.

Члены комиссии очень внимательно слушали меня, а я и сам не заметил, какой горячностью охватили моё существо воспоминания о недавних чрезвычайных событиях в моей жизни.

– Ну, как товарищи, – обратился председатель комиссии к членам, – хватит? Так. Мы тут посоветуемся, – обратился он теперь ко мне, – а ты пойди подожди, отдохни. Мы тебя позовем.

В радужном настроении возвращался я к своему месту. Радовал и обнадёживал тот несомненный факт, что контакт с членами комиссии установился. У членов комиссии и тон другой. Стало быть, они поверили в мою правду!

Вследствие контузии в районе дер. Обухово слух мой существенно понижен, но я внимательно следил за комиссией и старался поймать отрывок фразы, пусть даже отдельное слово. В подобных условиях и одно слово может сказать многое. Слух заменили на этот раз глаза.

Я вижу, что как только я отошел, среди членов комиссии началось заметное оживление. Но это не было оживление регламентированного заседания. Оживление все возрастало, и оно носило необычный характер. Говорят сразу двое, трое, энергично жестикулируя, с улыбками. В чём дело?

Моё близкое присутствие мало смущает членов партийной комиссии. Заметно разгорается спор, я начинаю чувствовать беспокойство. Мне думалось, что спорят о моей судьбе, выдавать или выдавать партийный билет? Сохранить стаж или нет?

– …А как бы ты поступил? – донеслась до меня фраза. И ещё некоторые отдельные слова. Но всё случайно услышанное мной говорит о том, что моя ситуация с партийным билетом возбудила спор: кто как поступил бы, будучи в моем положении. Оживление среди членов комиссии, по-видимому, говорит о том, что единого мнения нет, что вопрос очень большой и острый. Это в мою пользу. И очень хорошо, что комиссия состоит из живых чутких людей, с живым сердцем, реагирующим на события.

Я вижу, что секретарь комиссии не принимает участия в оживленном споре. Он что-то сосредоточенно пишет, а когда окончил, председатель призвал членов комиссии к порядку. Молча выслушали они записанное секретарем и утвердительно закивали головами.

Свершилось… Но что?

Делают знак, чтобы я приблизился. А меня душат слёзы. Собрал всю силу воли, чтобы не разрыдаться. Председатель, глядя на меня тёплыми ласковыми глазами, объявил:

– Решили ходатайствовать о выдаче тебе нового билета, без наложения взыскания, без перерыва в стаже.

Не удержался. Заплакал. А когда овладел собой, сказал:

– Благодарю. Но мне хочется знать мнение комиссии: правильно ли я поступил?

– А наше решение разве тебе ничего не говорит?

Я смутился. Председатель пожал мне руку:

– В общем – молодец. Но партийный билет храни, как зеницу ока.

– Думаю, что это первый и последний случай в моей партийной жизни.

Точно не помню, но мне кажется, что, отойдя от комиссии, я стал приплясывать, подпевать. Во всяком случае, на этот раз самообладание покинуло меня, и «на рысях» пошёл-побежал в соловьиную дубраву.

И ещё краше и ещё наряднее представилась мне земля Курская. Не придерживаясь дороги, я «резал» чаще напрямик и, быть может, поэтому передо мной открывались новые картины. Так, незаметно для себя, я оказался в долине, какую без обиды для природы нельзя назвать иначе, как долиной очарований. Огромным полотнищем в расцветке полевых цветов, напоивших летний ветерок сладким пьянящим ароматом, раскинулась долина.

Склон одного холма точно кто окрасил темно-вишневой краской – то заросли крупноцветной агримонии. На другом склоне большое полотнище – ковёр сине-фиолетовых дельфиний, пятном красочным сплошь покрывающих склон. Червоным золотом донника-мелилёта и линарий окрашена поляна. Немного подальше – бело-розовый ковёр исполинских размеров цветущей гречихи. Фисташковой зеленью покрытая стоит гора под посевами проса. Тёмно-зелеными заплатами залатаны картофельными огородами усадьбы. Расшитые в узорах раскинулись луга. А там черно-бархатный широкий пояс чёрного вспаханного пара опоясал увал. И безграничный горизонт с такой далью, с такой перспективой, что дух занимает от эдакого простора и раздолья…

Нет, язык мой слишком беден, чтобы достойно описать все прелести долины очарований, совершенно очевидно предназначенной для счастья людей, которое конечно придёт на смену горя, лишений и слёз. Придёт!

…Но вот и мельница. Подле нее обрубок двухсотлетнего дуба-гиганта. Утомлённый переживаниями дня, я ложусь на обрубок. В изголовье – подпиленный толстый сук. Дремота одолевает. Слышу гул моторов. Летит эскадрилья наших бомбардировщиков. Считаю – их восемь. Желаю им боевого успеха, и снова дремота.

…Аромат донника… Золотолинарий… Шум моторов… Считаю – их семь…

До нашего лагеря остается 1,5–2 км. Иду какой-то тропой и вдруг слышу всхлипывание ребёнка, донёсшееся из буйной заросли трав. Что случилось? А всхлипывание всё громче, отчаяннее. Иду на звуки. Подхожу. Погружаюсь по плечи в траву и нахожу малыша лет 4–5. Он весь в слезах. Оказалось, что этот маленький любитель цветов забрёл в рощу мощных цветущих растений и заблудился.