Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Но самая ужасная драма разыгралась, когда гитлеровцы под ударами Красной Армии отступали из Неймарк-Кёнигсберга к Одеру. Они угнали и оставшихся в живых женщин, а по дороге расстреливали каждую, потерявшую силы двигаться. Дорога от лагеря до Одера усеяна трупами пристреленных женщин. Было убито около 400 заключённых. Но в лазарете лагеря при отступлении немцев оставались 1230 женщин, истощенных, с обмороженными руками и ногами, с язвами по телу, с тяжелым заболеванием туберкулёзом.

Среди заключённых были две советские женщины-врачи: Корнеева[254]254
  Корнеева, доктор, узница концлагеря Равенсбрюк – ведётся поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] и Журковская[255]255
  Журковская – доктор, узница концлагеря Равенсбрюк – ведётся поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Гитлеровцы, отступая, подожгли лагерь. Спастись от огня не было возможности даже для тех, кто хоть как мог двигаться: высоченные стены, колючая проволока…

При выезде из Неймарк-Кёнигсберга мы обогнули застывший на месте подбитый вражеский танк, и машина стала набирать скорость.

Когда совсем стемнело, только тогда во всей полноте, ярче и подчёркнутее мы увидели горящую Германию. Горящие здания вдоль дороги. Яркие отсветы пожарищ справа, слева, впереди, сзади. То более явственные – близкие, то пока еще далёкие или, быть может, ещё не разгоревшиеся пожарища. Пожарища сопутствуют нам или ещё маячат впереди. Вот Брюгге, давеча, когда мы его проезжали, он не горел. А сейчас тут горит дом за домом. Белые флаги не помогли, а быть может, был разгадан злодейский замысел, а быть может, даже уже осуществлённое подлое дело. Преступления против нас мы не оставляем безнаказанными, но и без причины ничего не делаем. С населением мы не воюем. (Т. е. мы не жгли немецкие населенные пункты, они гореть начали тогда, когда их стали обстреливать фашисты. – В.Л.).

Едем со скоростью 50 км в час. И лишь около хуторов или населённых пунктов сбавляем скорость: то бежит впереди машины в свете фар потерявший хозяина кролик, то свет фар поймает переходящую дорогу унылую голодную брошенную собаку; то вдруг в свете фар увидим бессмысленно стоящую на дороге брошенную корову; то на повороте, в распахнутой настежь двери скотного двора, мелькнёт фигура бородатой рогатой козы, то «косой» откуда-то вдруг проскочит дорогу перед самой машиной.

Горит Германия. Германия эпохи электричества, господства финансового капитала. На одном доме в Кёнице я видел страховую вывеску какого-то страхового общества, основанного ещё в 1706 г. Какими же миллионами или миллиардами ворочает оно, накопив за 225 лет капиталище. Как велико его влияние и могущество! Финансовый капитал, высасывая соки из трудового народа, повергает его в ужасающую и потрясающую духовную нищету и скудоумие, давая взамен пуховые перины и пуховые одеяла, широченные кровати, создающие у владельца иллюзорное представление о том, что он нашёл своё место на земле, о его хозяйственной самостоятельности.

Я не отметил одной достопримечательности на центральной улице Неймарк-Кёнигсберга, А она заслуживает того. Это тротуар с «ковриком» посередине. Внешний борт тротуара обсажен гигантскими деревьями. Внутренний – ажурная небольшая оградка усадьбы-дома. А посредине тротуара широкий, метра в 2, из мелких каменных шашек выложен коврик. Расположение такое: около 1,25 м серые шашки в середине, затем сантиметров 15 – чёрная шашка, потом снова такой же 5–6 см ширины красная шашка, а края у коврика тёмно-серые. Очень хороший вид и глубокое впечатление выношенной столетиями материальной культуры, чистоты, порядка. Будто не в городе, а в благоустроенном доме.

В лесах Германии

Случайный эпизод вызвал у меня повышенный интерес к лесам Германии.

Во время боев на Одере на Кюстринском плацдарме наша «Летучка» стояла в лесу, примерно в километре от опушки. Пять палаток раскинулись на небольших полянках. Но вот ещё с вечера до нас доносился иногда запах гари. Думалось, что запах идёт с места боёв, и я не придал этому факту большого значения. Однако, когда утром вышел из палатки, с ужасом увидел, что по лесу стелется лёгкий дымок и что дымок подвижен, вытянут извилистой лентой, которая медленно продвигается в нашу сторону широким фронтом в 300–400 метров.

Пал, подумал я, и тут же память воскресила передо мной ужасающие по размерам истребительные таёжные палы в Сибири, когда лесные пожарища охватывают тысячи гектаров, и в огне вместе с лесными гигантами погибает всё живое.

Тревога охватила меня. Первой мыслью моей было немедленно сообщить начальнику Санитарного отдела армии об угрозе и просить разрешения передислоцироваться. На моё счастье, полковник М. И. Чеботарёв сам приехал в «Летучку» проверить состояние её ввиду тяжелых боев на Одере. Обрадованный случаем, я быстро подошёл к полковнику и отдал рапорт о положении дел, прося разрешения на передислокацию, ввиду приближающегося пала.

– А ты побывал на месте пожара? – спросил меня полковник.

– Нет, товарищ начсанарм.

– Иди, выясни на месте степень опасности и доложи мне. Я подожду здесь.

И вот я на линии пала. И мне, прожившему немало лет в Сибири, представилась совершенно необычная картина. Мне стало стыдно за своё недавнее волнение. Здесь горела, вернее даже не горела, а тлела, дымя, лёгкая лесная подстилка из хвои и листьев. В лесу нет ни валежника, ни гниющих деревьев, ни сучков на земле. Нет захламлённости. За линией пала лишь кое-где вился ещё дымок, как оказалось, на месте скопления подстилки в ямках. Чтобы прекратить распространение пала, достаточно было моего затаптывания тления ногами. Такой пал не только не страшен, но даже имеет своё положительное значение. В дальнейшем я неоднократно наблюдал, как на месте прошедшего пала буйно развивались сплошные массивы черники, с очень яркой зеленью и обильным плодоношением.

Краснея, доложил я полковнику результат своих наблюдений и получил короткий приказ:

– Мобилизуй весь наличный состав людей и останови пал.

Легко остановили пал в лесу, в котором нет захламлённости. Я внимательно стал всматриваться в окружающий лес. Наблюдения дали очень интересный материал. Прежде всего, я не видел на деревьях сухих сучьев. Сучки, как оказалось, своевременно срезаются и идут в дело, а дерево успешно залечивает раны.

Не нашёл я и суховершинных, сухостойных или отмерших деревьев. Деревья в лесу в здоровом состоянии, и располагались они почти на равном расстоянии одно от другого, напоминая искусственные декоративные посадки.

Поразило меня и то, что я нигде не видел так называемых и широко распространённых в наших лесах и лесопарках «ловчих деревьев». Зато куда только хватал глаз, я видел птичьи домики и кое-где птичьи «столовые» – кормушки. Едва ли я ошибусь, если скажу, что на каждом 15–20-м дереве висел такой птичий домик, притом различной формы, рассчитанной на определенную породу птиц, этих добровольных и верных друзей леса.

Поэтому и не видно ни одного короедного дерева. По той же, видимо, причине в лесу стоит гомон птиц и оживлённый перелёт их.

По чистой совести должен сказать, что за все 13 месяцев моего пребывания в лесах Германии, то в составе частей нашей 2-й гвардейской танковой армии, то в составе советских оккупационных войск в Германии, при частых прогулках по лесам, я нашёл только одно, поражённое короедом дерево. Это была вблизи Фюрстенберга сосёнка лет 20 среди несколько загущенных посадок.

На пути нашего продвижения к Берлину я встретил три лесных заповедника – ферботенвальд. Не пришлось побывать ни в одном из них. Заповедники обнесены проволочной сеткой. А с дороги видна чащоба лесная, но и тут не заметно сухостойных деревьев. Видимо, и здесь пернатые друзья зорко сторожат здоровье леса.

Вскоре при дальнейшем продвижении вперёд моё внимание привлёк редкий случай.

Еду на машине вслед за танком. И вдруг во время нашего движения по лесной дороге, узкой, с приподнятыми обочинами, дикая козочка с двумя козлятами выпрыгнула из леса на дорогу, перед самым танком перебежала дорогу и скрылась в лесу, изредка оглядываясь.

Танкисты даже растерялись от такой неожиданности. Никто не выстрелил в козочку, светлое зеркало в задней части которой на миг мелькнуло перед нами. И в дальнейшем мы часто встречали диких, почти ручных коз, не пуганных человеком.

Козочки кочуют по лесу чаще небольшими стадами, видимо, семейного происхождения. Они мирно пасутся в лесу или в поле. Завидев человека, козочки поднимают голову, нюхают воздух, прислушиваются и только тогда скачками или лёгкой рысцой исчезают из глаз.

Как правило, леса Германии состоят главным образом из бука и сосны. Встречаются дуб зимний и дуб красный, исключительно красивые своей пламенной листвой в осенний период.

Но вот однажды, когда я шёл из Хоэн-Лихена (HohenLychen) в Фюрстенберг, на левой стороне дороги, на опушке, увидел ряд берёзок. Свернул в их сторону, и мне представилась замечательная картина. Здесь искусственно создана из берёзок неширокая аллея, образовавшая шатровый зеленый свод своих ветвей. Протяжение аллеи небольшое, но она оставляет сильное впечатление. Аллея – живой свидетель любви к туризму. Оказывается, есть даже специальные туристские дороги, о которых я узнал случайно.

Мне надо было проехать из Фюрстенберга в соседний городок на 35–40 км. Расстояния не знал, но когда обратился с вопросом к немцу, далеко ли до этого пункта, он к моему удивлению, на вопрос ответил вопросом:

– А по какой дороге вы хотите ехать? Длинной или короткой?

Ответ изумил меня. Оказалось, что длинная дорога – туристская, она раза в два длиннее деловой. Решил в один конец ехать короткой дорогой, в другой – туристской. И не пожалел. Туристская дорога оказалась полной самых причудливых красивых пейзажей и видов, искусственно созданных.

Трассировалась туристская дорога с таким расчетом, чтобы перед туристом открывались всё новые виды, равнинный пейзаж сменялся холмистым и дорога то выструнивалась и открывала какой-либо красивый вид, например, на озеро, то неожиданно делала крутой поворот, вбегала на пригорок, покрытый искусственными ландшафтными посадками с композиционным подбором древесных и кустарниковых пород, то спускалась вниз, чтобы ещё раз повернуть влево или вправо. А на поворотах основные лесные породы бука, дуба, сосны уступали место белой акации, берёзке.

Туристская дорога – весёлая, радующая дорога.

К услугам пеших туристов в лесах созданы специальные пешеходные тропы – фуссвег (Fußweg). Они также ведут от одного ландшафта к другому, не уступающему или даже превосходящему по красоте первый. На тропах – столики со скамейками для отдыха и завтрака. А дальше – озеро, мыза-молоко, сметана, стакан кофе, отдых на душистом сене…

Невольное внимание привлекают молодые сосновые рощицы, вкрапленные в лесной массив. Очаровательны своей красотой такие рощицы. Густой плотной стеной стоит молодняк, одинаковый по росту, по развитию, по свежей яркой зелени хвои. При ближайшем рассмотрении оказывается, что растения находятся на равном расстоянии одно от другого.

Можно проследить процесс создания таких рощиц. Он крайне прост и поучителен.

В лесу нет пустых мест. По массиву сплошной вырубки, под плуг, бороздами метр одна от другой, высеваются семена сосны, и территория тотчас огораживается крупноячейной сеткой, которая прибивается гвоздями к деревянным столбикам. Входа не делается. Его заменяет лаз через сетку, созданный из плашек. А дальше, по мере подрастания сосенок, проводится систематическое прореживание в рядах посевов, а потом и в междурядиях, с искусственной очисткой сучьев, обычно связываемых в пучки для отопления.

В пятнадцатилетнем возрасте рощицы представляют лесок высотой в 3–4 метра. Надо учесть, что климат в Германии мягкий и достаточно влажный вследствие обилия озёр.

Перед одной такой рощицей, но уже в возрасте примерно 80 лет, я однажды простоял очарованным длительное время. Золотисто-бронзовые прямые стволы без единого сучка до самой кроны. А крона ветвистая, густо-хвойная, образует чудесный шатёр, от которого трудно оторвать глаз…

Поездка в Познаньскую провинцию

«Летучка» почти две недели задержалась в Адамсдорфе. (Сейчас это польский город. Точные географические координаты, широта и долгота – 52.9668086, 15.0165922. – В.Л.).

Армейский санитарный склад ещё по ту сторону Вислы. Он задержался в Люблине. На фронте небывалое оживление. Целые ночи над районом расположения «Летучки» несмолкаемый гул моторов. Воздушные бои. Разрывы снарядов зениток. В грохоте напряженнейшей артиллерийской дуэли то и дело слышится «игра» «катюши». У нас много раненых. «Летучка» сильно опустела. Острый недостаток перевязки, наркотики, йода и проч. Упорные разговоры о том, что наша 2-я гвардейская танковая армия, у которой в некоторых частях осталось 2–3 танка, пойдёт на формирование километров 90–100 в сторону Вислы. Эти разговоры вселяют глубокое уныние. Сейчас, в такой момент, – оттянуться в тыл, просидеть там, пока пополним боевую технику, – ведь это же наказание!

К счастью, такие слухи не получили подтверждения. Оказывается, что Верховное Главнокомандование, видимо, придаёт важное значение, вполне заслуженное и оправданное, нашему командарму, генерал-полковнику Богданову С. И. Отвод армии на формирование отменен. Наша армия получает пополнение живой силой за счёт подтягиваемых резервов и боевой техникой – за счёт техники, идущей в адрес других армий. Наша армия будет продолжать бои. До Берлина – считаные десятки километров.

Круглосуточная канонада особенно усиливается ночью. Где-то в близком соседстве с нами создан наш аэродром. Летают, парят наши соколики-ястребки. В окрестностях Адамсдорфа установлены зенитки. Армия закрепляется на занятых позициях. В воздухе – по московскому времени сейчас 23 часа, по местному 21 – почти сплошной гул самолётов.

Сегодня 20 февраля (1945 г.). В 23 часа 45 минут на нашем фронте началось что-то из ряда вон выходящее. В воздухе такой непрерывный гул самолётов, что не слышишь соседа. Говорить приходится очень громко, на ухо. Это начался наш массированный налёт на Штеттин. Над фронтом вот уже в течение трех часов одна за другой, пачками, подвешиваются наши ракеты. Горизонт над фронтом покрыт сотнями ракет. Ярко мгновенно вспыхивают и ярко светятся, может быть, тысяча огненных точек. Потрясающее зрелище, такое, какое я впервые встречаю на фронте. Это вершит свой страшный суд над фашистской Германией Красная Армия, армия вооруженного советского народа. Очевидно, назревают важнейшие события, приближающие роковую для Гитлера развязку. Так оно и должно быть. Ведь мы на Одере, у Кюстрина – ворот Берлина. А ключ от ворот у нас, в нашем стремительном, всесокрушающем натиске.

В Зольдине на одном большом здании появилось объявление: «Сборный пункт для граждан СССР, возвращающихся на Родину». Всюду встречаются мобилизованные на окопные работы немки. Они, как правило, в хорошо отглаженных брючках, в туфельках, с лопатами за плечами, как будто идут играть в теннис. На крышах домов обращают на себя внимание 2–3 громоотвода против небесных сил и ни одного … против стремительного и решительного наступления Красной Армии.

В День Красной Армии, 23 февраля, я получил командировку в Польшу, в гор. Гнезен Познаньской провинции. Ехать за медикаментами на фронтовой аптечный склад примерно за 250 километров – так это же счастье! Видеть, что творится теперь в тылу, где мы проходили. Мне дан такой маршрут: Берлинхен, Танков, Фридеберг, Дризен, Дейчфилене, Черныкау, Рогазен, Вонгровиц, Гнезен. Плохо для меня было то, что я почти всю ночь не спал. Меня вызывали в Санитарный отдел армии для инструктажа. Встал в 6 часов утра. В дороге клевал носом, дремал, засыпал и, вследствие этого, дорожные впечатления не были живыми. А на обратном пути из-за размыва дорог пришлось маршрут изменить и ехать через Вольденберг, Фридеберг, Ландсберг и Зольдин. Но и тут неудача. Погода была пасмурной, дождливой. Ничего не видно кругом. А всё живое попряталось.

На территории Познаньской провинции разрушений почти нет. Точнее – я их не встретил. В Гнезене, конечной цели моего путешествия, я не встретил ни одного разрушенного здания, и к вечеру 25 февраля город жил спокойной мирной жизнью. На главной улице – большое гулянье, разодетые со вкусом, как это умеют делать кокетливые польки, девушки, нарядные молодые пареньки. Мужчин почти не видно. Магазины вечером были закрыты, и я не знаю, открываются ли они днём. Думаю, что да. Извозчиков нет. Трамваев Гнезен ещё не видел. На улице тишина. Фабрично-заводские трубы дымят. По железной дороге движение поездов. Гудки. Перестук колёс. От всего такого я так отвык, что слушаю шум жизни, как музыку, волнующую и радующую сердце.

По дороге в Гнезен и обратно почти всю дорогу мы обгоняли или встречали на обратном пути большие, порой растянувшиеся на километр интернациональные колонны «кочевников», возвращающихся из фашистских лагерей на родину. На повозках, на велосипедах, иногда с прицепом детской коляски, верхом, пешком, – они тянутся из преступной Германии, отнявшей у них, быть может, лучшие годы жизни, личное счастье, здоровье. У «кочевников», идущих иногда за сотни километров, опознавательные национальные знаки, которые помогают группироваться соотечественникам: флажки, повязки на рукавах.

По этим опознавательным знакам в колонне можно узнать поляка, норвежца, чеха, француза, болгарина – они тянутся из плена, с фашистской каторги. Национальные флажки на велосипедах, на тележках, на фургонах, даже в гривах лошадей. Люди измождённые, но радостные. Нас встречают и провожают ласковыми тёплыми улыбками, приветствиями рук. Угощают листовыми стеблями ревеня, которым они питаются в дороге.

Толпа возвращенцев тасуется в пути. Каждый старается найти своего соотечественника, чтобы говорить с ним на родном языке, чтобы разделить с ним в братской трапезе последний кусок хлеба, стебель ревеня. Горе сблизило всех, породнило, без различия возраста. Но нет и национальной разобщенности. Каждый возвращенец возвращенцу друг и брат, но чех чеху ближе. Я стал свидетелем такого трогательного случая.

Француженка, ехавшая на велосипеде, с трехцветной национальной ленточкой на головном уборе, остановилась, сошла с велосипеда. Видимо, высматривала соотечественницу. Вскоре в толпе колонны подошли три француза, с национальными повязками на рукавах. Как родную встретили они француженку, обнялись эти чужие люди и с оживлённым разговором двинулись с колонной дальше. Вскоре женщина сидела уже на велосипеде и её катили новые друзья.

Ну разве же можно смотреть на подобные явления, на все эти огромные массы людей, без большого чувства гордости за советский народ, за его великую и мудрую партию Ленина – Сталина, за его Красную Армию, своими ранами и кровью несущую человечеству освобождение от коричневой чумы?!

Многие из наших советских людей обзавелись в Германии добрыми конями, экипажами, даже каретами. У одной такой, может быть, княжеской кареты, обогнанной нами, позади прибита наскоро сколоченная из досок кормушка для лошадей…

Еду дорогами войны и вижу, какие же мощные и укреплённые узлы и линии обороны пришлось преодолевать Красной Армии! Через каждые 50–100 метров огневая точка. Линии окопов сопровождают дорогу и то подымаются ломаной чертой на окружающие горки, то спокойно тянутся параллельно дороге.

Поляки в Познаньской провинции не только не ликвидируют, но даже усиливают на всякий случай оборонительные рубежи. Они так натерпелись от фашистов, что готовы всю землю перекопать, только бы гарантировать себя от возвращения фашизма.

На обратном пути из Гнезена я в дороге ночевал у одного поляка Яна Пшибышевского[256]256
  Пшибышевски Ян – ведётся поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Меня он встретил очень радушно, как встречают добрых знакомых. Уже ночью он рассказал мне возмутительную историю.

Когда фашисты оккупировали Польшу, один немецкий бюргер въехал в его дом. Поселился в нём, не спрашивая хозяина. Стал полноправно хозяйничать, а Пшибышевского превратил в батрака. Разве же можно забыть такое глумление, унижение, простить такое издевательство?

Поэтому в деревнях и городах Польши, освобождённой Красной Армией от фашистских издевательств, будто в самый торжественный праздник, на польских домах национальные бело-красные флаги[257]257
  По тому, с какими флагами встречает народ, видно, кто пришёл – оккупант или освободитель.


[Закрыть], среди которых встречаются и красные, с эмблемой серпа и молота. Празднично полощутся эти флаги на ветру. Празднично и на улицах. И это праздничное торжество, пожалуй, даже подчеркивают одинокие, редкие грязно– или пыльно-белые флаги на домах немецких: они сдаются… У них уныние, опущенные долу от стыда и позора глаза, или угодливые улыбки.

Наши братские могилы всюду любовно убраны венками, цветами, посыпаны свежим чистым песочком. И всё же напрашивается мысль: не перенести ли со временем эти дорогие, священные для нас останки тех, кто жизнь свою отдал за счастье Родины?

На обратном пути, чем дальше вглубь Германии, тем всё чаще встречаются живые трофеи военной славы Красной Армии: большущие гурты овец, стада породистых коров. Их гонят на восток. Чудесно! И ещё. Чем больше вглубь фашистской Германии, тем всё больше пожарищ, дымов, разрушений. Горит Германия!

В Черныкау, на переправе, арка. На арке короткая красноречивая надпись: «Вот она, преступная Германия!»

…«Летучка» приведена в боевую готовность. Работаем круглые сутки. Спим по очереди, вернее – отдыхаем. От усталости засыпаешь, как только тело почувствует какую-либо опору.

На хуторе Адамсдорф

Адамсдорф – местечко с разбросанными по полю хуторами, находится где-то в районе Пириц-Глазов. Некоторые показатели говорят о том, что наша армия пойдёт, по-видимому, на Штеттин и далее с выходом к морю, чтобы образовать для гитлеровцев «котёл». Один из наших танковых корпусов штурмует Пириц. Местное население принимает ожесточённое участие в обороне города: гранатами, автоматной стрельбой, фауст-патронами. А там, где исход борьбы уже решён в нашу пользу – другая картина: внимание, угоднические улыбки.

На хуторе Адамсдорф оставшиеся хозяева встретили нас по-особенному. Ну, белый флаг во всю простыню на заборе, это уже привычное для нас дело. Белый флаг – это показатель победного шествия Красной Армии.

Сначала нас испугались. Этому способствовала вся обстановка хозяйства. Чтобы знать, в чём дело, надо представить себе какой-нибудь сибирский, к примеру, Вилюйский острог, в котором томился революционный демократ Н. Г. Чернышевский[258]258
  Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889) – русский писатель, философ, теоретик утопического социализма.


[Закрыть]. Двор нашего хозяина – двор-тюрьма. Это замкнутый со всех сторон квадрат. Внутрь двора с улицы ведут ворота, и ещё одни ворота ведут со двора в поле. А остальное окружение всё в постройках: на улицу – дом, а дальше, рядом с ним, идёт двухэтажная конюшня, фуражный сарай, скотный двор, овчарня и т. д. И вот вдруг, когда в воздухе стоит гул артиллерийской дуэли в стороне Пирица, к усадьбе подъезжают пять груженых машин. Солдаты открывают ворота, въезжают во двор, расставляют машины и идут в дом.

В доме живут шесть человек: старик, старуха, какая-то женщина, дети. Недоставало, как потом выяснилось, одной дочки. В дальнейшем дочка при исключительных обстоятельствах была найдена в сарае, под соломой, во время проверки нашими ребятами: нет ли спрятавшейся в соломе засады?

Нам отвели две комнаты.

Одна из женщин, когда ей сказали, что если они попытаются нас отравить, то будут расстреляны 120 человек из местного населения, – это, чтобы припугнуть, сказал Петро Недбай, – опустилась на колени, расплакалась. Скоро плачу предались и остальные жители фольварка (усадьбы. – В.Л.) и просили пощады. Чтобы внести успокоение, я должен был пустить в оборот все слова, которые знал по-немецки. Я вежливо успокоил стариков, что мы не собираемся их обижать, что Красная Армия с населением не воюет, и мы будем мирно жить у них.

Быстро сменились слёзы на улыбки. Хозяйка стала чрезвычайно любезной, угодливой. Она приготовила для нас обед: котлеты с картошкой, груши в маринаде, кофе, молоко, яйца. При этом спросила даже: сколько минут варить яйца, то есть какой консистенции они должны быть. А после обеда хозяйка пригласила меня пойти с ней во двор. Привела в овчарню и здесь показала мне трёх здоровеннейших мериносов. Она сказала, что хочет для нас одному барану «капут махэн» (сделать «капут», зарезать. – В.Л.).

Из деликатности я возражал против «капут махэн», но хозяйка настаивала на своём, и я в конце концов согласился. А ещё через часок самый нарядный по шерсти баран кончил дни своей жизни. К ужину дали колбасы двух сортов домашнего приготовления, масла, кофе с молоком, а после ужина хозяйка пожелала нам «гутен нахт» (спокойной ночи. – В.Л.). Мы ответили тем же.

У Галины, как у медика, вначале были всё же опасения: не отравлена ли пища, а потом втянулась во вкусную еду и ела всё с аппетитом. А аппетит у нас повышался с каждым днём. Галина попросила, чтобы «тэклищ морген» – ежедневно по утрам – варили яйца по три с половиной минуты. И ещё попросила, чтобы к вечернему кофе давали не молоко, а сливки. Всё это, конечно, будет исполнено. На утро заказаны: печёнка баранья, легкие, холодное, ещё что-то.

Санитары и шофёры курят сигары. Правда, не гаванские, а какие-то жутко вонючие, но, говорят, сигара есть сигара…

Вечером где-то в непосредственной близости кружился фашистский самолёт. Не десантник ли? Не предательство ли хозяев? На всякий случай часовым дан приказ быть начеку.

От нас до моря 70–80 км.

Побывал в нескольких брошенных домах. Вся их внутренняя обстановка говорит за то, что население бежало в паническом ужасе, неожиданно оказавшись в соседстве с Красной Армией. В одном доме брошены сливки, как их сбивали на масло. В другом – сделанный, но ещё не испечённый хлеб. Или начатая и брошенная штопка чулок.

Ночь и утро грохочут пушки. Над горизонтом, куда ни поглядишь, – облака дыма от пожарищ подымаются к небу. Горит Германия.

Затопили печку. Подбрасываем в огонь тысячные билеты фатерланда, выпуска 21 апреля 1940 г. Горят хорошо. На другое – не пригодны.

В ночь на 17 февраля бушевала потрясающая артиллерийская канонада. Канонада не только не стихала днём, но намного усилилась. Идёт ожесточённая борьба за Пириц. Около трети города уже в наших руках, но гитлеровцы не сдаются. Сопротивляются с отчаяньем обречённых. Пленные рассказывают, что Гитлер отдал приказ: каждому гражданину оборонять свой дом, так как только так может решиться благоприятно исход борьбы за город.

Объявлен приказ нашего военного командования: мобилизуются немцы-мужчины в возрасте 17–55 лет на восстановительные работы в СССР, а женщины – на оборонительные работы в Германии. Сегодня утром в наш дом пришёл отряд НКВД для выполнения приказа. Хозяину 59 лет. Но у него жила девушка из соседней деревни 20 лет. Она сирота. Убиты отец и мать. Девушка какая-то ненормальная. Спряталась в шкаф – нашли. И только наше присутствие спасло ей жизнь, как злостно сопротивляющейся. Позже она всё же сбежала.

Сводка Совинформбюро говорит о занятии нашими войсками Шнейдемюля. А наша «Летучка» недели 2–3 тому назад проехала южнее Шнейдемюля, оставив его в своём тылу.

Однажды один из наших шофёров, будучи во хмелю, вздумал обидеть дочку хозяина. Когда я по зову матери пришёл в комнату, дочка была в обморочном состоянии. Под угрозой расстрела на месте я выпроводил бандита. Дочке дал сто граммов противошоковой жидкости Попова, и она в блаженном состоянии с улыбкой уснула.

Хозяин показал мне два паспорта живших у него на каторге Татьяны и Ивана Погорелых[259]259
  Погорелых Иван и Татьяна – ведётся поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] из Орловской губернии. Они три года батрачили у хозяина. С приходом наших частей Иван вступил в Красную Армию, а Татьяна уехала домой.

Расстались мы с хозяевами по-мирному. Провожали они нас со слезами: «Зэр гут гер капитан!» (Очень хорошо, господин капитан. – В.Л.).

На подступах к Берлину

28 февраля (1945 г.) «Летучка» передислоцировалась в Берлинхен, километрах в 70 от Штеттина. Городок очень живописно раскинулся по высоким холмам. Террасированные сады. Центральные улицы сожжены. Дома брошены. Жителей осталось немного. Есть случаи, когда несколько семей сселились плотно в один какой-либо дом. «Летучка» круглосуточно в работе. Наши танковые части перешли в наступление, Фронт прорван. Продвинулись километров на 50 в глубину, на Штеттинском направлении.

Через день, 2 марта, в 1 час ночи получил приказание передислоцироваться в 8.00 в Шёнфельд, под Штаргорд, ближе к Штеттину. Но не прошло и двух часов, как получил приказание оставаться на месте до особого распоряжения.

Вероятно, ликвидируется окруженная группировка немцев на северо-северо-восток от Пирица, и, в случае быстрой ликвидации, нашего переезда не потребуется.

Сегодня невольно раздумывал вот над чем. В деревне, в Германии, в смысле материальной культуры не только не ликвидирована противоположность между городом и деревней; больше того. Я сейчас стою в городе. Но здесь в квартирах нет такого изобилия материальных, продовольственных и прочих благ, какие приходилось встречать в деревне. Она живет лучше среднего немецкого бюргера, сытнее, у неё больше шелка и безделушек.

И всё же, где особо сильные, могутные люди, выросшие в деревне, с детства пившие вволю молоко, евшие досыта свинину, гусятину, не говорю уже о хлебе, – где? В основном народ хилый. Щуплый. В каждом доме аптечка со всякими снадобьями: мазями, каплями, таблетками, растираниями, пастами, эликсирами, маслом душистым для волос, с множеством кремов: крем для дневного туалета, крем для ночного туалета, крем дневно-ночной, крем жирный, крем без жира… Но и эти кремы бессильны скрыть худосочие и слабость деревенской женщины. Наши Акульки и без крема румяны и без кремов хороши. А здесь, в единоличном товарном хозяйстве, крестьянин подлинный раб. Жилище человека на усадьбе – это 10–15 % всех строений. Остальное занимают скотный двор, свинарник, овчарня, курятник, машины, сеновал, хлеб. И на дворе кучи, огромные кучи навоза. Вся усадьба – навоз. Навоз, как удобрение, как вершитель судеб урожая, подчинил себе всё, поработил человека. Навоз – über alles!

Работа с раннего утра до поздней ночи пожирает человека. Он не знает отдыха ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой, ни в молодости, ни в старости. Добровольная каторга! На фоне такого индивидуального товарного хозяйства наш колхозный строй, обеспечивающий развитие материальной и духовной культуры колхозника, действительно путеводная звезда для мировой деревни. Здесь ни домов культуры, ни общения с себе подобными: одинокое рабское прозябание среди рёва, блеянья, хрюканья, кудахтанья, мычанья. Подлинный идиотизм деревенской жизни.

Получил потрясающее известие: убит фашистами молодой, 23 лет врач, начальник Терапевтического госпиталя Серёжа Титов, мой хороший друг. Убит в районе Вольденберга, занятом нами ещё 2–3 недели назад и уже обжитом. Титов с помощником коменданта ездил за продовольствием для госпиталя. В деревне, километрах в восьми от Вольденберга, перед проездом Титова произошло следующее.