Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

Мое, по внешнему виду совершенно спокойное и безоговорочное, приближение видимо, действовало на незнакомцев успокаивающе. Правда, высокий наготове держал автомат, теперь я ясно это видел и видел даже, что автомат не нашего образца. Это настораживало. Но низкий опустил револьвер, который он держал в правой руке и, поднимая левую руку в мою сторону, на ломаном русском языке громко спросил меня:

– Ты с кем? С русскими или с немцами?

Такой вопрос озадачил меня. Я приготовился как-нибудь затянуть разговор, чтобы выиграть время. А тут вдруг такой вопрос в упор. На одно мгновение я растерялся. Стал переводить взгляд с одного на другого. И заметил, что высокий, как мне показалось, загадочно чуть-чуть улыбается. Я молчал, но в то же время и сам улыбался тому, что может же быть такое трудное положение…

Не знаю, почему, но высокий скоро пришел мне на выручку. Он сделал два шага в мою сторону, продолжая держать направленный на меня автомат, и сказал:

– Да мы русские. Чего ты молчишь?

Тогда и я, помолчав еще немного, опасаясь подвоха со стороны высокого, подбодренный его простодушной улыбкой, ответил:

– Ну, конечно же, с русскими.

Мы сблизились. На минуту я забыл о девушках-спутницах. Низкий, это в действительности был азербайджанец, резко обратился ко мне:

– Раз русский, ты теперь считаешься красноармейцем.

Эти немного скупые слова вызвали у меня невольные слезы большой радости. Стало быть, конец жутким моральным мукам окруженца. Я снова в своей родной красноармейской семье и на Вяземской земле снова наши. Мое волнение заметили товарищи. Низкий – видимо, командир разведки – я не смел задавать вопросов, боясь вызвать подозрение, – тем же тоном продолжал:

– Обстановку знаешь? Мы думаем ехать в Щеколдино.

Я обрисовал положение с захватчиками, как оно было мне известно. Рассказал про четырех фашистов в Волково и решительно возражал против поездки в Щеколдино, где по моим предположениям было 15–20 фашистов, к тому же с пулеметами, а быть может и с орудием, которое они могли подвезти.

– Какова обстановка в Волково?

– У нас, – отвечаю, – свыше ста раненых, преимущественно лежачих и сидячих. Свыше двадцати нетранспортабельных. Четверо фашистов вооружены: два автомата и два парабеллума. Фашисты в крайней избе по ту сторону деревни.

– Иди немедленно к старосте во Всеволодкино и прикажи приготовить десять подвод для эвакуации раненых. Мы едем в Волково. Возможно, будет бой. Могут быть раненые. Приготовься. Ты – медицина?

– Товарищ командир, разрешите мне ехать с вами в Волково.

– Нет, иди во Всеволодкино, необходимы подводы.

– Но, товарищ командир, в Волково у меня спрятан партийный билет. Без него…

– Ты красноармеец, должен знать, что приказ командира – закон. А за билетом мы еще успеем вернуться. Где тебя искать?

– В доме с крылечком, среди улицы. Там наши друзья, Петровы.

Жесткое приказание командира и военная дисциплина заставили меня идти во Всеволодкино, исполнять приказание. Я успокаивал себя надеждой все же побывать в Волково, а товарищи сели в подводу, повернули к своим. Я позвал девушек и, сильно волнуясь, издали кричал им:

– Наши… Разведка… Поехали в Волково… Надо заготовить во Всеволодкино десять подвод для вывоза раненых.

Мы быстро пошли. С подвод то и дело оглядывались в нашу сторону.

Во Всеволодкино я разыскал старосту, в общем, довольно порядочного человека, по тяжким обстоятельствам принявшим на себя позорные обязанности. Он исполнял их всегда возможно больше в пользу населения.

Пока готовили подводы, я пошел к своим друзьям.

Вся большая семья Петровых остро переживала происходящее. Ясно было, что после трех с лишним месяцев в Вяземский район придет Красная Армия, что назревают решающие события. Быть может, исходя из таких соображений, дедушка Павел[62]62
  Павел Петров – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] полез в подполье. Долго копался там и, наконец, вылез с лакомым кусочком мяса в руках.

– Ешь, милый, – сказал дедушка, подавая мне кусок мяса. – Ешь на доброе здоровье. У нас про запас спрятан кусочек.

Я ел мясо с волчьим аппетитом, как лакомство. К тому же, мне дали еще кружку холодного молока.

У Петровых в комнате было много растений, прекрасно развившихся вследствие хорошего ухода. Одни были в цвету. Другие радовали глаз красотой и формой листьев. Третьи выбрасывали побеги свежей молодой яркой зелени. И эти цветы, и эта закуска, в наших условиях казавшаяся роскошной, все располагало к мирному отдыху. Но не прошло и полчаса, как в деревушку влетела на скаку одна подвода, другая, третья, а потом еще и еще. Первая подвода резко остановилась около дома Петровых. В комнату стремительно вошел уже знакомый мне командир и кинул мне:

– Медицина, был бой… Один наш убит… Двое легко ранены. В санях – тяжело раненный командир… Перевяжи его и сопровождай до прибытия на место…

– Есть, товарищ командир, перевязать и сопровождать, – ответил я и тут же вышел к раненому, а за мной почти вся семья Петровых.

Раненый был высокого роста, хорошего телосложения. Старший сержант, Плотников Василий Васильевич[63]63
  Плотников Василий Васильевич – ст. сержант из города Мары Туркменской ССР. Ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Мы сняли его с саней и под руки втащили в хату. У Плотникова оказалась сквозное пулевое ранение в правую часть груди. Быстро приготовили большую перевязку. Промыл рану. Присыпал белым стрептоцидом.

У бывшего вместе с Плотниковым политработника Сонкина (Соскина)[64]64
  Сонкин (Соскин) – политработник, ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] – 7–8 кровоточащих ран на теле.

Когда перевязка была окончена, настала минута тяжелого прощания с друзьями, быть может, навсегда.

Быстро оделся. Вышел на улицу, запруженную любопытными. Сел в сани с раненым. Еще раз махнул рукой друзьям, и мы помчались куда-то вперед.

Однако наше быстрое движение задерживалось тем, что в том же направлении шло много раненых из Волковского лазарета и среди них были такие, которые шли на костылях. Но все шли радостные, возбужденные, мобилизуя все свои последние остатки сил. Длинной разорванной цепочкой тянулись раненые.

…Вечерело. Солнышко скрылось за горизонтом. Тихо кругом. С проселочной дороги свернули на торную, накатанную. Сани легко и плавно скользили по ней. Плотников, болезненно переживавший толчки на проселке, теперь успокоился. Открыл глаза. Поблагодарил меня сначала взглядом, а потом и на словах:

– Спасибо, товарищ, спасибо. Как думаешь, выживу? Опасное ранение?

– Ничего, такие ранения, как правило, кончаются полным выздоровлением. Лишь бы не было заражения. С месяц полежите в госпитале…

– Спасибо, друг. Видишь, как вышло. Только мы доехали до половины деревни, фашисты из крайней избы, как ты говорил, открыли огонь. Мы спешились. Рассредоточились. Из-за изб повели наступление на фашистов. Они сами себя обрекли тем, что остались в избе. Из окон хаты им не очень ловко было стрелять по сторонам, разве только напрямик. Нам удалось окружить хату. Огнем убили двух фашистов. Третий выбежал уже раненый и, продолжая вести огонь, сумел скрыться между избами. Четвертый, тоже выскочивший из избы, пытался скрыться, но был убит на месте.

По словам Плотникова, тот молодой высокий симпатичный парень и теперь мой знакомый легко ранен в ладонь.

Трудно сказать, сколько времени ушло на то, чтобы наложить раненому перевязки. Рана оказалась сквозной. Пуля прошла навылет. Понадобилось два пакета «большой перевязки», смоченной раствором риваноля, чтобы закрыть входное отверстие в правой части груди и выходное – со спины. Раны кровоточили. Я присыпал их белым стрептоцидом. Все наше внимание поглощалось тем, чтобы перевязка легла как можно лучше, чтобы раненому не причинять напрасной боли. Нас радовала каждая хорошо пришедшаяся полоска бинта. За работой забылись. Забыли всё окружающее. Но едва кончилась перевязка, раненый, уже одетый в полушубок, высказал нам благодарность:

– Товарищ врач! Большое красноармейское спасибо! Мне легче. Можно ехать. Надо догонять командира…

Тут вернулось мучительное сознание того, что мне приказали сопровождать раненого, что мой партийный билет остается в Волково. Обидно. Я больше трех месяцев хранил его, как святыню. Не порвал. Не сжёг. А теперь уезжаю, когда до Волково езды полчаса. И тут же закралась соблазнительная мысль: отправить раненого одного, а самому «сбегать» в Волково, чтобы потом нагнать подводу. Мой план захватить свой партийный билет казался мне простым, морально оправданным, и я утвердился в своем намерении «сбегать» в Волково. Однако моральные устои мои рушились с легкостью карточного домика, как только мы вывели раненого на улицу.

Мимо нас тянулась разорванными звеньями трогательная процессия страдальцев раненых. На ноги поднял раненых смертельный страх перед неминуемым налетом на Волково зверской карательной экспедиции эсэсовцев «Мертвая голова» и одновременно обнадеживающая перспектива выйти с партизанской разведкой из окружения и попасть в военный госпиталь.

Мобилизуя свои последние силы, раненые медленно продвигались вперед. Большинство из них так или иначе покалечены. С перебитыми ногами или руками, с тяжелыми ранениями, с кровоточащими ранами.

Плелись, с трудом передвигая ноги одиночки. Шли парами однополчане-дружки, поддерживая друг дружку. Шли по трое: двое, более крепких, ведут товарища под руки, вернее – несут. Идут на костылях. Ползут, волоча за собой раненую, еще не ампутированную ногу. До слёз трогает товарищеская сердечность, когда один ходячий раненый с трудом тянет на салазках лежачего друга. И каким-то резким диссонансом среди этой, по-своему торжественной процессии выхода к своим, выделяется тёмным пятном один, который, напрягаясь, тянет на салазках увязанное в узел какое-то барахлишко… Я узнал в нём примака одной многодетной горе-вдовушки. Проклятье ему!

Одеты раненые кто как, кто во что. У кого на голове пилотка, подвязанная платком – женская шаль. А у третьего – даже трудно понять, из каких тряпок создан его головной убор, – тюрбан. На ногах у большинства солдатские ботинки с обмотками. Но есть такие, у которых ноги обмотаны в тряпки.

Редко кто в шинели. Нам еще не было выдано красноармейское обмундирование. На некоторых раненых женские кофты, довершавшие картину крестного пути раненых, этого великого исхода, трагические черты которого должны остаться в памяти неизгладимо на всю жизнь.

Местами снег улицы окрашен алой, особенно яркой на снегу кровью. Местами валяются брошенные насыщенные кровью бинты.

…И исстрадавшиеся от тоски и серые от жизни впроголодь лица с проблесками надежды и радости в глазах…

Эта душу потрясающая картина человеческого горя отрезвила меня. Я один был и относительно здоров и, что очень важно, обладал кое-какими медицинскими познаниями, да к тому же медикаментами и перевязкой. Я был единственным, кто мог оказать первую помощь раненому.

У меня мгновенно созрел новый план, который как проблеск оставлял надежду на получение партийного билета. Подозвал к себе Лиду. Рассказал ей, как найти билет, а она обещала мне немедленно идти в Волково, добыть билет и хранить его до нашей встречи.

Забегая несколько вперед, должен сказать, что Лиду я больше не видел и более чем через год, после освобождения Вязьмы советскими войсками, получил от Лиды письмо. Того партийного билета мне не видать. Оля, которая знала, где хранится мой партийный билет, рассказала Лиде, что мои ботинки она отдала одному раненому, бежавшему из Волково, не имевшему обуви. О моём партийном билете в страшной суматохе Оля не вспомнила…

Ботинки у меня были особенные, американские, выворотные, коричневые, № 46. Знай я тогда о факте отдачи моих ботинок раненому, который наверное шел в этой процессии, мне достаточно было осмотреть обувь раненых. Но ведь я этого не знал и, конечно, меньше всего смотрел на ноги раненых, поглощенный их муками. Но ведь могло случиться и так, что в Иванниково, куда мы, видимо, направляемся, я мог случайно встретить раненого, обутого в мои ботинки. Партийный билет был бы со мной. Ах, если бы эта счастливая случайность!..

…Застрявшая на морозе лошадь неожиданно дернула сани. Сержант издал громкий болезненный стон. Надо было кончать с моими мучительными колебаниями, и я решил.

Расцеловался с друзьями. Всплакнули. Бросился в кошёвку, и мы поехали в неизвестном направлении, к неизвестному, но манящему нас надеждами будущему.

Прозябшая лошадка бежала бодро. Мелькали фигуры раненых. Мы подсадили двух волочивших ноги, передвигавшихся руками. Один из них был политрук товарищ Соскин (Сонкин) с семью-восемью кровоточащими ранами. Однако мучительные мысли об оставленном партийном билете не оставляли меня. Как я смогу доказать, что мой партийный билет не достался фашистам?!

…Раскаты, толчки ухабов, стоны раненых, и я с облегчённым сердцем, отлетевшими думами о партбилете, несу свои обязанности «единственной медицины». О, как же физически тяжело, трудно, даже мучительно, когда нет нужных в данную минуту знаний, нет медикаментов, нет обстановки. И одновременно как же поднимает душу, радует, как восторженно принимаешь порой едва слышимое:

– Спасибо, товарищ военврач, теперь легче, хорошо…

Легче?! А у меня номенклатура всей наличной медикаментозы боевого обеспечения исчисляется 9-ю названиями. Правда, у меня было десятка два ампул с понтапоном, заменителем морфия. Но разве я мог решиться сделать подкожное впрыскивание, чтобы утолить страдания раненого, в такой обстановке?! Как хорошо, что чудесная Евдокия Павловна дала нам в дорогу полную наволочку перевязочного материала с марлей, бинтами, собранными ею на поле боя «на всякий случай».

Едем. Дорога стала спускаться вниз. Стемнело настолько, что окружающее плохо было видно. Деревенька, куда мы приехали для роздыха, очень небольшая. Но зато какими же приветливыми, уютными показались нам огоньки, мерцавшие в окнах изб! Уютом веяло от заснеженных до стрех бураном хат.

Здесь я сделал Плотникову новую перевязку. Меня позвали к тяжелораненому политруку, товарищу Оськину[65]65
  Оськин – возможно, Сонкин (Соскин), политрук – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. У него было восемь ранений. Когда я заканчивал перевязку товарища Оськина, меня срочно вызвал командир разведки, тот самый, с которым была встреча, и отдал приказание сейчас же двигаться с обозом раненых, которых здесь скопилось человек сорок, дальше, до Нового Села.

– Товарищ командир, – взмолился я, – я не могу без партийного билета…

– Я приказываю тебе в интересах спасения жизни раненых, среди которых есть и офицеры, и политработники. Ты у нас единственная медицина.

Я онемел. Это был глубоко драматический момент в моей жизни. Но выбора не было. Я обязан выполнить приказание командира.

В глухую морозную полночь наш обоз из 2–3 десятков подвод с ранеными двинулся дальше.

Наше движение было очень беспокойным. Не раз случалось, что от нестерпимой боли раненый кричал. Тогда подвода останавливалась в сторонке и я, как единственный медицинский работник, должен был в пути оказывать посильную медицинскую помощь. А когда останавливались в населенном пункте, делал обход всех раненых. К счастью, большинство раненых крепилось, радуясь тому, что Волково позади.

Так добрались мы до Нового Села. Но едва успели расположиться здесь, как орудийные залпы возвестили о том, что немецкие захватчики предприняли серьёзное наступление на Новое Село со стороны Холма-Жирковского. Залпы всё ближе, всё слышнее…

Опять спешная мобилизация транспорта, погрузка раненых, и мы снова в движении, в направлении на Мольню – Нелидово. Ехали мы только ночью, около трех суток.

В Мольне встретились с врачами, ожидавшими, когда откроется путь на Нелидово. Я оставил раненых на их попечение, а сам отправился с начальником партизанского госпиталя в деревне Хвощеватка, военным врачом 2-го ранга Вольфом Моисеевичем Вейцем.[66]66
  Вейц Вольф Моисеевич – военный врач 2-го ранга, бывший некогда главным врачом … Градской больницы в Москве. Начальник военно-партизанского госпиталя в Хвощеватке – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] Здесь я вступил в партизанский отряд «Лисица» и работал начальником аптеки госпиталя.

В Хвощеватке кое-что удалось узнать о дальнейшей судьбе оставшихся в Волково раненых. Фашисты, узнав о гибели своих трех солдат в Волково, направили в деревню карательный отряд свирепых эсэсовцев. Эти звери оповестили население деревни, что вся деревня будет сожжена за то, что помогала партизанам, и что жителям даётся лишь девять минут, в виде особой милости, на то, чтобы люди могли вынести из изб самое необходимое. Ни плач, ни слёзы, ни мольбы не помогли.

Расставленные у хат эсэсовцы по команде, через 10 минут, обливали дом горючим, поджигали, и скоро вся деревня была огромным огненным костром.

Безграничен был ужас нетранспортабельных раненых. Фашисты прикончили их при свете зарева пожарища. Мой партийный билет, вероятно, сгорел вместе с домом хорошего человека Андриянова[67]67
  Андриянов – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть].

Последствия утраты партийного билета для меня были очень тяжелыми. Прежде всего, я страдал морально. Иногда я начинал ругать себя за то, что не отстал от разведки. Ведь мог же я не ехать из Всеволодкина, а возвратиться в Волково, взять билет и присоединиться к эвакуируемым. Но тогда я нарушил бы приказ командира и оставил раненых без помощи. Хорошо ли я поступил?

Одно из двух: или я заслуживаю порицания, или, наоборот, большого признания? На время мне пришлось затаить в себе свою драму. Окружающие меня целиком поглощены развертывающими решающими событиями. Вопрос шёл о жизни или смерти, и мое моральное страдание могло показаться маловажным. И я молчал. Старался забыться в работе, которой отдавался целиком, до крайней усталости, когда, обессиленный физически, валился с ног.

Впрочем, я сделал одну попытку пробраться в Толково из Хвощеватки, не зная участи, постигшей Волково. Но об этом позже.

Конечно, я получу рано или поздно партийный документ. Но, чтобы скорее получить мне партийный билет, я должен работать, и работать с честью, оправдывая высокое звание члена партии и бойца Красной Армии.

Глава 5. В военно-партизанском отряде

Деревня Мольня

…11 февраля 1942 г. Смоленская земля, Андреевский район, деревня Мольня.

Несколько ночей в пути. Несколько днёвок позади, в попутных деревнях.

Едем только ночами. В ожидании ночи сижу в хате, гляжу в маленькие, позеленевшие от времени оконца на улицу очередной попутной деревеньки. И до чего же они похожи одна на другую!

Не тронутые пока ни реконструкцией, ни реставрацией, стоят хатки: то рубленые, то кирпичные, с нахлобученными до самых окон соломенными крышами, с окошечками-гляделками на дорогу. Но непременно с ярко пунцовыми или розовыми душистыми геранями на подоконниках. Цветы скрашивают горемычную жизнь и радуют при успехе.

Волны революционного строительства доносятся до такой деревеньки пока как эхо. И стоит она, вся в думной дремоте, напоминая скорбные некрасовские слова:

 
…Иль, судеб повинуясь закону,
Всё, что мог, ты уже совершил, —
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил…
 

Но вот Мольня. К ней не подходят слова Некрасова. У Мольни своя славная история и свои герои. Хатки такие же. Тоже нахлобученные на окна соломенные крыши. Но в Мольне, среди деревни, скромная могила, и у могилы скромный простой памятник герою-земляку, борцу за народное счастье. На постаменте бесхитростная надпись:

«Доблестному борцу пролетарской революции Ивану Трофимовичу Трофимову[68]68
  Трофимов Иван Трофимович – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]. Убит бандитами 16 сентября 1920 г. Ты умер, но память о тебе жива у близких друзей Никольской ячейки РКП(б)».

С противоположной стороны – памятная запись:

«Борцы умирают, а дело живёт».

Трофимов – один из вожаков революционного крестьянского движения на Смоленщине в 1905–1906 гг. Он был председателем Бельского уездного исполнительного комитета и уездного комитета партии большевиков, членом Смоленского губкома партии.

Я не знаю, как отмечены дела этого замечательного революционера – борца в областном масштабе. Я не знаю Мольни в дни жизни Трофимова и его влияния на односельчан. Но я знаю, что влияние могилы и памятника Трофимову на людей огромны. Мольня солидная, степенная деревня. Население равняется на Трофимова, и никак нельзя представить себе, что вот вдруг по деревне раздастся разухабистая песнь или пройдёт пьяная гулянка, с ливенкой-гармонью. И культурно, и материально Мольня опередила соседние деревни.

Мы вынужденно задержались в Мольне. Путь на Нелидово – конечную цель нашего движения – закрыт. Дорога пролегает километрах в десяти от гор(ода) Белого, занятого немцами, и в окрестностях его лютуют немцы-захватчики. Приходится ждать, пока путь станет безопасным. Ожидается скорое изгнание захватчиков из Белого.

Раненых разместили временно в Мольне и в соседних деревнях. Осевший здесь медицинский персонал в ожидании свободного прохода на Нелидово организовал лечение и уход за ранеными. Я вначале поселился вместе с двумя врачами, а потом перебрался к тетушке Матрёне[69]69
  Матрёна – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], в дом Ивана Трофимовича.

Один из врачей был из Старой Руссы. У него там домик с каким-то, по его словам, сказочным садиком, со сказочными тенями давно минувших дней и старины глубокой. Врач манил меня идти с ним в Старую Руссу, стало быть, считать для себя свой воинский долг исполненным. И тут я, как некогда с Капустиным, расстался с врачом, остался с народом в коллективе. И хорошо сделал. Я спас себя. Врач, как окруженец, потерявший свою часть, попал в лагерь на суровую проверку. Не знаю, выдержал ли он её.

Военно-партизанский отряд

Военно-партизанский отряд «Лисица» сложился примерно в то же время, что и Волковский лазарет, – в октябрьские дни 1941 г., в деревне Хвощеватка (Хвощеватое) Леуздовского сельского совета, Андреевского района, Смоленской области.

Наши люди – патриоты, оставшись в силу сложившихся обстоятельств на временно оккупированной захватчиками территории, должны были думать и о судьбе Родины, и о сохранении собственной жизни, и о продовольствии, и о приюте. Я все такие думы приводил к одному – в одиночку не разрешить ни одного подобного вопроса. Естественно напрашивался вопрос о коллективных мероприятиях.

Среди очутившихся в окружении оказался лейтенант Лесников Николай Васильевич[70]70
  Лесников Николай Васильевич – (1919–?) ст. лейтенант из с. Большие Дубравы Кобачевского района Кировской области. Командир военно-партизанского отряда «Лисица» – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], кадровый офицер, прошедший военное училище. Он из Кировской области, Кольмесского района, Кобачевского сельсовета, деревни Большие Дубравы. Молодой человек 1919 года рождения.

Для организации отряда и собирания разрозненных сил Лесников остановился на Хвощеватке. Не случайно и очень удачно.

Хвощеватка – небольшая деревенька, на пригорке, с парком, с далёким горизонтом и, следовательно, хорошо просматриваемой окрестностью. Хвощеватка не стояла ни на тракте, ни на какой «магистрали», имеющей хотя бы районное значение. Через деревеньку пролегал просёлок. Своим бытием Хвощеватка обязана больнице.

Персонал больницы составлял и население деревеньки, в 16 хат. За время войны больница фактически прекратила своё существование. Медикаментов не было. Снабжения продовольствием не стало. Дров подвезти не на чём. Оборудование: кровати, столы, стулья – разобрало население по домам во время безвластия. Запустела больница.

Базируясь на здания больницы и деревенские хаты, Лесников начал собирать около себя оставшихся в окружении. Вначале это была небольшая группа людей, а в дальнейшем она разрослась до 600 человек. По мере своей организованности группа переходила к активным действиям, перерастая в военный партизанский отряд.

В первых числах января отряд произвёл ряд массовых комбинированных налётов на деревни, занятые фашистскими захватчиками: Кузино, Рыксино, Ильино, Тихоново, Болышево. Результат налётов был замечательным. Немцы были выбиты из этих пунктов, и в паническом ужасе перед партизанами они поспешно бежали в Холм-Жирковский. Отряд преследовал противника, и захватчики, за 15 минут до подхода отряда к Холм-Жирковскому, покинули его, не принимая боя.

Отряд занял районный центр, быстро укрепился в нём и на второй же день выслал разведку с боем на станцию железной дороги Конютино. Здесь стоял немецкий гарнизон приблизительно в 70 человек. Учтя обстановку, свои и противника силы, Лесников решил произвести налёт на станцию. Налет состоялся в январскую морозную ночь и был ошеломляющим и неожиданным для захватчиков, которые в то время вели себя довольно беззаботно, точно бы оккупированная ими земля была частью их фатерланда.

В горячей, но короткой схватке с партизанами захватчики потеряли около 50 человек убитыми и ранеными. Отступили от станции Конютино, оставив в руки партизан большие трофеи.

Шесть тяжёлых орудий из эшелона, 36 танков, 152 автомашины, подвезённых сюда для ремонта, большое количество боеприпасов: 10 вагонов винтовочных патронов, 8 вагонов снарядов, вагонов 6 разных гранат – достались партизанам. Кроме того, были захвачены награбленные захватчиками у населения тонн пять овса, льносемян.

В начале же января, после налёта на Паршино, в отряде оказались раненые, нуждавшиеся в медицинской помощи. Но если где ещё и оставались врачи, они, опасаясь мести немцев, очень неохотно оказывали помощь или даже вовсе отказывали в ней. Между тем в отряде были люди, нуждавшиеся не только в оказании первой помощи, но и в постоянном лечении и госпитальном уходе. Тогда-то и возникла мысль о создании своего партизанского госпиталя, на базе Хвощеватовской больницы, укомплектовав его медицинским персоналом, оказавшимся в окружении.

Военный врач В. М. Вейц, проживавший в Мольне, взялся за создание госпиталя, его дружно поддержали военные врачи Г. В. Емшенецкий[71]71
  Емшенецкий Г. В. – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] и М. В. Каган[72]72
  Каган М. В. – начальник армейского полевого санитарного склада – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], вышедшие из Холм-Жирковского, после его занятия партизанами. Это были первые врачи, откликнувшиеся на призыв штаба партизанского отряда. Откликнулось на призыв штаба помочь созданию госпиталя и местное население и в первую очередь, комсомольцы. Комсомольцы энергично собирали в больницу кровати, матрацы, ложки, кружки, всякое оборудование, взятое в больнице населением в период безвластия. Продовольствие госпиталю доставлял отряд из трофеев, отбитых у захватчиков. Отряд организовал выпечку очень хорошего хлеба. Пустил в ход две мельницы и маслобойню. Но они почти бездействовали из боязни населения обнаружить продовольственные запасы, до которых очень охочими были захватчики. Госпиталь заработал.

Отряд находился всего в 6–8 километрах от исторической Андреевки – районного центра, насчитывавшего около двух тысяч жителей. По нашим сведениям, захватчики держали здесь гарнизон в 400–500 человек, хорошо вооруженных автоматами и совершенной военной техникой – миномётами и танками. Но, несмотря на такое вооружение, захватчики не решались предпринять активные действия против отряда и считали себя в осаде. Они с воздуха получали подкрепления, продовольствие, боеприпасы. Захватчики использовали местное население Андреевки в качестве рабочей силы: на устройство укреплений, блиндажей, дзотов, а зимой – на создание вокруг Андреевки снежного вала. Вал облили водой, и получилась такая броня, которая была неуязвима для пуль. Кроме того, захватчики успели выжечь вокруг Андреевки деревеньки, чтобы получить полосу свободного пространства шириной в 3–4 километра. Это мёртвое пространство хорошо просматривалось из Андреевки и почти исключало возможность подойти к ней незамеченными. У отряда были попытки «прощупать» противника, но положительных результатов они не дали.

Жутко было в дни пожога окрестных деревень вечерами. Днём мы видели в стороне Андреевки только тучи дыма. Но едва начинало вечереть, горизонт розовел и по мере сгущения сумерек принимал зловещие зарева пожарищ.

Немецкие захватчики использовали население Андреевки и уведённых в плен жителей окрестных деревень не только для работ, на которых их использовали с бесчеловечной жестокостью, но и для шпионажа.

Аринушка – Андрейкина мать[73]73
  Арина – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть]

«…Милый Ваня, в деревню нашу пришли с войны уже четверо. Но только тяжело на них смотреть, хоть и радостно, что всё-таки вернулись. Мишка Клочков[74]74
  Клочков Михаил – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] без левой руки. У Павлова Михайлы[75]75
  Павлов Михаил – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] одна нога стала короче, хромает, немца матюжит шибко и в партизаны уйти грозится. Ванятка Матренин[76]76
  Иван – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] почти вовсе безо рта остался. Зубы серебряные вставлены. А у Никишки Безпятова (Беспятова?[77]77
  Беспятов (Безпятов) Никита – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] – В.Л.) всю грудь прострелили, так что хрипит и ходить не может.

Милый Ваня, а война ещё не кончилась. Что же будет? Эдак и всю деревню перепортят, да только бы ты хоть какой ни на есть, но чтоб вернулся. Не дай Бог, но пусть даже обрубком, без ног и без рук.

Милый Ваня, если чего услышишь насчёт мира, или там чего-нибудь, то отпиши тут же, буду ждать тебя, за околицу ходить встречать.

Милый Ваня, а Андрейка[78]78
  Андрей – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] наш всё подрастает. Ползунком стал, это я тебе писала. А теперь он уж вокруг стола ходит, зубки прорезаются. Игрушку ему дедушка[79]79
  Дедушка. – Ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть], коня деревянного сделал, а Алёшка[80]80
  Алексей – ведем поиск. Присоединяйтесь!


[Закрыть] чернилами хвост и гриву выкрасил. Так что рад Андрейка.

Милый Ваня, а живу я хорошо, ем, пью хорошо. Одета, обута я хорошо. Живу благодарение Богу хорошо. А хоть бы письмо от тебя получила, мне будет совсем хорошо» …

Это письмо я прочитал в Мольне, при свете гасничка, оставленного Аринушке, как солдатке, проходившими красноармейцами.

Немудрёная, а полезная вещь гасничок. Жестяная коробка из-под консервов, в крышке дырка, а через нее выведен фитилёк.

Письмо и его автор – сильно заинтересовали меня. И уже будучи в Хвощеватке, я услышал рассказ о трагической судьбе Аринушки.

…Аринушка поднялась рано. Истопила печку. Убрала всё по дому. Покормила Андрейку и отправилась в дорогу, чтобы отослать письмо Ване где-либо вне оккупированной территории. Соседки отговаривали Аринушку брать с собой Андрейку, но она не послушала их совета. Закутала в шерстяную шаль Андрейку, посадила его в санки. Оглянулась на избёнку, в которой протекали у них с Ваней самые яркие и самые счастливые минуты жизни, и пошла.

Тетушка Матрёна вышла на крыльцо проводить Аришу в дорогу и, напутствуя добрыми пожеланиями, сказала:

– Путь тебе добрый, Аринушка. Сохрани тебя Богородица от всяких напастей. – И, помолчав, подумав, прибавила: – С дитём-то, по нашему поверью народному, не токмо злой ворог-татарин, а даже дикой зверь матери с ребёнком не обидит. Заходи на обратном пути, Аринушка. Лёгкий путь тебе.

Аринушка тихо побрела за околицу.

Тихий, солнечный морозный день, идти легко. Аринушка прошла одну-две деревеньки и видит, что навстречу ей идут неторопливо походкой две женщины. Хорошо и тепло одеты, между собой о чём-то говорят. Остановились, достали из карманов папиросы и закурили.

Аринушка встревожилась. А потом решила, что это медицинские сёстры, среди которых встречаются и курящие. Между тем женщины докурили папиросы и закутались в шали так, что остались видными только одни глаза, и решительно пошли на сближение с Аринушкой. А когда поравнялись, Аринушка вдруг услышала мужской голос, повелительный, требующий, от которого захолонуло сердце.

– Stop!

Аринушка потеряла сознание, свалилась на снег, а когда очнулась, ей приказали идти впереди.

Встретившиеся «женщины» были переодетыми захватчиками.

Дошли до развилки дороги. Прямо дорога ведёт на Белый, влево – в Андреевку, в плен… Аринушка замедлила шаги, оглянулась и с ужасом увидела повелительный жест идти налево, в Андреевку.