Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

На шестые сутки мы пришли к Вязьме, к её разрушенной бомбёжками окраине и, оставив её вправо, вошли в лес, где и расположились на длительный привал.

Лес сухой, с огромными соснами, лужайками. Одну из лужаек с мелким кустарником заняли мы. Расположились вольготно. Закусили, выпили водички и легли поспать. Вдруг раздался близкий выстрел. Просвистела невдалеке пуля. Раздался вскрик. Вскочили на ноги. Ухватились за винтовки. Тревога? Нет.

Случайный выстрел. Случайное ранение молодого парня в пах навылет. Неосторожное обращение с винтовкой.

Я оставил винтовку. Вынул из кармана индивидуальный перевязочный пакет и направился к раненому. Но одного пакета оказалось недостаточно. Сильное кровотечение. Наложили большую повязку. Раненого отправили в Вязьму.

До вечера оставались на опушке леса, а в сумерки снялись и пошли в глубину леса.

В противотанковом районе. На защите подступов к Москве

Передислоцировались километров на 15 вглубь леса. На нашем пути то и дело встречались большие противотанковые рвы, идущие зигзагообразно. Попадались пока пустующие окопы, щели. На опушке старого строевого леса – непроходимые завалы огромных деревьев великанов, поваленных в различных направлениях, перекрещивающихся с перепутанными кронами. В завалах на 1–2 метра высятся пни. Попытка наша пройти завалом не увенчалась успехом. Он непроходим.

Всё это мы видим впервые, и всё это нам кажется настолько мощным, что создаёт полную безопасность для Москвы, если только враг не попытается обойти и рвы, и завалы, и доты, и дзоты. Противотанковые рвы и завалы так воодушевили нас, что наши винтовки (впридачу ко рвам и завалам) не кажутся уже нам таким маломощным. Мы не учитывали, что подступы к противотанковым рвам не заминированы.

Расположились в лесу, в шалашах. На следующий день приступили к рытью окопов и щелей для усиления линии обороны Москвы. Дана большая программа работ. Погода стоит хорошая, но почва исключительно трудная. Какая-то окаменелая глина, которую даже кайло берёт с большим трудом. Я не знаю, какое название носит такая глина в геологии. Но от нас она наслушалась вдоволь всякого… Ночевали тут же в окопах.

Но вот испортилась погода. Третий день идёт дождик. Ночи холодные. Однако работа по рытью окопов продолжается. Трудно укрыться ночью от дождя, и это скоро сказалось на стариках. Тянутся они в санвзвод с обострением радикулита, с ревматизмами, с больным сердцем.

Неожиданно получили приказ приготовить все личные вещи к отправке домой и сдать одеяла. По справедливости ворчали старики: зачем же мы всё это тащили на себе, изнывая в жару, от Волоколамска до Вязьмы?! Чем оправдать отбирание одеял и личных вещей теперь, когда наступили холодные ночи? Мы усмотрели в этом злонамеренные действия командира полка, которого батальон до сих пор так и не видел. Озлобление было очень глубоким. К нашему удовлетворению, мы скоро узнали, что командир полка снят и отдан под суд за серьёзные преступления.

Санвзвод получил приказ приступить к сооружению блиндажей для приёма раненых. В виде опыта решили соорудить пока один блиндаж, сосредоточив на нём все наши силы. Выбрали место в лесочке, легко доступное для подноса раненых на носилках.

Трое суток понадобилось нам для того, чтобы вырыть котлован размером 4×5 метров, глубиной 1,5 метра. При сооружении блиндажа мы прибегали к изобретательству. При копке котлована у двух стен мы оставили по земляной койке, оставили также земляной стол и табурет. Получилось совершенно оригинальное оборудование блиндажа, и достаточно прочное, как каменное. В лесу нарубили осинника и сделали накат с уклоном для стока атмосферных вод. Накатник засыпали глиной от котлована и утрамбовали её. Блиндаж был принят на «отлично».

Лагерь наш находится недалеко от линии железной дороги Смоленск – Москва. От путевого сторожа узнали, что назавтра по железной дороге последует эшелон с нашими героями боёв под Ельней, направляющимися для получения правительственных наград в Москву. Весь следующий день, дезертируя от окопов, многие товарищи провели у линии железной дороги и бурно приветствовали проезжавших героев.

Эшелон состоял из теплушек. В некоторых теплушках двери были открыты, и нам удалось видеть героев, обменяться с ними дружескими приветствиями. Мы завидовали им. Они уже совершили подвиги, остались живы, увидят родных.

Присяга

Сегодня произошло одно из важнейших событий в нашей походной жизни. Мы принимали присягу. Присягали быть верными сынами своей Родины, защищать её до последней капли крови, а если понадобится – не щадить самой жизни своей.

Обстановка, в какой присягали на беззаветную верность Родине, и сама присяга, как шаг, который оставляет за порогом гражданское «хочу» или «не хочу» и переводит человека в новый мир переживаний – «я обязан», – всё это было так необычно, что наверное (автор употреблял это слово в смысле наверняка. – В.Л.) останется в памяти до конца дней моего земного обитания, как один из самых ярких моментов на фронте.

В самом деле, стоим в лесочке. На вырубке. Тут и старые подгнившие пни, свидетели былых гигантов – у них всё в прошлом. Тут и молодая поросль с ярко-зелёной листвой, и семенная молодь, кудрявая, полнокровная. В одиночку или в обнимку сосенки с берёзкой – у них всё в будущем, и это будущее в наших руках.

Ласковое солнышко с безоблачного неба цвета чистой бирюзы щедро дарит земле тепло и свет.

Пичужки щебетуньи порхают с дерева на куст, ведут какие-то хлопотливые разговоры, славят природу. Как же не быть восторгу?!

А в сторонке от нашего расположения, там, где берёзки с сосёнками образовали зелёную нишу, поставлены два простых ящика один на другой, и около ящиков начальник штаба батальона приводит нас к присяге.

Обстановка торжественная. Подходит моя очередь. На «отлично» перематываю обмотки. Последнюю пылинку снимаю с ботинок. Десять раз проверяю рейтузы. Десятки раз одёргиваю и расправляю под поясом гимнастёрку. Десять раз переиначиваю на голове пилотку. Расправляю всё тело и в волнении необычайном, но решительно иду твёрдыми шагами к месту присяги, когда подошла очередь.

С отданием воинской чести читаю слова присяги на нарядном листе, чеканя каждое слово, и скрепляю прочитанное твёрдой подписью.

Там в присяге что-то говорится о трусости. Я читал эти слова нехотя. Ко мне они не относятся. Подозрение в возможной трусости обидно. Я всё продумал, всё решил.

На учебном стрельбище

Вот из уст в уста «беспроволочный телеграф» разносит по лагерю радостную весть. Будет учебная стрельба. Мы давно этого ждали. Мало доверяли винтовкам с кинжальным штыком, а тут представляется возможность на практике проверить качество наших трофейных самопалов. Каждый ополченец ещё раз прочистил свою винтовку, всё проверил.

На стрельбу пошли со старшиной. Стрельбище находилось недалеко от нас, у обрыва. Принесли с собой мишени – фанерные доски с нарисованными углем звероподобными мордами фашистов. Дистанция – 50 метров. Разрешено сделать только по пяти выстрелов.

Общий результат получился слабый, с оценкой «три». Мишени мало пострадали. Но было и хуже. У моего соседа винтовка вовсе «отказала». Он не сделал ни одного выстрела. Починить винтовку некому. Товарищ так и носил её, а в дальнейшем даже вышел на защиту днепропетровского рубежа, имея при себе бездействующую винтовку.

На наше горе появились бутылки с зажигательной жидкостью, против танков. В добавок к бывшему уже снаряжению вооружили ещё и бутылками с горючей жидкостью, да еще и спичками с теркой для зажигания. Спички представляют собой щепу длиной сантиметров 25, на конце которой воспламеняющийся от трения состав и картонная терка.

Мы прошли тактику метания бутылок. Но это дало малоутешительные результаты. Редко кто решался брать с собой в поход бутылки с горючей жидкостью. Не вселяли они в нас веры в успех операций с поджогом танков. В дальнейшем мы нашли очень полезное применение горючей жидкости в нашем быту.

17 августа в письме домой я писал:

«…Только что пообедал. На совесть «навернул» каши. У нас чудесный повар, мастер своего дела, Андрюша Коробов [35]35
  Коробов Андрей – ведется поиск, подключайтесь!


[Закрыть] , весельчак и балагур. Он свято блюдет наказ Суворова – хорошо накормить солдата. Он всегда с присказками. Когда Андрюша наливает первое или накладывает кашу, он непременно приговаривает:

– …Ну, ей же ей нет ничего вкусней солдатской каши, солдатских щей…

Вчера с вечера зарядил осенний дождик, но сейчас сухо. Ветер приносит аромат то ли полей, то ли лесов, а по сему случаю настроение хорошее. На нашем фронте стало много тише. Сегодня весь день ни выстрела, ни самолёта. Ёлочка [36]36
  Так Г. И. Лебедев звал жену Ольгу.


[Закрыть] , как ты реагируешь на моё предложение приехать к нам на фронт (мед) сестрой? Я тебя устрою. У меня здесь сложились очень хорошие отношения.

Ходим по полям. Живём в лесах. Я диву даюсь: до чего же мы глупо жили. Все тянулись на юг, к морю, чего-то искали экзотического, а тут такая благодать, такая красота, такой аромат в воздухе, такие ночи и вечера, что достойно описать не могу. У Шишкина, Левитана, Нестерова – не вся собранная воедино красота нашей природы, её лужаек, лесной глуши. Миллионы цветов, больше, чем звезд на небе. Холмы. Балки, даль горизонта, перелески – Боже-ж мой.

Без песен жить невозможно. Грудь поет, душа поёт, всё существо поёт… Красота красот…

И я мечтаю: разобьём [врага], вернусь домой и первым же летом поедем с тобой на велосипедах и посетим некоторые места наших стоянок. Особенно хочется мне, чтобы мы с тобой провели пару дней в блиндаже-землянке, сооруженном под моим руководством, и при моём участии в качестве землероя. Это будет мне наградой за всё пережитое. Чу́дно здесь до чёрта. Замечательно. Восхитительно.

Но вот сейчас пришлось проходить мимо братской могилы, и закипела такая злоба, такая ненависть к фашизму, за нарушение нашей мирной жизни, что руки впиваются в мою теперешнюю везде и во всём спутницу – винтовку.

Пришлите денег рублей 60–80. Приходится платить 21 рубль партийного взноса. Дорожные деньги все отписал в Фонд Обороны. При случае пришлите бритву с кисточкой. Возможно, что меня переведут в полковую или даже дивизионную санитарную часть. Но меня отсюда не хотят отпускать, и мне здесь лучше – ближе к фронту, к окопам, к народу. Мне по душе беспокойная жизнь фронта».

На пороге важнейших событий

Конец августа – первая половина сентября (1941 г.). Передислоцировались в деревне Еськово, километрах в восьми от последнего места стоянки. Идти пришлось под палящими лучами солнышка. Оно в этот день было особенно горячим. Еле тащились. Гимнастерки промокли от пота.

Еськово – небольшая деревенька. Санвзвод расположился в сарае, выходящем углом на улицу. В нём – настил из досок, на 15–20 см над землёй. Вот и всё внутреннее оборудование нашего пристанища. На настил мы натаскали соломы. Так как ночи стали холодные, даже с заморозками, а одеяла у нас отобрали, пришлось изобретать какой-либо утеплитель. Под руками, кроме соломы, ничего нет. Принялись за вязку матов из соломы. Работа эта шла настолько успешно, что маты явились у нас заменителями матрасов. Во всяком случае, маты сыграли свою положительную роль. И если в холодную ночь мы укрывались матами с головой, то под ними не было душно…

С виду наш сарай очень даже неказистый. Но к нему протоптана ополченческая тропа. С раннего утра к нам идут старики из окопов. Некоторые согбенные, с палочками, страдающие радикулитом. Нам даже стыдно перед жителями деревни. С такими вояками разве можно даже мечтать о победе?!

С жителями у нас установились очень хорошие, милые отношения. В первый же день нашего прихода в деревню я увидел на крылечке соседнего дома девочку с рукой, завязанной тряпкой. Подошёл. Узнал в чём дело, сделал компресс, потом перевязку, и гнойное воспаление остановилось. Вся деревня с благодарностью смотрела на санвзвод. Доходило до курьёзов, но об этом после.

В горячей бане мы не были почти два месяца. Белье сменяли не систематически. Стирали бельё в походе в холодной воде, чаще без мыла, за отсутствием такового. Потели, пылились в дороге, и неудивительно, что у нас вспышкой развился педикулёз. Вошебойки не было. Мобилизовали в деревне утюги. Горячими утюгами утюжили завшивленное бельё, гимнастёрки, рейтузы. Но это мало помогало, а если и улучшало положение, то только на короткое время.

Нависла угроза развития эпидемии. Принялись создавать вошебойку. Вырыли в земле глубокий котлован. Покрыли плотно крышей. Заделали все щели. Внутри поставили чугунную печку. Затопили. Термометра не было. Когда вошебойка наполнилась горячим воздухом – развесили бельё. Но нас постигла неудача. Регулировать температуру не могли. Бельё частенько подпаливалось, а иногда и подгорало. Пришлось изобретение признать неудавшимся.

В эту тяжелую минуту выручило население. Крестьянки разобрали по домам бельё и зараженную одежду и всё это проваривали в крепком щёлоке из древесной золы. Щёлок спасал нас от паразитов.

Полковой врач Кланг[37]37
  Кланг Глафира Антоновна (1889–?). Муж – Курилов Леонид Иванович. Дочь – Марина Леонидовна Курилова-Нестеренко; https://13dno.ru/seach_view/card_view.php?idll=2357


[Закрыть] проявила спасительное беспокойство. Энергичная, преданная и свято выполняющая долг советского врача, как и полагается члену партии, она организовала и провела с нашей помощью массовые профилактические прививки. И, пожалуй, только благодаря прививкам у нас не было случаев эпидемий.

Немалую роль в сохранении здоровья играло и хорошее питание. Ближние леса окрестностей деревни Еськово изобиловали самыми лучшими грибами – белыми, подберёзовиками. В этом году было грибов особенно много. «К войне», – так объясняли необычный урожай грибов старики.

Вёдрами приносили товарищи грибы из лесу и вёдрами же мы варили их, и с большим аппетитом «в охотку» ели. А повар Андрюша ввёл грибы в рацион питания, разнообразя ими первые блюда.

Были у нас и очень тяжелые случаи. В батальоне оказался урологический больной. У него задержание мочи. Катетера нет. Больной страдает. Пришлось везти больного в санитарную часть полка, к товарищу Кланг, за 7 километров. Но нет санитарной машины. Пришлось везти больного на грузовике, с тяжелыми испытаниями для больного.

По дороге не раз останавливались. От тряски по просёлочной дороге страдания достигали предела терпения. Однако и у Кланг не нашлось подходящего катетера. С мучениями применили катетер большего диаметра. Больного направили дальше, в медсанбат, километров за 20. Этот случай с особой остротой показал, как рискованно держать на фронте стариков.

В рядах Красной Армии

Наш батальон получил большое пополнение людьми, призванными в Красную Армию. Вместе с этим наша ополченческая часть окончила своё бытие. Батальон стал красноармейским. Ополченцам старше 50 лет выписали путёвки домой, и батальон избавился от излишней обузы.

Вызвали и меня в штаб батальона.

– Получай путёвку домой, товарищ Лебедев, – сказал комбат, протягивая мне небольшой листок бумаги: путёвку в Москву.

– За что вы меня, товарищ комбат, обижаете? Разве я за путёвкой домой пошёл в народное ополчение?! Я хочу видеть Берлин, Потсдам, Сан-Суси[38]38
  Сан-Суси́ – дворец Фридриха Великого в восточной части одноимённого парка в Потсдаме в Германии.


[Закрыть]. Путёвку на Берлин – давайте, возьму…

Комбат тепло и дружески пожал мне руку и порвал путёвку домой.

Батальон разбился на пять рот. Роты разместились в окрестных лесистых местах. В каждой роте создали санитарную ячейку из 3–5 человек. Санвзводу стало легче.

Капустина назначили завхозом батальона. Хозяйство у нас стало теперь большое.

Наконец, созвано партийное собрание. Оно происходило на лужайке, под открытым небом. Проводил собрание товарищ из Политотдела полка. Секретарём партийной организации нам рекомендовали юного товарища, новичка, со стажем пребывания в партии с 1939 г. Нас с Капустиным оставили в стороне, как подвергавшихся репрессии, и рекомендовали наравне с другими членами партии учиться у юного товарища, который в дальнейшем, в очень трудные для батальона минуты, дезертировал из батальона.

Мы с Петром Ивановичем ясно осознавали ошибку Политотдела. Тяжело переживали её. Страдали за плохое состояние партийной работы. Кроме того, товарищи, знавшие наш партийный стаж, стали с подозрением посматривать на нас, не зная, в чём дело. Нам же было строго запрещено говорить о репрессиях.

Партийная работа не клеилась. Авангардная роль коммунистов сведена на нет, что тяжело отзывалось на всём, в первую очередь на дисциплине, как первооснове армии.

В свободные часы люди санвзвода проходили практику. Особенно трудным делом оказался вынос раненого на носилках из окопа, вынос раненого на шинели волоком, на себе и тому подобное.

Со слезами на глазах пришла однажды в санвзвод одна крестьянка, хорошо помогавшая нам в стирке белья. Она просила нас:

– Товарищи, помогите. Я знаю, что вы не скотские доктора, но что же мне делать? Всё моё хозяйство – поросёнок Васька. Он заболел. Худеет с каждым божьим днём. Подохнет. Прирезать жалко. Помогите…

Обещали помочь. Пошли с товарищем вдвоём посмотреть на Ваську. Действительно, положение его было очень тяжёлое. Коновал-знахарь оскопил поросёнка, по-видимому, породистого, и заразил его. У Васьки сильное гнойное воспаление.

Что делать? Применили перекись водорода, марганцовку. Кое-как с большим трудом перевязали ранения. Ежедневно посещали Ваську, промывали гноящуюся рану, перевязывали. Васька заметно поправлялся. Через неделю заражение было ликвидировано.

Но для меня дело с Васькой окончилось не совсем хорошо.

Хозяйка, когда я однажды проходил мимо, зазвала меня к себе и предложила целую тарелку яиц. Я отказался категорически. Разъяснил, что мы сыты, всем обеспечены. Нужды не терпим. Однако я не убедил добрую женщину. Она решила, что я не беру яиц потому, что она мало их дала. И с тех пор милая наивная душа избегала меня и при моём появлении неизменно покидала крылечко.

12 сентября 1941 г. я писал домой:

«…С моральной стороны здесь чувствуешь себя превосходно. Раз пришёл сюда для того, чтобы даже жизнь отдать в защиту Родины, и при этом абсолютно добровольно, то сам на себя смотришь с уважением и скучными и жалкими кажутся люди, для которых физические условия существования выше моральных. Вот я пишу вам это письмо в сарае, кое-как утеплённом нами. Кругом солома. Соломенные маты-одеяла. Товарищи, жующие чёрный хлеб. Открытые настежь ворота. Самочувствие такое, что сарай не променяю на любой дворец. И ночной холод и даже бывшие уже три заморозка, – всё это легко переносится, так как моральное равновесие – самое главнейшее условие для счастья человека. Ваша жизнь в свою очередь способствует моему моральному равновесию. Вы каждому можете спокойно смотреть в глаза: «наш старик на фронте, добровольцем». По моим годам я могу в любой момент уйти отсюда домой. Но я этого не делаю и не сделаю. Тут всё просто: люблю свой народ, свою Родину, язык моих предков, свою природу. Люблю весь исторический путь, пройденный моим народом. Вижу, что он сейчас подымается на новую высоту культуры, хозяйства, гражданственности и что я являюсь своему народу и Родине активным пособником в этом. И разве не счастье – для этого жить и даже умереть? Радужные мечты о будущем вливают новое желание жить, бороться, драться, чтобы приблизить это желанное время. Ну, а если не увидимся – я умру спокойно, зная, что вы с гордостью сможете говорить: он умер героем за свой народ, защищая Родину.

Нравится мне и наша кочевая вольная жизнь, дежурства ночью, встреча восхода солнца, троекратное пенье петухов, рассветы, вечера, ночи, даже сегодняшний заморозок – всё любо мне.

Много, уйма передумано за эти долгие ночи и дни. Моя горячая любовь к моему великому русскому народу, его песням и сказкам, его страданиям в прошлом, вера в будущее, а вместе с тем и в твоё будущее, сын мой, всё это сосредоточивает мысль не на том, чтобы уйти от боя. А наоборот, тянет и толкает вперёд, подсказывает мысль, что чем скорее разгромим врага, тем скорее придёт это желанное лучшее. У нас столько простора, который по воле человека может расцвесть садами.

На днях я пережил испытание моей физической крепости. Ехал на повозке, правил конём. Конь развожжался, потянул налево, на кочкарник. Ехал я лихо, Ноги свесил. Налетел на кочку. Нога на кочку попала, а на ногу телега. Ногу завернуло. Коня осадил. В глазах потемнело. Докторша подбежала ко мне. Схватилась за ногу…

Вот прошло два дня. Я ездил сегодня за 2–3 километра, искал хорошую воду для батальона. Обратно попробовал идти пешком и дошёл прекрасно – нога добротная, хорошая…

У нас «багрец» осеннего наряда. На липе в деревне появилась золотая прядь листвы. Ночью на дежурстве от осеннего аромата сердце замирает.

На нашем фронте началось большое оживление. Надо ждать передислокации к переднему краю…»

И действительно, прошло дня два после того, как я написал это письмо, комбат и начальник штаба верхами на конях отправились куда-то. Это верный признак того, что мы накануне передислокации.

Комбат в дорогу взял автомат, впервые появившийся у него здесь. Как на заморскую диковинку смотрели мы на автомат. Завидовали комбату и одновременно радовались за него, потому что любили искренне его, верили в него, в его честность и патриотизм.