Текст книги "Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945"

Автор книги: Георгий Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Санитарный взвод образовался несколько позже. А пехотинцы обзавелись для занятий трехлинейной винтовкой; пулемётная рота получила в штабе какой-то старый пулемёт системы «Кольт», и у нас, после разбивки на «роты», пошла учёба, главным образом на открытом воздухе, чаще – в прохладной тени кронистых дубов.

Пехотинцы практиковались в построении, в шагистике, в пластунском ползании по земле – это не очень удавалось, особенно старикам – в разборке и сборке винтовки, в чистке и смазке её частей. Боевых патронов не было.

Пулемётчики дни проводили за разборкой, чисткой и смазкой пулемёта. Он блестел. Инструктаж и обучение велись теми, кто был опытнее, или «бывалыми солдатами».

Миномёта у нас не было. Но был командир миномётной роты товарищ Клейман[20]20
  Клейман (Кляйман) Израиль Львович (1906–1941), бывший директор павильона «Воронеж – Курск – Тамбов» ВСХВ. Жена – Глезер Анна Львовна. 67 лет (!) числился пропавшим без вести. Найден поисковиками в районе деревни Пекарёво и опознан по медали «За трудовое отличие». Похоронен в братской могиле на Богородицком поле.
  Из воспоминаний Михайлова И. Г., заведующего филиалом «Богородицкое поле» музея-заповедника «Хмелита» с 2011 по 2022 г.: В июле 2007 г. поисковым отрядом Центра «Долг» в районе автодороги Вязьма – Хмелита, недалеко от остановки Всеволодкино, была обнаружена яма с останками трёх бойцов. Медальонов или других именных вещей обнаружено не было, кроме медали «За трудовое отличие» № 5290. В октябре 2007 г. останки этих трех бойцов были торжественно перезахоронены на мемориале «Богородицкое поле». В 2012 г. в Президентском архиве, в фонде Верховного Совета СССР, С. И. Садовников, поисковик, главный редактор журнала «Военная археология» обнаружил наградной лист к медали «За трудовое отличие» № 5290. Медаль была вручена 27.12.1939 г. Кляйману Израилю Львовичу. В июле 1941 г. Кляйман И. Л. записался добровольцем в 13ДНО и числился пропавшим без вести с октября 1941 г. Со слов внуков, жена Кляймана Глезер Анна Львовна ждала его до последнего часа своей жизни. Внуки решили оставить медаль в музее «Богородицкое поле». Сестра – Кляйман Сарра Львовна, 1903, г. Оренбург, капитан, ЭГ1036 и 1441; орден Отечественной войны II степени (06.04.1985); https://13dno.ru/seach_view/card_view.php?idll=297


[Закрыть].

Я ждал, когда будет организован Санитарный взвод. Для организации Санитарного взвода необходим был врач или, по крайней мере, фельдшер. Ни того ни другого среди нас не было. Мы же были богаты агрономическими силами. Врач должен прийти откуда-то со стороны. Его пришлёт штаб.

Между тем надобность в Санитарном взводе чувствовалась всё острее. Конечно, не для оказания помощи раненым. Раненых ещё не было. Но то кто-либо повредит руку при обращении со стариком «кольтом», то вдруг выявится, что у товарища начинается сердцебиение от длительного пребывания на солнце; то от лежания на влажной земле обострился радикулит; то у одного товарища даёт себя знать паховая грыжа. Видимо, некоторые товарищи, записываясь в Народное ополчение, не учли своих физических возможностей. А в штабе, в дни особо высокого духа, при регистрации добровольцев медицинского освидетельствования не производили. Да, пожалуй, такое освидетельствование на годность многих стариков оскорбило бы до глубины души. Потому что каждый горел желанием отдать свои, пусть даже малые последние силы, на защиту Родины. Если и не боец, то, во всяком случае, до поры до времени может заменить молодого солдата где-нибудь у дверей цехгауза, на окарауливании.

Амбулаторией выставки мы пользовались неохотно. Да, санвзвод необходим.

Так шёл день за днём. Мы научились обезвреживать фугаски. Натаскали в помещения и вне их вёдра с песком. Установили ночные дежурства.

Жизнь на Выставке окончательно замерла.

По годам я уже десять лет как снят с (воинского. – В.Л.) учёта, имея аттестацию старшего командного политического состава. Я мог бы сейчас вести партийную работу среди ополченцев. Но, во-первых, партийная организация ополченцев не оформлена и нет признаков её организации. Она была создана лишь в сентябре 1941 г. перед самым нашим выступлением на защиту Днепровских рубежей. Во-вторых, из выставочных работников, подвергавшихся репрессии, я был один в ополчении. При оформлении партийной организации я почувствовал, что я ещё не полноправный, как бы неполноценный член партии, но об этом в своём месте.

Беда наша в том, что при отсутствии оформленной партийной организации коммунисты были лишены возможности осуществлять свою авангардную роль. Они растворялись и терялись в общей массе ополчения. С партийцами не велось никакой работы. Мы были предоставлены каждый сам себе.

Но ведь так продолжаться не могло. Враг напирал и продвигался в смоленском направлении.

Скоро пришёл и наш черёд включиться в защиту Родины.

На казарменное положение

5 июля 1941 г., в памятный день, когда капитан Н. Гастелло[21]21
  Гастелло Николай Францевич (1907–1941), офицер Красной Армии, герой ВОВ. На 4-й день ВОВ совершил «огненный таран» – направил горящую машину на вражескую механизированную колонну. Все члены экипажа погибли. Экипаж Гастелло был интернациональным: Бурденюк – украинец, Калинин – ненец, Скоробогатый – русский, сам Гастелло – белорус.


[Закрыть] открыл счёт героических подвигов во имя защиты Родины, мы получили приказ о переходе на казарменное положение.

Приказ был неожиданным и порядком взволновал нас, как явный признак того, что наступают какие-то решающие дни.

Отправляясь в казарму – школу № 287[22]22
  Сейчас это школа № 1539. Адрес: Москва, ул. Маломосковская, 7.


[Закрыть] на Ярославском шоссе, я, как и большинство из Народного ополчения, надел что попроще, обул старые ботинки, в расчете на то, что всё равно гражданскую одежду придётся снять. Прихватил летнее пальто, летнее одеяло, кусок мыла, полотенце. Получился небольшой сверток.

Сопровождать меня в казарму поехали на трамвае жена Ольга Ивановна[23]23
  Лебедева Ольга Ивановна (девичья фамилия Нагайн). Родилась в Риге (1896–1972). Работала в системе Моссовета. Похоронена на Введенском кладбище в Москве.


[Закрыть] и сын Юрий[24]24
  См. сноску 7.


[Закрыть]. За 10 минут до назначенного срока – 18 часов – мы были около школы. С лёгким сердцем попрощались у калитки школы, не думая, что это прощанье почти на пять долгих лет.

При прощанье поцеловал сына, а жене пожал руку, в надежде увидеть её завтра-послезавтра. Однако моё поведение обидело жену, и она запротестовала:

– А мне поцелуй?

– Поцелуемся, когда будем действительно прощаться… Мы же тут, в Москве…

Жена обещала послезавтра навестить меня и принести пирожков.

В казарме мне предстояло самоопределиться и избрать как бы род войск. И так как я когда-то, а именно в 1900 г., будучи 14-летним юнцом, изгнанным за безбожие из Липецкого духовного училища, начинал свою жизненную карьеру мальчиком в аптеке, но по теперешним годам не отличался особой маневренностью, то и попал в санитарный взвод.

Командовал им Александр Карлович Крук[25]25
  Крук Александр Карлович (1899–1941) – ведется поиск, подключайтесь! https://goo.su/7MMUmoX Киноработник, имеющий незаконченное высшее медицинское образование. Декан операторского факультета ВГИК, погиб на фронте, в окружении под Вязьмой. Музей ЦСДФ. https://goo.su/25yif. https://13dno.ru/seach_view/card_view.php?idll=36. https://goo.su/CD5BTri


[Закрыть].

Взвод состоял из 6 человек. Товарищ Крук и товарищи по санвзводу очень обрадовались моему появлению, так как в санвзводе, кроме меня и Крука, не было никого, знакомого с медициной и фармацией. Взвод комплектовался больше с установкой на санитара-носильщика. Никто из нас тогда не предполагал, что взводу предстоят жестокие испытания.

В казарме я устроился на втором ярусе свежесколоченных нар топорной работы. Разостлал одеяльце. В изголовье положил пальто и полотенце и блаженно растянулся, отдыхая от стольких пережитых волнений: прощанье с друзьями, близкими, со скоропалительной передачей служебных дел.

Казарма волновалась. Ополченцев, оказавшихся сейчас на казарменном положении, больше всего сейчас волновал вопрос: каково назначение нашего ополчения и какая задача будет поставлена перед нами?

Не было никакой ясности в этом главном вопросе. Никто из нас не мог ответить на него с определенностью. Мы все хотели бы послушать хотя бы два доклада, к примеру, на такие темы: о народном ополчении на защите Родины в прежние времена и цель и задачи нашего Народного ополчения. Однако таких бесед с нами не проводили, и мы «плавая» в этом коренном вопросе, строили всевозможные планы, теории и варианты. Прибегали к домыслам, осмысливали обстоятельства в силу своего разумения.

Потому и волновалась казарма. Потому и я, едва переступив порог казармы и едва обосновавшись на нарах, стал участником своеобразной дискуссии, которую можно разделить на два главных положения.

Сторонники одного, учитывая возрастной состав ополченцев и их военную подготовку в условиях современной военной техники, утверждали, что наше народное ополчение создаётся для малых дел: несения караульной службы – для охраны мостов, складов, железных дорог и т. п., а также для санитарного обслуживания раненых.

А противники «малых дел» считали, что сторонники такого положения явно принижают роль и задачи Народного ополчения.

– Позвольте, – горячо говорили они, – вспомните Нижегородское Народное ополчение XVII века. Кузьма Минин[26]26
  Минин Козьма (вторая половина XVI века – 1616 г.) – выдающийся русский национальный герой, организатор Земского народного ополчения против литовско-польской и шведской интервенции в 1611–1612 гг.


[Закрыть], простой посадский человек, вместе с военным руководителем Народного ополчения Пожарским[27]27
  Пожарский Дмитрий Михайлович (1577–1642) – князь, выдающийся русский национальный герой, организатор Земского народного ополчения против литовско-польской и шведской интервенции в 1611–1612 гг.


[Закрыть] обессмертили в веках своё имя и заслужили великое признание потомства. Конечно, не потому, что созданное ими Народное ополчение охраняло мосты, склады, носило раненых…

– Вот видишь, – отвечали на это другие, – мы не историки и нам никто не объяснял этого.

А сторонники «больших дел» продолжали развивать свою теорию:

– Созданное в 1611 г. русским народом Народное ополчение ставило перед собой задачу большого исторического и военного значения – освобождение Москвы, столицы России, от польско-шведских интервентов. Именно эта благородная и возвышенная патриотическая идея легко овладевала умам и чувствами людей и привлекла в Народное ополчение около 100 тысяч человек, для того времени – огромную армию. Причем вся грандиозная работа по формированию и обучению военному искусству, по обеспечению снаряжением, вооружением, денежными и материальными средствами – всё осуществляло само Народное ополчение, поскольку центральная государственная власть была парализована…

Очень внимательно слушали товарищи такие исторические толкования.

– И именно великая идея освобождения Москвы, овладев массами, сделала то, что Народное ополчение уже в августе 1612 г. в кровопролитных боях разгромила армию гетмана Хоткевича[28]28
  Хоткевич – Ходкевич Ян Кароль (1560–1621), гетман Литовский. Командовал войсками Речи Посполитой в ходе конфликта между Москвой и Варшавой (1611–1612, 1617–1618).


[Закрыть], приступом взяла Китай-город и изгнала из Кремля интервентов.

– Но разве можем мы рассчитывать, что пред нашим народным ополчением будет поставлена какая-либо большая задача? И будет ли она посильна нам, – возражали сторонники «малых дел».

Сторонники «больших дел» не сдавались:

– Наш людской состав на сегодня ещё ничего не говорит. В Нижегородское ополчение вливались даже угнетенные народности России – чуваши, мордва, татары…

Чем энергичнее развивали свою теорию сторонники «больших дел», тем больше теряли они под ногами почву. По их теории выходило, что наряду с Красной Армией должна существовать ещё другая, ополченческая армия, дублирующая в современных условиях Красную Армию в деле снабжения, вооружения и т. п.

И понемногу стало выкристаллизовываться третье мнение, наиболее реалистическое, как показалось мне: Народное ополчение должно играть лишь подсобную, служебную роль Красной Армии: вести работу в тылу врага, создавать партизанские отряды, совершать диверсионные мероприятия, «жалить» врага неожиданными налётами и т. п.

Дискуссия неожиданно была прервана командой:

– Выходи во двор с вещами!..

В поход!

Когда я, взволнованный неожиданным и таинственным оборотом событий, вышел в небольшой двор, настороженно ожидая причину нашего подъема, глазам моим представилась незабываемая картина.

Добровольцы-ополченцы: разных возрастов, кто в шляпе, кто в кепке, а кто в фуражке; чаще без пальто, в тёмных, синих, серых костюмах; на ногах в сапогах, ботинках, полуботинках, даже в брезентовых, даже в белых; с узелками, как и я, реже с вещевыми мешками или чемоданчиками.

Команды на построение ещё не было, и поэтому товарищи сновали по двору одиночками и группами, и у всех один вопрос: что нас ждёт?

Кто говорит, что прибывает большой эшелон раненых, и мы пойдём на разгрузку. Другие, что нас поведут окарауливать какие-либо важные военные объекты. Третьи высказывали предположение, что нас поведут на короткий маршрут для тренировки. Последнее предположение казалось наиболее вероятным, так как у нас не было налажено продовольствие, мы не обмундированы, совершенно безоружны и показатель нашей боеспособности пока равен нулю.

Смеркалось. Раздаётся команда:

– Построиться!

А когда мы, всё ещё с шутками и разговорами, построились, последовала новая команда:

– По порядку номеров рассчитайсь!

Эта команда оказалась нам непосильной. Пришлось расчет произвести пять раз, прежде чем достигли положительного результата. В наших рядах многие впервые оказались в строю.

В 23.20 раздалась решительная команда:

– Смирно!.. Шагом марш!..

Строем вышли на Ярославское шоссе. Куда пойдём? Направо? Налево? Повернули направо, к центру. С нами уже командир батальона. Вскоре нас нагнал товарищ, отставший от санвзвода. Оказалось, что он бегал в школу, чтобы взять школьную санитарную сумку, так как у нас в санвзводе не было никакого медико-санитарного имущества.

Сумка была взята скорее для «оформления» санвзвода, чем в расчете на её содержимое. Кое-кто начал выражать неудовольствие: «Неудобно брать школьное имущество без спроса». Но под конец смирились, в полной надежде на то, что по возвращении с марша мы вернём сумку, а красный крест на сумке является красноречивым признаком санвзвода. Сумка была вручена мне, и я с ней не расставался уже до самого боя 9 октября 1941 г. в дер. Обухово, километрах в 18 от Вязьмы, когда школьная санитарная сумка на моём плече уступила место винтовке.

Пока мы шли по Ярославскому шоссе, мы ежеминутно ждали команды «кругом», так как не допускали мысли, что нас выведут на садовую улицу в такой сугубо гражданской и малоубедительной экипировке.

Вот уже мост перед Рижским вокзалом. Величественный и капитальный вид моста вносит оживление в наши ряды. Мы восторгаемся им. Добрым словом поминаем Н. А. Булганина, который в бытность свою председателем Моссовета создал этот мост.

…Шли мы налегке, без мешков или чемоданов, в лучшем случае со свертками, узелками, пакетиками. И думки – мысли наши были такими же лёгкими, безоблачными. В вечерних сумерках этого дня нам не мерещились ни страхи, ни какие-либо испытания. И не потому такое настроение, что в бой безоружных не пускают, что в таком разнопёром, сугубо штатском одеянии в широкий свет выпустить нас нельзя. Нет. Глубокая вера в партию Ленина – Сталина, в её мудрость, что почём зря даже волос с головы нашей не спадёт, создавала тихое, мирное настроение. Такие мысли я читаю на лицах товарищей. Такое выражение у моего соседа слева – Дмитрия Ивановича Подлинева[29]29
  Подлинев Дмитрий Иванович – агроном с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (ВСХВ, предшественник ВДНХ). Ведется поиск, подключайтесь! http://13dno.ru/seach_view/card_view.php?idll=371


[Закрыть], агронома-растениевода. Беспартийного. На лице его нет и тени тревоги. Своими свободными руками он мерно размахивает в такт марша. Он не вглядывается вдаль, как это бывает у людей, ожидающих впереди чего-то необычного. И только тогда, когда в его ревматических ногах почувствовалась усталость, он кинул в мою сторону:

– Хорошая тренировка! Но дальше Рижского вокзала, наверное, не пойдём…

Слушаю Дмитрия Ивановича и думаю: у нас не было ещё таких острых переживаний, в которых любое физическое страдание – голод, холод, боль бесследно подавляются, перестают чувствоваться…

Так безмятежно, как беззаботно течёт и журчит ручеёк, чтобы потом включиться в бурное мощное течение реки с излучинами, порогами, шагали наши нестройные ряды вдоль Ярославского шоссе, с каждым шагом приближаясь к началу 1-й Мещанской улицы, Ржевскому вокзалу.

Шла масса людей с высоким патриотическим наименованием – Народное ополчение – ещё не осознавшая себя до конца, ещё не пробудилось в массе в полной мере чувство ответственности перед Родиной, сопряженное с героизмом и самопожертвованием.

Нам ещё казалось всё таким естественным. И то, что мы идём в неизвестном направлении и с не известным нам заданием, и то, что улицы с каждой минутой становятся всё более безлюдными, и то, что трамваи, автобусы, троллейбусы теперь почти пустые, заканчивают свои рейсы и спешат в парки, торопливыми звонками и сиренами возвещая о своём разбеге.

Однако чем дальше, тем всё больше осложнялась обстановка и будила в нас новые, дотоле дремавшие переживания. Как молодые ростки, только что выглянувшие из-под земли, у нас просыпались новые чувства и согревали нас особой теплотой.

Это произошло после того, как мы свернули с Ярославского шоссе и пошли по Трифоновской улице за Ржевским вокзалом. К этому времени улица была уже совершенно безлюдна, и только дворники в белых фартуках несли свою ночную вахту под сводами тёмных притихших подворотен. И это безлюдье на улице, и эта тишина, и будто покинутые людьми дома без единого огонька в окнах пробудили в нас новое чувство. Ещё вчера, оставаясь дома, мы спали в привычной домашней обстановке. А вот сегодня, добровольно, движимые велением сердца, мы в рядах Народного ополчения, бодрствуем. Чтобы другие могли спокойно спать, идём вперед, и не известно, когда и где кончится наш путь. Значит, мы уже не обыватели. Значит, мирному гражданскому бытию конец.

Наступил и для нас в какой-то форме первый день активного участия в Великой битве по защите Отечества и его государственности. Мы уже получили какое-то ответственное задание, наш людской поток вливается в бурный поток событий со взрывами бомб, с пушечной канонадой, с атаками, наступлениями и отступлениями, с неминуемыми жертвами людьми.

Так просыпалось и определялось сознание того, что мы защитники Родины, добровольно взявшие на себя в своей роли ответственность за судьбы советского народа. И это большое чувство заслонило собой те физические нескладицы, которые до того нет-нет, да и напоминали о себе. И если бы в эти минуты нам раздали винтовки, думаю, что каждый из нас, ополченцев, непременно с поцелуем ло́жа принял бы её и дал бы клятву не выпускать винтовку из рук до той счастливой поры, когда на Советской земле не останется ни одного гитлеровского солдата.

Мы не знали тогда, что не пройдет и ста дней, как наша верность Родине будет подвергнута жестоким испытаниям. И что немногие из нас вернутся с поля…

– Видишь, – говорит мой друг-товарищ Клейман, бывший директор павильона «Воронеж-Курск-Тамбов», – дело-то, видимо, серьёзное. И в нашем участии надобность подошла. Значит, надо подтянуться. Это уже не ямы-щели копать, да с покалеченным стариком-кольтом возиться…

Наши ряды оживают тихим говорком. Ясно, что не школа-казарма ждёт нас впереди. Мы не просто на тренировочном марше. Надо готовиться к встрече с большими событиями. Незаметно для нас самих, без команды и понукания, мы ускоряем шаг, ноги крепче ступают на булыжную мостовую Трифоновской улицы.

Идём и идём… Но вот вдали замаячил Савёловский вокзал. Будем погружаться в вагоны?! Куда же это нас направляют?!

Но нет. И Савёловский вокзал остаётся позади. Идём в сторону Белорусского вокзала. Силуэт вокзала подсказал нам многое. Значит, нас ждут смоленские рубежи, от которых, мы хорошо это понимаем, для врага прямая столбовая дорога на Москву… Ряды наши при приближении к Белорусскому вокзалу на какое-то мгновение притихли, замедлились шаги в раздумье, а потом, как частый вешний дождик по листве, зашуршал, ожил разговор в наших рядах. Казалось, всё ясно…

Но нет. Едва ступив на площадь вокзала, передние ряды наши слышат негромкую команду:

– Полуоборот направо! Левое плечо вперёд! Шагом марш!

– Мать честная, – восклицает Подлинев, – если не смоленское направление, то куда же?

– Куда? На Ленинградское шоссе, а с Ленинградского на Ярославское и в казарму, – разочарованно говорит кто-то позади меня.

– Говоришь, в казарму? Ты что, забыл там старые башмаки?!

Минутное разочарование погасила своей дивной красотой развернувшаяся перед нами панорама.

Наш отряд втянулся в чудесную, в беспредельную даль Ленинградского шоссе-аллеи, которая в эти напряженные дни и в эти уже предрассветные часы представилась нам в незабываемом очаровании, давшем неиссякаемую зарядку безграничной преданности Родине и неутомимо лютой ненависти к врагу, нарушившему нашу мирную жизнь.

Мы вступили точно в царство какого-то доброжелательного волшебника. Полное и абсолютное безлюдье и тишина. Стрелой выструнилось шоссе и пропадает где-то в предрассветной мгле. В полумраке кажутся завороженными стройные ряды лип. Воздух напоен ароматом их медоносных цветов. Гигантскими кажутся деревья старого Петровского парка, силуэты зданий, строений…

Шагаем по этому сказочно красивому в предрассветных сумерках волшебному парку. Впереди ему не видно конца, а если оглянешься – замкнулся парк и позади. А вот направо от нас и самый дворец волшебника – чудесное, сказочное творение петровских времён.

В сумраке дунул предрассветный ветерок, эстафетой понёсся по рядам стройных лип. Зашептала листва. О чём? О том, что идут защитники Отечества? Возможно. С ветерком сильнее потянуло медвяным ароматом, таким крепким, таким сладким, как напутствие, как незабываемый высеченный в сердце наказ: не щадя самой жизни своей, грудью защищать эту московскую красоту, не отдать её на поруганье поганым, как не отдали её, ещё младенческую, наши отцы, деды и прадеды… Чтобы не топтала нога фашистских полчищ Ленинградское шоссе.

Торжественное клятвенное молчание воцарилось в наших рядах. Молчали, потому что слушали лепет листвы. Вслушивались в слова неведомой эстафеты. Полные лёгкие набирали медового благоуханья, чтобы его хватило на весь, быть может долгий, путь-дороженьку, контуры которого ещё ни в какой мере не были очерчены историей.

Сейчас мы молчим. Но когда вернёмся с победой, тишину этой волшебной сказки разорвут победные клики фанфар и труб, и первым подарком будет долгий горячий поцелуй любимой…

…Очарование, подобное сну, прервала команда:

– Слушай мою команду! Стой… Вольно… Привал и отдых 30 минут…

Как же мы были рады, когда нас, порядком утомлённых дорогой, остановили на отдых около стадиона Динамо. Устало раскинулись на земле, кто как. Кто закусывал. Кто уже всхрапывал. А я с немотивированной грустью смотрел вдоль пустынного шоссе в сторону улицы Горького[30]30
  Горький М. – один из самых известных российских и советских писателей (1868–1936). Настоящее имя Пешков Алексей Максимович. Автор поддерживал с ним дружеские отношения. Нынешняя улица Тверская с 1932 по 1990 г. носила имя Горького. Автор жил в Б. Гнездниковском пер., д. 10, кв. 615.


[Закрыть], мысленно посылая добрые пожелания родным и друзьям.

Брезжил рассвет, когда нас подняли, построили и повели дальше, в сторону посёлка Сокол. У нас не оставалось сомнений в том, что после Сокола свернём на Ленинградское шоссе. Надо признаться, что эта смутная надежда повернуть именно на Ленинградское шоссе, как будто на какой-то спасительный маршрут, отводящий нас в сторону от опасности, вызвала приток новых сил и даже, как мне, быть может, показалось, ряды ополченцев взбодрились, крепче печатали шаг, кроме двух-трёх, успевших набить мозоли на ногах и потому хромавших. Они отошли в сторонку и остались сидеть в канаве, отставши от нас. На это никто не обратил внимания.

Но вот и Сокол. Вот и развилок дорог: направо Ленинградское шоссе, налево Волоколамское. Потом на Волоколамском шоссе мы были окончательно сбиты с толку. Куда держим путь? В Волоколамск? В Новый Иерусалим? Возможно, в Покровском-Стрешневе посадят в эшелон?

Идти становится всё труднее. Дают себя знать и возраст, и состояние здоровья, и обувь, и отсутствие тренировки и бессонная на марше ночь. Количество отстающих заметно увеличивается. Ноги отяжелели. Глаза слипаются. Томит жажда. К счастью, встречная попутная колонка водопровода расстроила наши ряды и позволила утолить жажду.

Но что это? Вдруг после какого-то поворота глазам нашей передовой колонны открылось совершенно неожиданное зрелище.

Вдали мы прежде всего увидели красные знамёна, отливающие на солнце золотыми кистями и буквами. Много знамён. Далее наше внимание привлекла масса людей, расположившихся по сторонам нашего пути и, видимо, поджидавшая нас. Шёпот удивления пробежал по нашей колонне, и, сгорая от нетерпения узнать, в чём дело, мы непроизвольно ускорили шаг.

Было часов восемь утра, когда мы поравнялись с этой красочной живой заставой. Видим Красное знамя Щербаковского (Ростокинского) районного комитета партии, парторга ЦК ВКП(б) на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке (ВСХВ) товарища Тарасова, военных, штатских. Остановка. Они приветствуют нас. Слышим короткое напутственное слово, обращенное к нам. Что касается меня, то я не разобрал ни одного слова.

На приветствие отвечаем отданием воинской чести. Занятно было смотреть, как один наш товарищ, в белых брезентовых туфлях и шляпе, отдаёт честь…

Так Москва проводила и благословила нас на ратные подвиги.

Двигаемся вперед, смущенные происходящим, нашим маршрутом, да и грузовыми машинами, при́данными здесь нашему отряду. Значит, дело не шуточное!

Станция Покровско-Стрешнево позади. Следовательно, предположение об эшелонировании отряда отпало. Идём в направлении Тушина. Нас, давно не бывавших в этом районе, поражает и радует грандиозность гидротехнических сооружений. Есть что защищать!

Однако чем ближе подходим к Тушину, тем больше отстающих товарищей с больным сердцем, хромающих от натёртых на ногах мозолей. Такие товарищи отходят в сторону и садятся на землю. Командование отряжает грузовик подбирать и подвозить отстающих.

Но вот и Тушино. Новый развилок. Основная магистраль ведёт на Нахабино, а вправо отходит булыжное шоссе на Пятницу. Нас направляют на Пятницкое шоссе. Вскоре после поворота объявляется привал. Мы на марше 10–11 часов. Солнце поднялось высоко. Вероятно, около 11 часов. Остро дают себя чувствовать жажда и голод. У кого было, доедались последние крохи небольших продовольственных запасов. У меня, да и у многих товарищей, не было ни куска хлеба. Воды нет. До Москвы-реки далеко, хотя она манит нас своей серебристой гладью.

В довершение наших трудностей оказалось, что некоторые старики-добровольцы страдают сердечными болезнями. То и дело слышались восклицания:

– Санвзвод, требуется помощь!

И тут только, в таких крайних обстоятельствах, мы решили открыть школьную санитарную сумку, которая до сих пор считалась неприкосновенной. В музей бы её Великой Отечественной войны!

Открыли сумку. Содержание её оказалось относительно бедным, но при нашей бедности – сказочным богатством. Тут были: три марлевых бинта, полкилограмма ваты, 25 граммов настойки йода, по пузырьку ландышевых и валериановых капель, граммов 10 марганцево-кислого калия, максимальный термометр, мензурка. Всё же есть чем оказать помощь сердечникам. Ландышевые и валериановые капли выручают нас. Санвзвод ведёт работу, чем мы очень гордимся.

Привал непродолжителен. Ясно, что всё нараставшую жажду утолить нет возможности. Во рту совершенная сухость.

С трудом, напрягая последние силы, поднимаемся и в раскачку идём, втягиваясь в марш. Пагубное влияние оказывает движение молчком. Вот затянуть бы песню, но не выявились еще запевалы-песенники.

Я вспомнил, как наша рота ЧОН (частей особого назначения), до крайности измученная штурмовой ночью подавления контрреволюционного мятежа в Кронштадте в марте 1921 г., возвращалась по мокрому льду в Ораниенбаум. Ноги не слушались. Мы то и дело валились обессиленные на снег. Но стоило только затянуть походную, тогда популярную песню – «Смело мы в бой пойдём», – как, раскачиваясь в такт песни, мы получали возможность сделать ещё 1–2 километра до очередной передышки. Песня выручала нас.

Дорога по Пятницкому шоссе, хотя она и относится к Подмосковью, не представляет интереса. Ни селений, ни жилья поблизости, ни растительности, которая своей красотой приковывала бы внимание, радовала и вливала новые физические силы.

Наконец, после полудня мы подошли к небольшому спуску, с которого дорога вела на пониженную площадку долины. Томимые жаждой, к нашей радости, мы увидели здесь небольшой проточный ручеёк чистой прозрачной и очень вкусной воды. Наши ряды оживились. К тому же здесь, на пригорке, покрытом травой и редким кустарничком, был объявлен длительный привал.

В мгновенье ока пригорок покрылся людьми, которые тут же складывали свои ноши, сбрасывали лишнюю одежду и по нашему предложению все как один разулись. Разулись и санвзводцы. Осмотрели ноги, и оказалось, что почти у всех они в очень тяжелом положении. В отряде осталось человек семьдесят. Около двадцати человек отстали.

Командование отдало приказание санвзводу приступить к оказанию помощи пострадавшим. Но чем? Командир санвзвода Крук, которого подвезли на машине, не мог стоять на ногах. Нам вдвоём с товарищем, как более сильным, пришлось взяться за работу, которая была трудной. Встречались прорвавшиеся в дороге кровавые мозоли. Другого средства для помощи, кроме марганцовки из школьной сумки, у нас не было.

Нашли две пустых бутылки. Наполнили их водой и сделали раствор из марганцовки, бережно сохраняя каждую каплю этой драгоценной влаги. Переходим, с трудом переставляя ноги, от одного товарища к другому. Мочим раствором у кого что было – у кого платок, у кого конец полотенца, и протираем потёртые ноги. Водяные мозоли прокалывали у самого основания, сначала с одной стороны, затем тщательно выдавливали жидкость, потом делали прокол с другой стороны. После такой процедуры жидкости в мозолях не оставалось, кожа плотно прилегала и под влиянием марганцовки быстро подсыхала.

Наша помощь пострадавшим, не вселявшая в нас самих уверенность в успехе, скоро сказалась замечательно. Люди заметно оживились, вставали на ноги, потягивались. Проверяли свою «боеспособность» пробежками. Разговоры стали оживленнее. Чаще слышались шутки, смех, острое словцо. А потом это оживление сменилось благодатным затишьем. Люди спали, раскинувшись, как попало на земле, под благодатными лучами ласкового московского солнышка.

«Сердечники» разместились под тенью деревьев на опушке лесочка или под кустарником.

Каждое мирное всхрапывание утомлённых людей, как самая чудесная музыка, доставляла людям санвзвода большое удовлетворение. Первая суровая схватка с неприятностями дала нам заметную победу. И в этой схватке главную роль сыграла именно марганцовка из школьной санитарной сумки. «Похищение» сумки, пусть даже невольное, всецело оправдало себя сложившимися обстоятельствами. Сумка практически сыграла огромную положительную роль и с тех пор стала наше постоянной спутницей в походах, в особенности как профилактическое средство от потертостей ног. Не будь школьной сумки, наш отряд оказался бы на покалеченных ногах.

Раздалась команда:

– Приготовиться к движенью! Ряды строй! Шагом марш!

Обработка ног и отдых положительно сказались на настроении и самочувствии отряда. Шли оживленные разговоры о трудностях марша, которые уже позади. Моральное самочувствие было прекрасным. Каждый из нас, можно сказать, вырос в собственных глазах, явилась уверенность в своих силах, проверенная ночным маршем. Повысилось самоуважение каждого и, следовательно, требовательность к себе, своим силам и способностям. К тому же на наше настроение не могли не оказать влияние следующие обстоятельства.

По рядам из уст в уста всё чаще перелетало загадочное слово «Мцыри». Почему «Мцыри»? Что это значит?

Высказывались различные предположения. И в этой разноголосице мнений сказалось незнание Подмосковья, даже ближайших окрестностей Москвы, их культурных достопримечательностей и ценностей.

Как оказалось, мы были примерно в двух километрах от бывшего имения бабушки великого русского поэта М. Ю. Лермонтова[31]31
  Елизавета Алексеевна Арсеньева (1773–1845) – бабушка Михаила Юрьевича Лермонтова со стороны матери. Её называли «самой знаменитой бабушкой русской литературы». После смерти мужа и единственной дочери обрела смысл жизни в заботах о внуке, с которым почти не расставалась. По письмам, а также воспоминаниям родственников и знакомых, бабушка была для Михаила Юрьевича «самым близким человеком».
  Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) – русский поэт, прозаик, драматург, художник.


[Закрыть], гостившего когда-то тут. Быть может, замыслившего или работавшего здесь над своей замечательной поэмой «Мцыри».

Близок, видимо, и конец нашего марша. Отряд подтягивается и старается показать бодрое настроение.

Вскоре впереди показался парк «Мцыри» в виде огромной зеленой купы высокоствольных деревьев, четко вырисовывавшихся на фоне безоблачного неба. Прохладой и тенью манил к себе парк.

Перед парком зелёным ковром расстилалась лужайка, окаймлённая лесочком одиноких и сомкнувшихся в группы елей, сосёнок, берёзок. Мы расположились на полянке у этого лесочка. Палаток у нас не было. Санитарный взвод занял центральное положение, чтобы быть для всех более доступным. Мы облюбовали густо-хвойную ель, ветвление которой начиналось от самого корня. Разложили свои вещи вокруг ствола, а на вбитый тут же кол повесили школьную санитарную сумку – дескать, здесь санвзвод. Раз приёмные часы не обозначены, значит, приём круглосуточный…

Покончив со своим устройством, написали письмо в школу.

«Дорогие дети, – писали мы, – не думайте, что мы стащили из школы вашу санитарную сумку. Когда нас построили для похода, мы, действительно, взяли вашу сумку. Взяли мы её на всякий случай, в уверенности, что вернём её вам по возвращении из похода. Однако, неожиданно для нас самих, мы оказались далеко от Москвы. Не тужите о сумке. Она выручила нас, народных ополченцев, добровольно ушедших на защиту родины. Выручила ландышевыми и валериановыми каплями, в особенности марганцовкой – в тяжёлых условиях, когда мы до крови растёрли ноги. Мы будем беречь сумку, как верного друга, и возвратим её вам, когда с победой вернёмся в Москву. Адреса у нас пока нет. Мы стоим в поле, у лесочка. Спим под душистыми елями. Желаем вам успехов в учёбе. Когда мы пишем это письмо, ваша сумка висит под елью, приютившей наш санитарный взвод. Горячее вам спасибо, ребята, за сумку!»