Текст книги "Беспокойный возраст"
Автор книги: Георгий Шолохов-Синявский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)
– Ну вот – теперь у тебя совсем другой вид. Можно и в Москву уехать.
Максим признательно улыбнулся. Лидия тщательно осмотрела ожог на его левой руке, смазала какой-то мазью, забинтовала куском чистой марли.
– Ехал в гости к милой, а попал на пожар, – тихонько сказала Лидия и засмеялась.
Пришел Филипп Петрович, раздраженный, угрюмый. У него было маленькое, острое лицо; нос, бритые скулы, подбородок тоже острые, глаза прозрачные, беспокойные, вонзающиеся во все, как светлые шильца. Он сумрачно, ревниво посмотрел на Максима.
«И сюда приманила кавалера. Вот девка!» – светилось в его ощупывающем взоре.
– Видел я, юноша, как вы все-таки попортили свой костюмчик, – сказал Филипп Петрович, но в голосе его уже не чувствовалось насмешки.
– Дядечка, Максим вытащил одного теленка. Он помогал нам, я сама видела…
– То-то говорю, по пиджачку видно, – буркнул старик и совсем мягко взглянул на Максима. – А молодежь у нас хваткая. Скажи на милость – приехали вроде бы по лесам прогуляться, грибы пособирать, а полыхнуло, так они, как муравьи, один перед другим в полымя прямо лезли, волосы посмолили, пообожглись. У некоторых волдыри на ногах, еле до автобуса своего добрались. Карета скорой помощи из Москвы приехала, да из тутошнего санатория одна примчалась. Одного паренька тут же забинтовали и прямым махом в Москву, в больницу. Вон как! – Филипп Петрович ласково стал журить Лидию: – А ты, Лидуха, тоже мне, расхрабрилась. Не девичье это дело – в огонь лезть.
– Кто что сделал – не будем счеты сводить, – добродушно заметила Фекла Ивановна.
– Оно-то так, – вздохнул старик. – А все же беда случилась великая. Председателю теперь несдобровать. До сих пор летний лагерь для телят не оборудовал. Да и громового отвода не оказалось. А ведь говорили мы: без громового отвода никак нельзя. Проволоки, вишь, будто бы не хватило. А она, небесная электричества, шутить не любит: трахнула – и дело с концом.
– Садитесь чай пить, – пригласила Фекла Ивановна, расставляя чашки. – Хватит о пожаре.
Максим стал отказываться:
– Поеду домой. Уже поздно. Спасибо, – и украдкой взглянул на Лидию.
– Ничего, – неожиданно изменил тон Филипп Петрович. – Попейте чайку с липовым медком, переночуйте у нас, а завтра утречком раненько и поедете. Куда вам сейчас по грязи до полустанка шлепать. Ведь не к спеху ворочаться в Москву – не в командировку приехали.
– И то правда, – поддержала мужа Фекла Ивановна. – Переночуйте. Я вам на терраске постелю. Воздух у нас, каким в Москве нигде не надышитесь. А соловушки в саду всю ночь напролет насвистывают. Право слово, Лидуша, оставляй гостя.
Лидия, не поднимая головы, стояла у стола с полотенцем в руках. При словах тетки щеки ее зарумянились, как утреннее зоряное небо.
– Что ж… Если хочет, пусть остается, – сказала она подчеркнуто равнодушно.
После ужина и чая Фекла Ивановна и Лидия вынесли матрас, одеяло, подушку на терраску. Она была крошечная, узкая. Застекленная часть ее с раскрытой фрамужкой выходила в сад, другая сообщалась с домиком дверью и одним окном. Как видно, терраска, где стояла раскладушка, выполняла роль сторожевого поста, откуда Филипп Петрович по ночам караулил свои яблоньки.
Максиму очень хотелось еще побыть с Лидией, но она приготовила постель, кинув безразличное «спокойной ночи», ушла, и он так и не успел ничего сказать ей.
«Как глупо! Почему я не уехал?» – с досадой подумал Максим… У него было такое впечатление, что Лидия осталась недовольна тем, что он не уехал. И он решил немедля идти на полустанок. Максим зажег спичку – его золотые часы, подарок матери, показывали половину двенадцатого. Пригородные поезда на Москву уходили до часу ночи, так что он еще мог успеть.
Но он продолжал сидеть на раскладушке: какая-то сила удерживала его. Этой силой была Лидия. Она находилась здесь, рядом, за дверью, может быть, за этим окошком. Сознание, что она где-то близко, наполняло его радостным трепетом. Что она сейчас делает? Уже легла, уснула или вот так же, затаив дыхание, думает о нем? А если уснула, то пусть – он все равно просидит у ее окна всю ночь. Странное дело – после того, что он сделал на пожаре, он и себя видел в другом свете, как будто стал намного зрелее, мужественнее, благороднее…
Максим выкурил несколько папирос подряд, временами погружаясь в немотно-сладостное оцепенение. Гроза ушла так далеко, что и молний не стало видно. Только на западе, как уголья в потухающем костре, все еще тускло светилась румяная полоска поздней вечерней зари. Небо в зените совсем очистилось от туч, и крупные, точно промытые ливнем звезды высыпали веселым хороводом. А спустя немного времени откуда-то из-за угла домика протянулся сначала косой, желтоватый, потом все более яркий и вот уже бледно-серебристый свет. Максим не сразу догадался, что это взошла луна.
Насыщенный испарениями воздух становился все холоднее. Он вливался в горло плотной, несущей запахи сада и близкого леса, холодящей, как настой мяты, струей. И лишь изредка притекала со стороны недавнего пожарища горечь мокрого пепла. И тотчас же Максиму вспомнились картины пожара, сумятица, измазанные копотью злые лица, распяленные криком рты…
Максим сидел, прислушиваясь к разнообразным звукам ночи. Вот мелодично на низкой ноте прогудела на полустанке сирена электрички, и многократное замирающее эхо отдалось по лесам, вот где-то в деревне взмыли девичьи голоса, затянувшие песню, и тут же умолкли. Залаяла собачонка, прошумела, фыркнула мотором автомашина, стукнула калитка…
И вдруг по саду прокатился негромкий вкрадчивый свист, как будто засвистал озорник-парень, вызывая свою милую, и умолк, притаился. Но в следующий миг свист повторился, разливаясь все более уверенно и громко, и наконец рассыпалась залихватская трель… Ему отозвались из соседних кустов и из ближнего лесистого лога, и потекли на все лады соловьиные высвисты. Словно волшебный оркестр из множества сереброголосых флейт начал свой торжественный, с каждой новой нотой набирающий силу концерт.
Максим невольно заслушался, дивясь красоте и силе соловьиной песни. Безотчетный восторг охватывал его. Он сидел, не решаясь лечь, и все время повторял про себя: «Выйди же, выйди, Лида. Я жду тебя!»
И вот опять пришла мысль, что перед ним развертываются страницы неизвестной, еще не прочитанной книги, в которую он прежде не верил, над которой посмеивался, а теперь поверил, и она захватила его целиком.
– Выйди же, выйди!.. – шептал он, как бы пьянея.
Но вот ночь точно сомкнула над ним свои гремящие музыкой своды. Он лег не раздеваясь на раскладушку и забылся. Прошло неведомо сколько времени. Тихий, осторожный звук – не то шорох, не то скрип – заставил его очнуться, открыть глаза. Лунный свет, теперь голубовато-яркий, заливал весь сад. Пласты белого тумана, заполнявшего близкий овраг, сияли, как снежные сугробы.
Соловьи самозабвенно досвистывали свою симфонию. Максим привстал, озираясь, в первые мгновения не понимая, где он находится. Луна ткала за тонкими стеклами терраски затейливую вязь света и теней. Все изменилось, перемешалось, словно утратило реальность. Максим прислушался, все еще не понимая, что с ним… И в эту минуту скрип позади повторился. Максим оглянулся. Створки рамы небольшого окна были распахнуты, в нем что-то белело. Сначала он не поверил, что это могла быть Лидия… Но потом бросился к окну, протянул руки. Лидия приложила палец к губам. У нее было строгое и бледное лицо, а глаза казались огромными и черными, как лунные тени. Плечи ее были покрыты большой старинной теткиной шалью. Из окна на Максима пахнуло давно обжитым домашним теплом.
– Тебе не холодно? – шепотом спросила Лидия, чуть высовываясь за подоконник.
Максим не ответил и привлек ее к себе. Как будто два молота разом застучали в их ушах, вторя друг другу, – это были могучие молодые удары их сердец. Максим и Лидия сжимали друг друга в объятиях, почти не разъединяя губ.
Так они и простояли, разделенные подоконником, до самой зари. Уже померк лунный свет и тени в саду расплылись, небо позеленело, потом порозовело, туман хлынул из оврага и затопил яблоневый сад. Стало холодно, и даже соловьи на время притихли…
Совсем развиднелось, когда Лидия отстранила Максима и сказала: «Иди!»
…Не чуя под собой ног, охмелевший от счастья, Максим не заметил, как прибежал на полустанок и едва успел вскочить в последний вагон утреннего поезда…
28
Валентина Марковна хотя и очень огорчилась отказом Максима остаться в Москве, во продолжала все-таки надеяться, что сын в конце концов одумается, с помощью того же Аржанова вернет путевку и пристроится работать в министерстве. В последние дни она изо всех сил старалась, чтобы он ни в чем не испытывал недостатка, – оставляла на его столе деньги, покупала подарки, самую модную и дорогую одежду, кормила лучшими блюдами. Но Максим как будто ничего этого не замечал.
Чтобы задобрить его еще больше, отвлечь от приготовлений к отъезду, Валентина Марковна решила устроить вечеринку и прил гласить на нее тех товарищей Максима, которые благополучно устроились в учреждениях Москвы.
Возвратясь домой, Максим сразу же кинулся в постель, как поваленное буреломом дерево, да так и не пошевелился до самого обеда. Перфильевна поспешила сообщить Валентине Марковне о странном виде Максима и особенно грозно изобразила его перевязанную руку.
– Не иначе как побоище устроил где-нибудь да попал в милицию, – заключила Перфильевна.
Напуганная Валентина Марковна побежала в комнату сына, но тот уже спал блаженным сном, откинув стянутую марлевой повязкой руку. Валентина Марковна не решилась будить сына, вышла из его комнаты на цыпочках. Ее бросало в дрожь от самых страшных предположений.
«Что же с ним случилось? Кто избил моего мальчика? Неужели с Бражинским опять столкнулись?» – думала она.
Максим вышел к обеду заспанный, но сияющий. Валентина Марковна кинулась к нему с вопросом:
– Где ты был? Что у тебя с рукой?
– Ничего особенного, мама. Просто я поехал вчера под Москву к одному товарищу, и там, в деревне, мы тушили пожар.
Валентина Марковна побледнела:
– Какой пожар?
– Самый обыкновенный… от молнии. Загорелся колхозный телятник… Стали выводить телят.
И Максим, как о чем-то не стоящем внимания, рассказал о пожаре, многое скрыв или представив совсем не в том виде, в каком происшествие рисовалось ему вчера.
– Ах, Максик! Ведь ты мог сгореть, и я ничего не знала бы. Какой кошмар! Какой, ужас! – ломая руки, причитала Валентина Марковна.
Максиму казалось смешным ее волнение по сравнению с тем чувством, какое он испытывал прошедшей ночью.
– Все это пустяки, мама, – сказал он. – Давай поговорим о другом… Я решил жениться. Завтра мы должны зарегистрироваться.
Валентина Марковна ахнула:
– Как – зарегистрироваться? С кем? Кто невеста? – расслабленным голосом спросила она. – Почему ты ничего мне не говорил об этом раньше?
Максим пожал плечами:
– Не было уверенности, мама, что так получится. А вчера все определилось окончательно. Моя невеста – Лида Нечаева, студентка строительного факультета нашего института. Очень хорошая девушка.
Валентина Марковна растерялась. Она еще не знала, радоваться или огорчаться от столь ошеломляющей вести, и спросила:
– Она тоже уезжает с тобой в эту, как ее… Степновскую область?
– Нет, мама… Ей еще целый год учиться. Потом она закончит институт, получит диплом и будет проситься на работу туда, где буду я.
– Лицо Валентины Марковны осветилось радостью – новая надежда осенила ее.
– Так вы хотите пожениться, и она останется в Москве? Как же ты ее оставишь?
– Ну, не совсем оставлю. Я же приеду в отпуск. А пока она будет жить у своих родителей.
Валентина Марковна сказала растроганно:
– Сыночек, милый… Но почему же у своих, а не у нас? Я и отец будем рады, если она… вы будете жить у нас. А потом отец постарается достать вам отдельную квартиру. Теперь тебе, милый, никак нельзя уезжать. Кто же оставляет молодую жену?
– Мама, не возвращайся к старому. А зарегистрироваться мы решили завтра. Завтра я приведу ее сюда, – твердо заявил Максим.
– Ты и не посоветовался с нами. Не познакомил нас с ее родителями, – упрекнула Валентина Марковна.
Максим поморщился:
– Ее родители – хорошие, скромные люди.
– Ну что ж… Тебе виднее.
Валентина Марковна вздохнула. Она поняла: скоро, очень скоро сын окончательно уйдет из-под ее власти.
29
На другой день, в полдень, Максим поехал на Белорусский вокзал встречать Лидию. Оттуда он хотел повезти ее прямо домой, чтобы познакомить с матерью, но девушка заупрямилась – не захотела ехать. Она была грустна, и его восторженный рассказ о том, как он обо всем поведал Валентине Марковне, почему-то не вызвал у нее воодушевления.
– Завтра, завтра… Давай отложим на завтра, – уклончиво оказала она.
Он сообщил ей, что через два дня, в воскресенье, мать готовит для него и его друзей вечеринку по случаю окончания им института.
– Вот там ты и представишь меня своей матери. Ведь я должна подготовиться… Неужели ты думаешь, что все это так просто?
– А когда будем регистрироваться? Ведь мы же договорились, – нетерпеливо настаивал Максим.
Она улыбнулась:
– И зарегистрируемся…
– Когда?
– Я тогда сама скажу тебе.
Он разочарованно вздохнул. В нем шевельнулось подозрение: все-таки эта старомодная мамаша, Серафима Ивановна, прочно стояла между ним и Лидией, и та не решалась что-либо обещать Максиму без ее ведома.
Максим проводил Лидию домой и поехал к Стрепетовым.
Сообщение о том, что он и Лидия договорились зарегистрироваться и, вероятно, на днях предстоит свадьба, привело Галю в восторг, а степенного Славика заставило состроить глубокомысленное лицо.
– Так вы уже договорились? – потирая свою плешинку, осведомился он.
– Договорились.
– И все взвесили? – спросила Галя.
– А что же взвешивать? – многозначительно промычал Славик, делая нарочито настороженные глаза. – Ты и Лидия… гм…
– Не каркай! – прикрикнула на него Галя. – Не слушай его, Максим. Он любит пугать.
– Так, та-ак, – загадочно тянул Славик. – Стало быть, в загс. И тебе нужны свидетели?
– А что? Разве обязательно нужны свидетели?
– А то как же! Раньше – шафера или там еще дружки, посаженые отец, мать, а теперь хотя бы два свидетеля.
– Ты уж мне, пожалуйста, советуй, что надо. Вот ты и Галя и будьте свидетелями…
Вид у Максима, как у всех женихов на свете, был растерянный, в движениях появилась несвойственная ему прежде суетливость.
– Так, так, – пристально вглядываясь в похудевшее и словно поглупевшее лицо Максима, тянул Славик. – Вижу: уже началось. Бегающие глаза, частое дыхание, как у загнанного цуцика…
– Перестань же! – вновь прикрикнула Галя и шлепнула мужа по макушке.
– Ну, а к отъезду-то ты готовишься? – спросил Максима Славик. – Не забывай – осталось три недели.
Максим невнятно пробормотал:
– А как же… Я всегда готов… Чемоданы в руки – и пошел…
Но на самом деле он совсем не был готов к отъезду.
– Вот-вот… Только ли одни чемоданы?.. А то я думал, ты и о дипломе совсем забыл, – продолжал подтрунивать Славик. – Где уж тут о работе помышлять… Вот только как же ты – женишься и уедешь? Как суженая твоя на это посмотрит?
– Лида согласна, – сказал Максим. – Она будет продолжать учиться. Потом приедет ко мне.
Славик покрутил головой:
– Сложное дело – начинать семейную жизнь с разлуки. Но не буду тебя расстраивать. Ты сейчас горячий, как конь на скачках.
Максим взглянул на него и Галю исподлобья:
– Вы приходите в воскресенье. Обязательно. Помянем студенческие годы.
– Придем. Спасибо, что не забыл. – И Славик вновь лукаво-насмешливо взглянул на товарища.
От Стрепетовых Максим поехал к Черемшанову.
Саша жил недалеко от Боткинской больницы, в новом доме. Его мать, работавшая в больнице санитаркой, занимала двухкомнатную квартиру на первом этаже. Максим быстро нашел ее. Саша был дома и встретил товарища с шумной радостью. Он схватил его длинными жилистыми руками, приподнял несколько раз, покружил вокруг себя и с силой поставил на пол.
– Шалопай, барчук, – похохатывая, шутливо набросился он на Максима. – Все-таки снизошел, а? За годы институтской учебы ни разу не заглянул – пренебрегал, что ли, а тут – нашел. Очень рад… Какой ветер тебя занес сюда, Макс?
– Пока московский, – ответил Максим. – В институте не было нужды забираться к тебе так далеко: виделись чуть ли не каждый день, а теперь… Принимай приглашение ко мне в воскресенье на банкет. Мама устраивает пир на весь мир. Отпразднуем счастливое окончание.
– Спасибо. Только ты извини – я вот так, как есть. Фраков и смокингов у меня нету.
«И всегда он так – за шуточками, дурачеством прячет что-то свое, серьезное, особенное», – подумал Максим.
Он окинул глазами небогатую обстановку – вещи стояли здесь в небрежном несоответствии, точно расставленные наспех… Всюду были разбросаны книги и журналы в разноцветных обложках. Максим стал разбирать их, бегло просмотрел названия. Это была литература преимущественно техническая, строительная, по самым различным видам производства – электротехнике, гидростроительству, шлюзам и плотинам, технике бетонирования, сварке конструкций и по многим другим видам знаний. Попадались тут и иностранные журналы в ярко-голубых и огненно-оранжевых обложках.
– О, да ты, оказывается, много читаешь по технике, – заметил? Максим. – Говорят даже, тут у тебя чуть ли не лаборатория.
Черемшанов засмеялся тоненьким дурашливым смехом:
– Кто тебе сказал? Чепуха. Ну есть у меня кое-что. Я тут новый бетоноукладчик сообразил. Он автоматически разравнивает и трамбует бетон сразу несколькими вибраторами. Иди сюда.
Саша потянул Максима за руку в соседнюю комнату, где у одной стены стояла кровать с никелированными шишечками, а у другой – почерневший от времени платяной шкаф. Между шкафом и стеной, в уголке, притулился небольшой верстак, а на нем лежали пилочки, напильники, зубила, мотки проволоки, клей в банке. К верстаку привинчены маленькие тиски, почти игрушечный сверлильный станок. Тут же стояла модель какой-то Мудреной, непонятной Максиму машины.
– Вот, – вдруг посерьезнев и скромно потупив взор, сказал Черемшанов, – эта самая штуковина. Гляди. Включаю.
Он воткнул в розетку тонкий шнур, и модель зажужжала, как электрическая бритва, колесики ее завертелись, застучали, засновали маленькие кривые разравнивающие скобы, заработали трамбующие вибраторы, то опускаясь, то поднимаясь, точно зубья бороны.
– Видишь, – сказал Черемшанов, – вместо нескольких человек с вибраторами – один автомат. Трамбовка ускоряется на большей площади. Эту штукенцию я повезу с собой. Там, на месте, с практиками посоветуюсь, добьюсь, чтобы изготовили опытный экземпляр, попробую, может, пригодится.
Должно быть, он впервые показывал свое изобретение и поэтому особенно волновался.
– Ты, Саша, просто гений! – сказал Максим полушутя. И у него опять, как когда-то, засосало под ложечкой. – И на работу ты едешь не с пустыми руками.
Саша фыркнул:
– Ну вот еще! Это только дань пионерскому возрасту. Там нас ожидают вещи посерьезнее.
– Но ты уже работаешь, над чем-то думаешь, – заметил Максим Завистливо.
– А думать и читать никому не возбраняется, – ответил Саша и засмеялся. – Как же иначе, если не думать? Я люблю свою специальность и предвижу в ней большие возможности. Всякая работа требует фантазии, любви к ней. Я еду в Ковыльную, как в неисследованную страну. Авось найду там что-нибудь новое. И меня уже разбирает любопытство… А ты как думал? Разве ты без этого едешь? Ехать на стройку только для того, чтобы получать зарплату, – это сонное дело, друг мой… Что это у тебя? – изменив тон, спросил Черемшанов и потрогал повязку на руке Максима.
– А так. Чепуха… Поцарапал немного, – ответил Максим и отвел глаза. Ни у Стрепетовых, ни здесь ему не хотелось рассказывать о своих приключениях. Ему казалось: этим он выдал бы какую-то душевную, связанную с Лидией тайну.
Максим уходил от Черемшанова по-новому взволнованный не домашним беспорядком, кипами технических книг, журналов, чертежей и даже не моделью изобретенной машины, а неукротимым огнем в глазах Саши, его неустанным стремлением к какой-то ему одному ведомой цели. Черемшанов похудел еще заметнее, бледные щеки его запали, лопатки острее выпирали из под поношенного, забрызганного машинным маслом пиджака. Туговато, видимо, жилось Саше, но от этого он становился еще деятельнее и беспокойнее. И Максим впервые по-новому позавидовал всему, чем жил и чем занимался Саша. Он старался найти в своей душе что-нибудь подобное его душевному жару и не находил, и от этого ему становилось не по себе.
К Бесхлебнову Максим приехал расстроенный и хмурый. Миша встретил его с веселым радушием.
– Ты что такой мрачный? – спросил Бесхлебнов. – Или разлюбила? – и он рассмеялся.
– Пока не разлюбила, но боюсь, что разлюбит, – в тон ему пошутил Максим, заражаясь ясной веселостью Бесхлебнова.
– Почему?
Максим махнул рукой:
– Никудышный я.
Увидев на левом лацкане Мишиного пиджака отливающий золотом и эмалью новенький орден Трудового Красного Знамени, Максим сказал:
– Вот видишь, ты уже орден получил.
– Вчера, браток. Вчера вручили.
Из ясных, честных глаз Миши, казалось, летели брызги стыдливой сдерживаемой радости. Он совестился показать ее, но, как ни старался скрыть, она все-таки вырывалась наружу застенчивой и добродушной улыбкой. Во всем облике Миши было что-то праздничное, приподнято-возбужденное…
«Вот и этот тоже, как Сашка…» – подумал Максим с завистью.
30
Вечером у Страховых собралась приглашенная Максимом молодежь – человек десять. Лидия приехала с Галей и Славиком. Максиму хотелось представить ее матери в самом выгодном свете. Но из-за пережитых накануне волнений Лидия выглядела очень смущенной, лицо ее казалось потухшим.
Как только она вошла, Валентина Марковна пристально, с головы до ног оглядела ее. И по взгляду матери Максим понял – Лидия ее разочаровала. В ее глазах все ценимые им достоинства Лидии не имели значения. Мать считала ее недостаточно эффектной и изящной, эффектность и изящество казались ей чуть ли не главным преимуществом всякой подлинно культурной столичной девушки. И она подумала, что Эля Кудеярова была бы для Максима гораздо более подходящей подругой жизни.
Валентина Марковна не хотела сразу высказать свое мнение Максиму, но, когда тот, выбрав момент, встретил мать в другой комнате и спросил: «Ну как? Правда, хорошая?» – она уклончиво ответила: «Очень миловидна, но слишком проста». – «Ты ничего не понимаешь!»– рассердился Максим и ушел к гостям.
Лидия же, чутьем угадав произведенное на Валентину Марковну впечатление, еще более стушевалась и в продолжение, всего вечера, когда она с ней заговаривала, была очень застенчивой и неловкой. Это вызвало в Максиме досаду, и он тихонько сказал:
– Что с тобой? Почему ты такая – невеселая?
Она не ответила, а только подняла на него полные недоумения и тревоги правдивые глаза.
Настроение Максима начинало портиться. Кроме приглашенных им институтских товарищей, почему-то явились и те, кого он не приглашал и с кем давно перестал общаться. Одни были старше его и, окончив институт на год или два раньше, устроились по протекции родителей в Москве, с другими же он никогда не имел ничего общего. Среди неприглашенных Максимом был Серж Костромин, очень важный молодой человек, сын крупного инженера, сразу же по окончании строительного института занявший видный пост в Главном проектном бюро. Явился также сын Аржанова, Игорь, такой же толстенький, одутловатый, самодовольный, как и отец, паренек, оставленный в аспирантуре одного из технических вузов и вот уже третий год работавший над какой-то, судя по слухам, никому не нужной диссертацией.
Максим не был знаком с Игорем. Он недоуменно спросил мать, откуда тот взялся и зачем его пригласили. Мать заискивающе ответила:
– Ты извини, Максик. Как-то неудобно было не пригласить. Ведь я знакома с матерью Игоря.
Максим вспылил:
– Ты, может быть, и Бражинского пригласила?
Валентина Марковна замахала руками:
– Что ты?! Еще что выдумаешь!
– Тогда зачем здесь эти двое? Я же тебя предупреждал: гостей буду приглашать я. Вот теперь и занимай сама этих двух надутых карьеристов. Мне они не нужны.
Лицо Валентины Марковны стало покорно-жалобным.
– Макс, сыночек, Сержик и Игорь очень скромные, положительные молодые люди, и дай бог так устроиться, как они…
Максим гневно сказал:
– Так ты и пригласила их для того, чтобы я взял с них пример?
Валентина Марковна взглянула на сына еще жалобнее, упрекнула:
– Ты хотя бы сегодня не обижал меня.
Максим только рукой махнул и ушел к Лидии. Она все время держалась поближе к Гале, словно чувствовала себя рядом с ней более уверенно. Максим показал Лидии свою комнату, телевизор, радиоприемник, книги – в большинстве приключенческие романы и повести, затем магнитофон, на ленте которого были записаны голоса всех друзей, какие бывали у него, и голос его самого.
– Давай запишу и твой голос. Прочитай какое-нибудь стихотворение, – предложил Максим.
– Не хочу, – отказалась Лидия и как будто вскользь заметила: – У тебя хорошая комната.
– Ты будешь жить в ней, когда я уеду. Это идея мамы, – сказал Максим.
Щеки Лидии зарделись.
– Я буду жить у своих, пока не закончу института. А потом… потом будет видно.
Максим нахмурился, хотел было возразить, но в эту минуту в комнату шумно ворвались Черемшанов, Славик и Галя..
– Вот они куда забрались! Ай, как не стыдно! – защебетала Галя. – Хозяину не полагается бросать гостей и уединяться.
Саша подмигнул:
– Галочка, не мешай им. Максим и Лида обследуют бухту, чтобы надежнее бросить семейный якорь.
– Не тарахти, легкомысленный треплишка, – остановил его Славик. – Нам лучше удалиться.
– Нет-нет, и мы с вами, – запротестовала Лидия, прижимаясь к Гале. – Галка, не бросай меня. Не бросай! – повторила она и загадочно-отчужденно взглянула на Максима.
Все четверо друзей вернулись в комнату, где расположились остальные гости.
Кое-кто уже танцевал, а некоторые бросали нетерпеливые взгляды на дверь в столовую.
Особенно непринужденно вели себя Саша Черемшанов и Иван Бутузов. Черемшанов мог веселиться с таким же увлечением, как и работать. Его, по-видимому, ничто не смущало: ни собственная нескладность, ни поношенный костюм, ни то, что Валентина Марковна порой осуждающе посматривала на него, недовольная тем, что он своей неумеренной шумливостью нарушал чинный этикет.
Как и ожидал Максим, Саша, познакомившись с Бесхлебновым, быстро нашел с ним общий язык. Они разговаривали, как давние друзья.
Веселье охватило всех. Только Серж Костромин и Игорь Аржанов держались обособленно. Они не веселились и не танцевали, очевидно, причисляя себя к более солидному кругу. Важно выпятив уже отрастающее брюшко и засунув в карманы брюк короткие руки, Игорь деловито беседовал с Костроминым. Максим ни разу к ним не подошел, но, не желая огорчать мать и портить вечер, выполняя долг гостеприимства, изредка, точно мимоходом, кивал то одному, то другому. Оба гостя часто поглядывали в его сторону, и по выражению их лиц Максим заключил, что они говорили о нем. Их поведение казалось Максиму все более странным. Мать разговаривала с ними подчеркнуто любезно, точно стараясь выделить их из среды его друзей. Это насторожило Максима: не задумала ли мать опять какую-нибудь возню с новой протекцией? Особенно возмущал его Игорь Аржанов. «Нахально приперся. И ведет себя так, будто я чем-то ему обязан», – со злостью думал он.
И вдруг – оба, Аржанов и Костромин, подошли к Максиму. Костромин знал его еще по институту и заговорил как хорошо знакомый.
– Ты в самом деле скоро уезжаешь, Макс? – спросил он.
– Уезжаю. А что?
– Очень неразумно, когда была возможность устроиться в Москве…
– У каждого своя дорога, – ответил Максим.
– Фатализм, – скривил толстые, вялые губы Игорь Аржанов и, словно намекая на ходатайство своего отца, о котором, конечно, не мог не знать, окинул Максима пренебрежительным взглядом. – Дороги надо выбирать. Не все дороги ведут, в Рим, то есть применительно к нашим условиям – в Москву.
– Вот как! – с большим трудом сдерживая себя, сказал Максим.
– Игорь прав. Напрасно ты, Макс, не воспользовался предложением министерства, – подхватил слова Аржанова Костромин. – В этом деле, дорогой мой, нельзя быть чересчур щепетильным. Там, куда ты собираешься ехать, можешь затеряться. Засосет тебя производственная текучка – скоро не выберешься. Я тоже, конечно, мог бы поехать куда угодно. Но я все взвесил – и не прогадал… Как видишь, я уже заместитель начальника отдела. И впереди – повышение. В Москве талантливые люди на виду и быстро идут в гору…
– Я не совсем понимаю, Сергей, зачем ты все это говоришь, – глухо сказал Максим. – Ты что? Уговаривать меня пришел?
– Зачем уговаривать… – Костромин спокойно пожал плечами. – Я это так, между прочим. Узнал, что ты едешь… что министерство затребовало твою путевку, а ты отказался…
– Да, решительно отказался… – Максим кинул недружелюбный взгляд на Игоря, который стоял тут же и с беззастенчивым любопытством оглядывал Максима, точно редкостного чудака.
– Я, конечно, понимаю, – все так же назойливо тянул Серж Костромин. – Долг комсомольца и прочее. Но долг можно выполнить и в Москве. Я вот уже получаю премии, благодарности. Вступил в партию. И никто меня не осуждает. Наоборот, все признают ценным работником. Так и ты мог бы…
– Ну что ж… За совет спасибо, а я все-таки поеду, – оказал Максим и деланно улыбнулся. – Попробую поковырять землю.
– Удивляюсь, – вмешался в разговор Игорь. – Как можно отказаться от работы в министерстве?
Максим уничтожающе взглянул на него:
– Чему же вы удивляетесь?
– Твоему образу мыслей, – сразу, без всякого повода, переходя на «ты», ухмыльнулся Игорь.
– Ну, знаете… Я с вами по Бродвею не разгуливал и своего образа мыслей с вами делить не собираюсь, – наливаясь яростью, отрезал Максим.
Разговор соскальзывал на не подобающую для вечера колею, и, более ровный в обращении, знающий, как вести себя в обществе, Костромин поторопился вмешаться в разговор:
– Ну, хватит… Каждый поступает, как он находит нужным.
В эту минуту к беседующим подошли Черемшанов и Славик.
– О чем спорите? – общительно осведомился Саша.
– Да вот… – Максим кивнул на Костромина и Аржанова. – Журят меня за то, что не остался в Москве… И ехать на стройку не советуют.
– О, неужели? – сощурился Саша и оценивающе оглядел Игоря. – Это вы не советуете?
– Да, я… А почему вас это интересует? – напыжился Игорь, высокомерно оглядывая Сашин дешевый костюм.
– А как же. Интересно взглянуть на такой персонаж.
Славик предусмотрительно дернул Сашу за рукав, но тот сделал вид, что не заметил.
