Текст книги "Голливудский мустанг"
Автор книги: Генри Денкер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 30 страниц)
Если глава студии кричал, то его голос звучал как шепот по сравнению с ревом Джока Финли.
– Я возвращаюсь туда! Продолжу съемки! Хотя бы для того, чтобы доказать вам это. Я не прошу других людей делать то, на что не способен сам!
– Тема закрыта! – закричал глава студии, пытаясь закончить разговор.
– Черт возьми, думаете, мне не жаль Грэхэма? Его семью? Не думайте, будто мне неизвестны возможные потери. Но я не сижу, подсчитывая убытки. Я делаю фильмы! Потому что верю в кино. Для меня оно означает не только расходы, прибыль, доход! Картины для меня – живые существа. Опыт. Чувства, которые я делю с миром. Люди, не способные говорить на моем языке, вообще не способные говорить, могут пережить мою картину. Люди, которые никогда не будут владеть акциями, получать дивиденды, беспокоиться о финансовом благополучии этой компании, увидят мои фильмы и запомнят их навсегда! Сохранят их в своей памяти. Навсегда! Вы меня слышите? Я, Джок Финли, живу в сознании миллионов людей! Не вы! Не ваша студия, не страховка, не активы и недвижимость, не ваши юристы! Я! Я! У меня роман с миллионами зрителей всех рас и цветов кожи. Вот что имеет значение! То, что эта картина должна быть сделана!
Когда он замолчал, в кабинете воцарилась тишина. Наконец ее прервал телефонный звонок. Глава студии поднял трубку.
– Я же сказал вам – никаких звонков! Даже из Нью-Йорка! Лас-Вегас? Да?
Все уставились на него, затаили дыхание.
– Да? Понимаю. Понимаю. Если дела обстоят так, что я могу сказать?
Он положил трубку.
– Состояние Грэхэма ухудшилось.
Глава студии повернулся к шефу «паблисити».
– Доставьте к нему самолетом жену и детей.
– Они уже выехали, – ответил шеф «паблисити». – Я позволил себе отправить с ними фотографа.
Славно, чудесно, сказал себе Джок. Все так услужливы, что я уже вижу их дающими показания под присягой о том, как юридически грамотно, заботливо, ответственно они вели себя, когда это случилось.
Настороженный, взвинченный Джок был готов перейти в наступление. Но глава студии обратился к Филину:
– Что касается вас, мистер исполнительный продюсер, то я рекомендую вам подыскать вашему клиенту адвоката! Очень хорошего адвоката. Мы не собираемся брать на себя ответственность за случившееся. Это было его идеей! Он превысил полномочия, предусмотренные контрактом.
Это подводило черту под совещанием. Джок не сдвинулся с места до тех пор, пока Марти не положил ему руку на плечо и не заставил уйти. Они вышли из кабинета и направились по лестнице вниз. Филин предупредил Джока:
– Ни слова собравшимся внизу репортерам. Ты меня слышишь?
Джок кивнул. Подходя к двери, они увидели через стекло ждавших их газетчиков.
– Слышишь? – повторил Марти.
Они открыли дверь. На них обрушилась лавина вопросов.
Марти произнес громко, агрессивно:
– Моему клиенту нечего сказать! Он сожалеет о случившемся. Глубоко сожалеет!
– Вам известно состояние мистера Грэхэма?
– Нет, – солгал Филин.
– Говорят, он не переживет сегодняшнего дня. Это верно?
– Нам это не известно! – отрезал Марти.
– Это правда, что съемки будут прекращены?
– Если это так, то нам об этом ничего не сказали, – снова соврал Марти.
– По слухам, Джо Голденберг не хотел, чтобы Грэхэм рисковал собой. Это правда?
– Голденберг – профессиональный кинематографист. Очень хороший. Он никогда бы не отказался от того, что способно сделать картину лучше. Он не запретил Грэхэму снимать, – сказал Филин, подыгрывая главе студии в вопросе об ответственности.
– Неправда, – тихо произнес Джок; все тотчас затаили дыхание.
– Джок, малыш, послушай меня, – заговорил Марти.
– Это моя идея. Джо Голденберг был против. Я предложил сделать это. И если съемки возобновятся, я сделаю это сам!
– Вы выйдете с портативной камерой и снимете это сами? – спросил репортер.
– Да, именно, – ответил Джок.
– Вы хотите сказать, после случившегося…
– Я уже сказал! Громко и ясно! – перебил его Джок. – Мои слова не нуждаются в интерпретации! Комментариях! Разъяснении! Я сделаю все сам!
Сбросив руку Филина, Джок зашагал от стоянки, от «роллс-ройса» Марти. Репортеры поспешили за ним, как рыба-пилот за акулой. Но Джок ничего больше не сказал.
Наконец газетчики оставили его в покое.
Филин, наблюдавший за этим, думал: «Безумец! Если бы он не раскрывал рта, я бы нашел для него другую картину. Менее дорогостоящую. Но нашел бы».
– Сжечь эту проклятую пленку! – приказал глава студии.
Угроза судебного процесса и раньше заставляла отдавать такие распоряжения. Однажды знаменитая южноамериканская фа-сотка исполнила перед камерой танец, забыв надеть под платье трусики. Она предстала на экране в интересном виде. Ее адвокаты пригрозили подать в суд, если негатив не будет сожжен. И он был уничтожен. Однако на следующее утро кадры с пленки циркулировали по всему Голливуду.
Не каждый приказ главы студии исполнялся буквально, в точности. Чтобы на сей раз все было сделано как надо, глава студии позвонил поздно вечером домой заведующему лабораторией Робби Робертсу. На следующее утро Робби прибыл на студию, чтобы проконтролировать процесс уничтожения пленки. Его встретил один из помощников, работавший всю ночь, который не выглядел уставшим; он находился в возбужденном, приподнятом состоянии.
– Робби! Вы должны просмотреть пленку! – сказал помощник.
Робби пошел в темную комнату, где ему показали роковой отрывок длительностью всего в несколько секунд… Цвета и резкость оставляли желать лучшего. Но впечатление было сильным. Дрожание удерживаемой в руках камеры, пыль, частично закрывавшая полные страха глаза бегущих животных, крупные ноздри, великолепные головы, копыта, разбивающие объектив, – все это не было записью чего-то происшедшего. Это было самим происшествием. Реалистичные кадры без звука, музыки, монтажа, сюжета являлись зафиксированными на пленке ощущениями. Робби тотчас понял, что никогда не забудет увиденного.
Помощник хотел включить свет, но Робби остановил его:
– Пожалуйста, еще раз.
Помощник перемотал пленку и снова продемонстрировал ее.
Эффект оказался еще более сильным, чем в первый раз.
Всего двадцать четыре секунды фильма. Но они были исключительно впечатляющими. Невысокое техническое качество восполнялось убедительностью, реализмом. Само дрожание, постоянный уход действия из центра кадра говорили: это не искусная подделка, не ловкий обман, а сама жизнь!
Помощник включил свет. Робби задумался. Это вопрос протокола. Дисциплины. Студийной политики. Дипломатии. И работы, его работы. Как сообщить главе студии о том, что тебе стало известно? И как при этом скрыть, что приказ не выполнен? Как сделать нечто другое – сказать Джоку Финли? Робби заколебался. Финли принадлежал к числу дерзких, самоуверенных, молодых выскочек, которые в первую очередь стремятся быть оригинальными, самобытными первопроходцами; они в меньшей степени озабочены тем, как сделать хороший, добротный, массовый фильм, обеспечивающий студию доходом, а людей – работой.
Но Финли – профессионал, сказал себе Робби. Возможно, режиссер считает, что сегодня можно делать хорошее кино, лишь отходя от проторенного пути. Какими бы соображениями и мотивами ни руководствовался Финли, Робби видел, что снятый им кусок великолепен. Джок – одаренный молодой человек. И попавший в большую беду.
И все же был приказ сжечь эту проклятую пленку. Несомненно, он поступил из Нью-Йорка и получил одобрение юристов и отдела «паблисити». Робби колебался; он рисковал своей работой, которой отдал двадцать два года, к тому же почти не был знаком с Финли. Робби протянул руку к телефону, потом вдруг остановился и сказал:
– Выйди, Чарли.
Чарли направился к двери.
– Я ничего не видел, Робби, – произнес он. – Я не мог сжечь то, что я не видел, верно?
Робби нашел телефон дома на Рексфорд, где жил Джок. Набрал номер. Никто не отвечал. Не отправился ли Финли на натуру? – подумал Робби. Если он попытается позвонить туда, это станет известно радисту. Секретность нарушится. Все на натуре узнают. Слишком большой риск. Внезапно задыхающийся Джок Финли снял трубку.
– Вы только что вошли? – спросил Робби, решив, что Джок услышал звонок от двери и бросился к телефону.
– Что за шутки? – сказал Джок; он лежал на кровати; Луиза только что протянула ему зажженную сигарету.
Робби не отреагировал на резкий тон и заговорил сухо, деловито.
– Финли, это Робертс. Из лаборатории. Я только что просмотрел двадцатичетырехсекундный кусок фильма. Мне не доводилось видеть ничего лучшего. Его снял некий режиссер, которого считают самым большим негодяем в кинобизнесе. Если вы можете взять эту пленку, не подставляя при этом нас, я помогу вам. Но я получил приказ сжечь ее. Что вы предложите?
Джок быстро сел на край кровати, выпустил изо рта дым, задумался.
– У вас сохранилась жестяная коробка, в которой поступила пленка?
– Конечно.
– Что на ней написано?
– Цветовые тесты. Почему вы спрашиваете?
– Отлично! Теперь объясняю. Вы следовали стандартной процедуре. Только и всего. Мы доставили вам цветовые тесты. Лаборатория обязана срочно проявить их. Человек, дежуривший ночью в лаборатории, проявил тесты и отправил пленку назад на натуру, чтобы я посмотрел их до начала утренних съемок. Это вы сделали бы для любого режиссера, снимающего на натуре, верно?
– Верно.
– Так сделайте это! Я сейчас полечу назад. Если возникнут вопросы – ваши люди всего лишь получили цветовые тесты, обработали их и отправили назад согласно обычной студийной процедуре. Приказ сжечь пленку поступил слишком поздно.
Подумав немного, Робби сказал:
– О'кей.
– Робби. Я скорее умру, чем признаюсь в том, что вы мне звонили. Так что не беспокойтесь. И спасибо. Большое спасибо! Я вас никогда не забуду.
С другого конца провода донесся холодный голос Робби:
– Я тоже вас никогда не забуду, Финли. Хотя вряд ли это комплимент.
– По-вашему, я хотел, чтобы Грэхэм пострадал?
– По-моему, вы бы стали снимать, как делают аборт вашей матери, если бы решили, что из этого получится хороший фильм.
Робби положил трубку.
Джок сделал то же самое, потом закричал:
– Я – режиссер, а не кандидат на выборную должность! И не стремлюсь к популярности!
Луиза не знала, что сказал Робби. Девушка посмотрела на Джока, который направился в ванную. Сквозь шум льющейся воды она услышала его яростный монолог, содержавший аргументы и оправдания, которые Джок хотел изложить Робби и всему городу.
Финли вышел из ванной, причесывая влажные волосы, с полотенцем на бедрах.
– Черт возьми, надень на себя что-нибудь! – крикнул он ей.
Удивленная Луиза сердито посмотрела на Джока.
– Ты меня не купил, Джок. Так что не приказывай мне.
– Ты не хочешь поехать со мной? На натуру. Посмотреть эту пленку!
Она растерялась.
– Конечно, хочу!
– Тогда поднимайся с кровати и оденься! А я сварю кофе.
С полотенцем на бедрах он направился к лестнице.
В первый момент она испытала возмущение. Затем встала и направилась в ванную, собирая по дороге одежду, разбросанную несколько часов тому назад.
На натуре в проекционном трейлере их ждал киномеханик.
Пленка была заправлена в аппарат и готова к демонстрации.
Джок вошел внутрь, за ним последовала Луиза.
– Вы приготовили мои цветовые тесты? – спросил Джок, строго следуя правилам игры.
– Цветовые тесты готовы к демонстрации, – киномеханик играл в ту же игру. Он был возбужден, казался заинтересованным, что никогда не происходит с людьми этой профессии. Обычно они с одинаковым равнодушием относятся ко всем пленкам. Но этот случай был особым.
Дверь трейлера открылась. Появился Престон Карр в красивом халате из викуньи, с растрепанными волосами. Он небрежно, сухо бросил Джоку:
– Привет. – Потом актер обратился к механику: – Вы разбудили меня, чтобы кое-что показать. Надеюсь, я не испытаю разочарования.
Внезапно Джок все понял. Механик не только сам просмотрел пленку, но и пригласил Карра, еще не зная, что Джок появится здесь.
– О'кей. Включайте! – приказал режиссер.
Механик включил аппарат. Джок, Карр и Луиза увидели фрагмент из фильма. Джок жестом попросил повторить.
Перемотка и вторая демонстрация заняли шестьдесят секунд.
Все молчали. Наконец Карр сказал:
– Еще раз!
Перемотка, повтор. Карр нарушил долгое молчание – тихо, но с чувством:
– Черт возьми!
Луиза дотронулась до руки Джока. Не взяла ее. Этот жест был бы слишком сентиментальным для Джока Финли. Она лишь коснулась его руки, выжидая.
– Малыш, я согласен сниматься во всех твоих фильмах, – сказал Карр.
Джок впервые почувствовал, что Карр произнес слово «малыш» с искренним уважением.
Финли внезапно приказал механику:
– Уберите это в коробку! Они не сожгут пленку! Не отменят эту картину. Я отправляюсь в Нью-Йорк! Немедленно!
Джок выскочил из трейлера. Без извинений, не попрощавшись, он бросил Луизу ранним утром в сотнях миль от дома в обществе незнакомого киномеханика и Короля кинематографа. Она была обижена, злилась, но не имела возможности дать волю своим чувствам в присутствии Престона Карра.
– Снимать кино с ним, похоже, будет занятием увлекательным. Что касается всего остального… – Карр замолчал, но, спохватившись, обратился к Луизе: – Пойдем, милая, я угощу тебя кофе.
Он открыл дверь, девушка улыбнулась, потому что не могла плакать при посторонних, и вышла из трейлера.
Пересев в Лас-Вегасе с вертолета на коммерческий рейс, Джок преодолел несколько часовых поясов и оказался к середине дня в аэропорте Кеннеди. Держа в руке коробку с пленкой, он вылез из такси перед новым высотным зданием из стекла и бетона, в котором находился, дышал, пульсировал, управлял кинобизнесом «Нью-Йорк».
Он поднялся на последний этаж, промчался мимо секретарши в кабинет, где президент компании, полный ветеран боев с акционерами, пешка в руках манипуляторов Уолл-стрит, совещался со своими юристами, вице-президентом по «паблисити» и доктором, присланным страховой компанией, занимавшейся делом Дейва Грэхэма.
Для любого человека ворваться на это совещание вопреки строгому запрету было делом неслыханным. Но красивый, одетый в джинсы и грязную куртку Джок Финли просто совершил святотатство. Когда он швырнул на полированный стол из орехового дерева жестяную коробку с пленкой, оцарапавшую гладкую поверхность, президент возмущенно произнес:
– Как вы смеете врываться сюда, когда мы пытаемся уменьшить ужасные последствия вашего легкомыслия?
– Сделайте одолжение, посмотрите эту пленку, – тихо сказал Джок.
– Молодой человек, вы нанесли компании серьезный ущерб, почти погубили ее! Наши акции упали на четыре пункта с момента открытия фондовой биржи.
– Посмотрите пленку!
– Молодой человек, не думайте, что мы спустим это на тормозах! Мы считаем вас лично ответственным за каждый доллар ущерба. Ваш поступок не был никем санкционирован, вам это известно.
– Посмотрите пленку!
– Мы взыщем с вас все! Вы потеряете всю вашу собственность, долю прибыли от проката картин, все ваши накопления.
– Будете вы смотреть эту чертову пленку? – закричал Джок.
Спустя девять минут, когда снова зажегся свет, в проекционной комнате полный человек смотрел на пустой экран. Просто смотрел. В таком же оцепенении находились шеф «паблисити», оба юриста, человек с Уолл-стрит и врач из страховой компании.
Первым молчание нарушил президент. Он сказал доктору:
– Я… я поговорю со страховой компанией позже. Завтра.
Врач понял, что его отпускают, и удалился.
– Ну, ну, ну… – произнес полный ветеран войны с акционерами.
Он повернулся к Джоку.
– Малыш…
В кинобизнесе отрицательный ответ обычно начинается словами «молодой человек»… Услышав обращение «малыш», Джок понял, что он победил. Он мог расслабиться и послушать президента.
– Малыш, этот кусок великолепен, – сказал президент. – Он живет! Он дышит! В нем ощущается биение сердца Дейва Грэхэма. Это можно почувствовать. Насчет Грэхэма… Возвращайтесь и делайте картину. Мы все уладим относительно Дейва Грэхэма. Возможно… – полный человек задумался, – возможно, мы добьемся присуждения ему специального приза Академии. За безграничное мужество…
Шеф «паблисити» кивнул, но тут же заявил:
– Академия не любит присуждать специальные призы…
Полный человек сказал:
– Тогда мы найдем другую организацию. Несомненно, в момент выхода картины кто-нибудь захочет наградить столь смелого человека премией. В любом случае мы позаботимся об этом позже. Возвращайтесь назад и снимайте фильм! Это сейчас самое главное!
Джок молчал и не двигался. Сейчас он предоставлял президенту право говорить. Пока тот не сказал:
– Это… это самый потрясающий кусок фильма, какой я когда-либо видел…
– А теперь и наиболее знаменитый, – вставил Джок.
Толстый человек улыбнулся. Шеф «паблисити» произнес:
– Люди будут платить только за то, чтобы увидеть его.
– Акционерам это понравится, – поздравил себя президент.
Он протянул руку, чтобы подвести черту. Джок не отреагировал.
– Малыш? – с добродушным удивлением произнес президент.
– Мистер президент, мне не к чему возвращаться, – сказал режиссер. – Я остался без работы. И без контракта. Он расторгнут. Главой вашей студии. По вашему приказу. В присутствии моего агента и двух ваших юристов.
– Я говорю вам – все в порядке. Возвращайтесь и снимайте фильм.
Но Джок не сдвинулся с места.
– Моего слова недостаточно?
И тогда Джок произнес фразу, которая должна была возместить моральный ущерб от унизительных угроз, обвинений, брани, обрушившихся на него в последние двадцать четыре часа.
– Поговорите с Марти Уайтом. Нам придется обсудить новый контракт, который заменит аннулированный вами.
Сказав это, он взял коробку с пленкой и ушел.
Через сорок восемь часов, когда Дейв Грэхэм наконец вышел из критического состояния, а отдел «паблисити» оповестил об этом весь мир, Джок Финли вернулся в Неваду с контрактом, согласно которому его гонорар удваивался по сравнению с первоначальным.
Он собрал всю съемочную группу и объявил, что вопреки слухам съемки картины продолжаются. Затем, запуская в проекционный грузовик группы из восьми-десяти человек, он показал всем отснятый кусок.
В присутствии всех он сказал своему помощнику:
– Завтра утром мы снова снимаем табун лошадей. Установите на платформу два спаренных «Митчелла». Одна портативная камера будет работать внизу.
Джо Голденберг, его новый помощник, Престон Карр, Дейзи, Луиза застыли в изумлении. Прежде чем кто-либо из них успел задать вопрос, запротестовать, возмутиться, Джок продолжил:
– Да, мы проделаем все заново. Только с небольшим отличием. Я сам выйду с камерой! Актеры завтра не понадобятся. Только операторская группа! Я хочу, чтобы все было готово!
Джок повернулся и ушел. Луиза и Дейзи посмотрели на Джо Голденберга, ожидая его возражений. Но Джо решил на сей раз проявить упрямое безразличие. Только один человек обладал статусом, позволявшим ему спорить с Джоком, убеждать его. Престон Карр.
Меньше чем через час Карр заглянул к Джоку, изучавшему карту окрестностей, высохшее русло, естественный путь табуна. Он не поднял головы, когда Карр вошел в трейлер. И даже когда Карр заговорил с ним искренним, обезоруживающим тоном, успешно апробированным в фильмах.
– Никто не сомневается в тебе, малыш. Чтобы придумать такую сцену, уже требуется мужество. Ты рисковал своей карьерой. Тебе нет нужды что-то доказывать сейчас.
– Этот кусок слишком мал для монтажа. Вы это знаете.
– Ну и что? Он уже так широко известен, что даже непродолжительная его часть сделает свое дело. Я считаю, что только моя доля прибыли благодаря ему возрастет на миллион! Что ты стремишься доказать?
– Я предложил сделать это сам! И я сделаю это!
– Ты бросил вызов в лицо газетчикам. Мы все многое болтаем. Но здесь нет репортеров.
– Я запретил им появляться здесь. Теперь они решат, что я сделал это, потому что струсил.
– Послушай, малыш…
– Я сделаю это!
Поколебавшись, Карр закрыл эту тему:
– Не причини себе вреда, малыш.
Он повернулся и шагнул к двери трейлера. Открыв дверь, он бросил взгляд на Джока и добавил:
– Не причини боли никому.
Луиза не разговаривала с Джоком после его возвращения из Нью-Йорка. Она избегала его. Не будь она свободной и независимой, он бы решил, что она боится сплетен, которые могло породить ее пребывание на натуре.
Под вечер, когда лагерь кинематографистов напоминал готовящуюся к сражению армию, а Джок – ее главнокомандующего, Луиза все же подошла к нему. Она знала, какое раздражение могли вызвать у него женщины в те минуты, когда происходит нечто важное. Но она чувствовала, что обязана рискнуть.
– Мне необходимо поговорить с тобой, – сказала она.
– Послушай, я занят.
Ее полные обиды глаза заставили его добавить:
– Хорошо. Иди в мой трейлер. Я приду туда, когда освобожусь.
Она добилась не большего успеха, чем Карр. Джок слушал ее, снисходительно, терпеливо улыбаясь. Когда она замолчала, он поцеловал Луизу в полные красные губы, коснулся рукой ее упругой груди абсолютно уверенный в том, что сейчас он овладеет девушкой. Но она отстранилась.
– Тебе нет дела до того, кому и как ты причиняешь боль. Ты хочешь получать удовлетворение немедленно. Так вот, сейчас ты нужен мне. Я прошу тебя не убивать себя. Я не вынесу твоей гибели. Новой боли. Сейчас, снова – нет.
Джок мягко повернул ее лицом к себе. Луиза плакала. Она никогда прежде не плакала. Какие бы оскорбления, грубости, шутки, розыгрыши он себе не позволял. Слез не было никогда. Также она никогда не говорила о прежних обидах. До этого дня.
– Ты действительно боишься за меня.
– Я боюсь за себя, – тихо промолвила она. – Я не переживу потерю.
Он не уступил и лишь протянул руку, чтобы коснуться ее лица, чтобы погладить ее шею, грудь. Она не двигалась, не реагировала. Потом отошла к двери, задержалась возле нее, чтобы сказать:
– Ты опасен. Ты причиняешь людям боль, но еще хуже то, что тебе это доставляет удовольствие.
Разозлившись из-за ее отказа, Джок обрадовался уходу Луизы. Он вспомнил, что недавно другой человек сказал почти то же самое, Престон Карр. «Не причини боли никому». Эти двое говорили друг с другом? Или не только говорили?
Подозрения усилились в столовой; за длинным столом сидели Джок, Прес, Луиза, Джо Голденберг. Дейзи ела у себя в трейлере.
Поглощая пищу, Джок наблюдал. Сначала за Престоном. Потом за Луизой. Его подозрения крепли. Между ними что-то было. Он убедился в этом позже, когда пригласил ее провести ночь в его трейлере. Он сделал это с присущим ему обаянием. Но она отказалась.
Джок Финли, на котором были хлопчатобумажные брюки и куртка «на молнии», спустился по ступенькам трейлера и направился в столовую, чтобы позавтракать. Весь лагерь встал сегодня рано. Люди из операторской группы, которых встретил Джок, поздоровались с ним так, словно утро было обычным. Но исключительность этого утра ощущалась во всем.
Везде, куда заглядывал Джок – в помещении для зарядки камер, в радиорубке – царили два настроения. При появлении режиссера все становились подчеркнуто деловыми. Однако окружающие испытывали огромное напряжение, предшествующее неотвратимому несчастью. Никто не говорил об этом, не просил Джока отменить съемку. Он все равно не уступил бы. Но это могло бы снять гнетущее молчание.
Финли вернулся в столовую, чтобы выпить чашку кофе. Когда он делал последние глотки, у двери появился новый помощник Джо Голденберга – Эдди. Он произнес:
– Джок! Джо говорит, что нужное освещение будет примерно через сорок пять минут!
Все перестали есть и пить. Даже повара замерли у плит. Все проводили взглядами Джока Финли, который вышел из столовой.
На платформе царила армейская четкость в распределении обязанностей. Пилот крутил в небе, докладывая обстановку.
Джо возился с камерами. Джок появился под платформой. Три человека уже стояли там, готовясь закрепить на нем заряженную камеру. Когда они начали делать это, один из реквизиторов принес предмет, напоминавший древнеримский щит, с вырезом в верхней части для лучшего обзора. Джок вопросительно посмотрел на реквизитора.
– Если у вас получится управлять камерой одной рукой, то другой вы сможете держать это, – сказал человек.
– Спасибо, Олби. Мне понадобятся обе руки для управления камерой. Огромное спасибо.
Олби, заранее знавший, что из его идеи ничего не выйдет, однако считавший нужным сделать все от него зависящее, улыбнулся.
– Мы хотели как лучше, босс.
На платформе Джо Голденберг готовился снимать двумя «Митчеллами». Из рации доносился голос пилота, сообщавшего местонахождение табуна и вероятный путь его следования.
Все, похоже, складывалось благоприятно. Престон и Луиза забрались на платформу к Джо. Слова были не нужны. Люди расступились перед прибывшими, чтобы они смогли выбрать место с хорошим обзором.
Вид, открывавшийся с платформы, был бескрайним, впечатляющим. Пустыня, розовые горы, раскаленное добела солнце. Престон и Луиза полюбовались этой картиной. Потом Карр посмотрел на девушку.
– Господи, надеюсь, все… – заговорила она, но тут прозвучал голос пилота: «Начинаю снижаться».
Они увидели вдали вертолет, опускающийся к предгорьям, к невидимому высохшему руслу, где скрывались пасущиеся мустанги. Через несколько мгновений появилось облако пыли; вертолет преследовал его. Облако и вертолет двигались над пустыней за бегущим табуном. Наконец стал слышен приглушенный грохот; неистовые, мощные копыта испуганных животных заставляли землю содрогаться, вибрировать.
Луиза, Престон Карр, Джо Голденберг, его помощник, техник, радист замерли в напряженном ожидании.
Под платформой, за ограждением из скрещенных железных труб, ждал Джок Финли. Заряженная портативная камера «Рефлекс», прикрепленная к его телу кожаными ремнями, казалось, весила не двадцать четыре, а сто фунтов. Пояс с аккумуляторами стягивал живот, мешая дышать. Но он и без того дышал с трудом.
Трое рабочих находились рядом; им предстояло вытолкнуть Джока вперед, если он проявит нерешительность. Он сам так распорядился. Возле каждого рабочего лежало по ружью.
Эта мера предосторожности была на самом деле бессмысленной, однако ею не пренебрегли.
Джок положил палец на пусковую кнопку, мысленно повторяя: «Не позволяй рукам дрожать, держи равновесие». В этом заключались правила работы с портативной камерой. Правая нога – впереди, левая смещена в сторону. Опора на левую ногу. Тогда тело человека обретает наибольшую устойчивость. Волноваться нельзя, так как учащенное сердцебиение негативно скажется на качестве кадров. Если незначительная пульсация делает кадры более натуральными, живыми, то чрезмерная вибрация губит их.
Главное – сохранять спокойствие.
Теперь Джок не только ощущал ногами приближение табуна, но и видел его. Облако пыли мчалось к Джоку под усиливающийся топот копыт. В какой-то миг он испугался, ему захотелось повернуться и убежать. Но гордость удержала Джока. Мышцы его лица напряглись. В глазах застыла чрезмерная решимость. Главный момент настал. Гордый, смелый, до смерти напуганный Джок Финли выскочил из защищенного места навстречу несущемуся табуну. Крепко держа камеру перед собой, он затянул в окошечко и начал снимать.
Животные домчались до него! Обезумевшие от страха мустанги с острыми копытами, оставлявшими глубокие следы в жесткой почве, окружили Джока со всех сторон. Это был поток из огромных голов, яростных глаз, исторгающих пену пастей, оскаленных белых зубов, мускулистых, поджарых тел, пыли, грохота. Все это, казалось, проникло в Джока.
С верхней площадки платформы он был виден лишь мгновение; внезапно он исчез под табуном. Густая пыль застилала округу, не позволяя что-нибудь разглядеть.
Луиза устремилась вперед. Прес Карр крепко схватил ее – скорее чтобы унять дрожь девушки, нежели удержать.
Никто ничего не мог сделать. Табун должен был пройти. Когда он умчался дальше, и Джо проводил его взглядом через видоискатель камеры, все ожили. Люди бросились вниз по ровной, плоской, пыльной, истоптанной копытами земле к тому месту, где лежал на боку Джок Финли.
Карр и Луиза подбежали к нему. Рабочие перевернули Джока. Он потерял сознание; его руки со стиснутыми кулаками закрывали камеру. В последний момент режиссер думал о спасении пленки!
Его лицо было в крови. Она сочилась из ссадин на лбу и порезов на щеке, которые были ровными, аккуратными, точно их сделали бритвой, а не копытами.
Луиза посмотрела на плечо Джока, повернутое странным, неестественным образом. Девушка шагнула к Карру; актер, повидавший большее число раненых, чем она, встревожился сильнее Луизы. Она уткнулась лицом в его мускулистое плечо. Пытаясь успокоить Луизу, он погладил ее по голове.
Подъехал джип. Выскочивший из машины врач склонился над Джоком. Одной рукой он нащупал пульс, другой проверил, нет ли явных признаков повреждения черепа. Врач избегал людских глаз, в которых застыл вопрос. Для продолжения обследования он отстегнул кинокамеру и отпихнул ее в сторону, точно хлам.
Джо Голденберг поднял «Рефлекс» и передал своему помощнику.
– Разряди ее. Осторожно. Срочно отправь пленку в лабораторию!
Доктор оценил положение дел. Он ощупал грудь, ребра, живот, лицо, скулы, плечи Джока и произнес:
– Помогите мне перенести его в джип. Но только осторожно!
Четверо мужчин бережно подняли Джока и положили его на заднее сиденье. Когда автомобиль медленно тронулся с места, раздался чей-то тихий, полный сарказма голос:
– Так разбилось благородное сердце.
Престон Карр обернулся; его загорелое лицо побелело от возмущения.
– Вы не обязаны любить его. Но этот малыш действительно не робкого десятка.
Карр и Луиза доехали на джипе до медпункта, размещенного в трейлере. Человек, стоявший возле ступеней, получил приказ никого не впускать. Но он не посмел остановить Карра.
Раздетый Джок Финли лежал на столе в трейлере. Сестра помогала врачу, который продолжал осмотр, действуя очень осторожно из боязни усилить старое кровотечение или спровоцировать новое.
Одно обстоятельство успокаивало: движение грудной клетки свидетельствовало о том, что он дышит.
– Пульс? – спросил Карр.
– Не слишком плохой.
– Переломы?
– Нет. Только вывих плеча.
– Кровотечения?
– Пока не видно.
– Голова?
– Надо сделать рентген в Лас-Вегасе. Хотя сейчас лучше его не двигать.
В трейлер вошел радист со шляпой в руке. Он напоминал человека, пришедшего выразить соболезнования. Радист тихо, но твердо произнес:
– Лос-Анджелес на проводе. Также звонят из Нью-Йорка.
– Скажите им, что я сам позвоню, когда смогу сказать что-то определенное, – ответил врач, продолжая работать.
– Я не имею права ответить так Нью-Йорку, – запротестовал радист.
– Тогда найдите кого-нибудь, кто это сделает, – невозмутимо произнес врач, разбивая ампулу с нашатырем перед носом Джока.
Сначала не последовало никакой реакции. Затем Джок бессознательно отпрянул, что ободрило доктора. Он поднес новую ампулу, затем еще одну. Реакция Джока становилась все более заметной.
