Текст книги "Голливудский мустанг"
Автор книги: Генри Денкер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 30 страниц)
– Потому что пьеса была хорошей! – с вызовом произнесла Джулия.
– Я думал, мы не станем говорить об этом, – сказал Джек, приблизившись к лицу актрисы, выглядывавшей из приоткрытой двери. – Знаете, в тот вечер я мечтал пройти за кулисы и увидеть вас. Мне очень хотелось это сделать.
– Но вы этого не сделали, – кокетливо сказала она.
– Что я мог сказать? «Мисс Уэст, вы – величайшая актриса из всех, кого я видел!» Или: «Мисс Уэст, вы – великолепная актриса, но сегодня я влюбился в ваше восхитительное лицо. Волосы. Груди!» Это правда, Джулия – у вас потрясающие груди. Вам это известно, верно?
Актриса улыбнулась. Джек заметил, что она начинает сдаваться.
– Допустим, я бы пришел к вам тогда и сказал это. Что бы вы мне ответили?
Джулия ничего не сказала, засмеялась – тихо, дразняще; Джек понял, что она попалась на крючок. Он произнес умоляюще:
– Джулия… забудьте о спектаклях. Впустите меня. Не прогоняйте. Я же не мальчик. Я – мужчина, Джулия. И я люблю вас. Нуждаюсь в вас. Забудем о спектаклях.
Она посмотрела на него без улыбки, проверяя, не обманывает ли он. Очевидно, она поверила ему, потому что отошла от двери, пропуская его. Поколебавшись, Джек вошел в номер и прикрыл за собой дверь, снова поколебался, потом громко повернул ручку замка, чтобы Джулия услышала это. Он принял решение.
Гостиная была освещена тускло. Она хорошо подготовила сцену. В углу комнаты, на полу, стояла лампа. В настольном светильнике горел лишь один плафон из четырех. Джулия находилась у окна, за которым темнел дождливый Нью-Хейвен. По мокрым улицам ехали автомобили с включенными фарами. Джек подошел к женщине так близко, что ощущал ее дыхание с запахом перегара, чувствовал тепло ее рыхлого, расплывшегося тела. От ложбинки между грудей исходил сильный аромат духов.
Он внезапно обнял ее, прижал свое лицо к лицу Джулии, но не поцеловал женщину. Он осязал контуры ее тела, раздавшихся бедер. Ее груди оставались крепкими, высокими. Они были большими. Мне всегда нравились большие груди, утешил себя Джек. Будучи старшеклассником, он встречался только с девушками, обладавшими большим бюстом. Он попытался убедить себя в том, что хочет Джулию.
Она повернула голову, чтобы поцеловать его; он хотел избежать этого, но не смог. Она поцеловала Джека, засунув свой язык ему в рот. Язык Джулии оказался быстрым, проворным, умелым, он почти заставил Джека забыть о перегаре.
Он надеялся, что она возбудит его, желал этого. Но ничего не произошло. Пытаясь уклонится от ее рта, он раздвинул халат Джулии и крепко прижался лицом к ее грудям. Духи и тепло красивых полных грудей, к которым Джек питал слабость, помогли ему ощутить наконец эрекцию.
Почувствовав его восставший член, она тихо засмеялась. Затем кокетливо спросила:
– Ты всегда занимаешься этим стоя? Или это привычка, выработанная в бруклинских коридорах?
Джек засмеялся, взял ее за руку и повернул лицом к спальне. Она пошла вперед, он проследовал за ней. Внезапно Джек обхватил ее сзади, сжал обеими руками ее груди. Она подалась назад, прижалась ягодицами к его члену, потерлась о него, дразня Джека, возбуждая его еще сильнее. Он повернул ее и принялся целовать соски, ласкать их языком. Она прильнула к Джеку с такой силой, что ему показалось, будто она испытала оргазм. Она дышала судорожно, неровно. Затем Джулия улыбнулась.
Она произнесла слова, показавшиеся ему странными:
– Идем, мальчик. Идем.
Джулия взяла его за руку и повела к постели, подготовленной весьма тщательно. Его окутывал запах ее духов. Он заметил, что шторы в спальне сдвинуты. Единственным источником света была маленькая настольная лампа, стоявшая далеко от кровати.
Возле кровати Джулия повернулась к Джеку, и он снова поцеловал ее. Она не пошевелилась; он снял с нее халат и уронил его на пол. Увидев Джулию обнаженной, он испытал желание повернуться и убежать. Она была полной женщиной – с хорошими грудями, но полной. Алкоголь добавил несколько фунтов ее бедрам, животу, ягодицам. Перед Джеком стояла не школьница с крупным бюстом и не юная актриса с пышными формами.
Это была старая женщина, его тетя или даже его мать. Но, посмотрев на лицо Джулии, он понял, что она считает себя одной из самых привлекательных женщин мира. Если он закроет глаза и забудет обо всем, кроме ее грудей и влагалища, ему, возможно, удастся сделать это. Ради спектакля. Ради Синди. Ради Кермита. Но прежде всего – ради самого себя, Джека Финстока, Джека Финли.
Он снова занялся ее грудями; почувствовав, что она хочет поцеловать его в губы, он уложил Джулию на кровать. Раздевшись, Джек шагнул к лампе, чтобы погасить ее, но Джулия сказала:
– Мне нравится свет!
Он предпочел бы заниматься с ней любовью в темноте, но понял, что Джулия хочет видеть, как все происходит. Она была в некотором смысле войеристкой. Она не позволяла лежавшему на ней Джеку опускать голову и периодически смотрела на его лицо. Иногда она закрывала глаза, протягивала вверх руку и трогала пальцами его щеки, рот. Затем внезапно обнимала Джека обеими руками и прижимала к себе. Все это время он двигался, не останавливаясь ни на мгновение. Но не мог кончить. Чем яростнее она корчилась под ним, прижималась к нему, тем более слабым становилось его желание. Хотя Джулия кончила трижды, с каждым разом все более бурно.
В конце концов Джек решил изобразить оргазм; он понял, что ничего на самом деле не произойдет. Он увеличил темп движений и сделал вид, будто кончает. Потом он откатился в сторону и задышал более глубоко и часто, чем это было необходимо.
Джулия лежала неподвижно. Она заговорила тихо, умиротворенно.
– Мы еще поработаем над синхронностью, дорогой. Теперь, когда мы знаем, что подходим друг другу.
– Нью-Хейвен всегда использовался для пробных премьер, – сказал Джек.
Джулия засмеялась. Это было хорошим знаком. У нее пропало желание спорить.
– И Бостон, – пообещал он. – В Бостоне мы все наладим.
– Да, – согласилась она. – Да.
Джулия протянула руки к Джеку, не глядя на него. Принялась ласкать член, пока он не встал снова. Поскольку она фактически согласилась сыграть завтра в спектакле без изменений концовки, он сжал ее руки.
Джек вдруг вспомнил слова Кермита: «Хотите знать, за что получает деньги режиссер? Именно за это!»
Он повернулся на бок, лицом к Джулии. Она лежала на спине с закрытыми глазами, лаская его член и улыбаясь. Вскоре Джек уже оказался на Джулии.
Она шепнула ему в ухо:
– Лучше… на этот раз лучше.
Джулия была права, потому что теперь он тоже кончил.
Они немного поспали. Затем снова позанимались любовью, потом еще раз. Она совсем не пила, Джек следил за ней. Ни водку, ни «чай», ни даже воду.
Она сыграла в спектакле. До последней сцены была в ударе. Ни местные критики, ни зрители не заметили, что последнюю сцену Джулия сыграла хуже. Публика была в восторге. Даже «Йейл Дейли Ньюс», всегда недолюбливавшая профессиональный театр, опубликовала восторженную рецензию.
Но проблемы, разрешившиеся в Нью-Хейвене, не исчезли совсем. Приближаясь к Бостону, Джулия перестала выходить из своего купе. Словно они ни о чем не договорились в Нью-Хейвене, словно не было хвалебных статей. Кермит забеспокоился.
– Сходите к ней. Звезда не должна грустить после такой прессы. Что-то не так, – сказал он Джеку.
– Она устала, – отозвался режиссер. – Она отдыхает.
– Нет, – возразил Кермит. – Невротики не отдыхают. У них энергии больше, чем у кого-либо. Сходите к ней!
Джек отправился к Джулии. Он застал ее лежащей на койке.
– Я думала, ты не придешь, – грустно сказала она, ища утешения, ободрения. – Я хотела поговорить с тобой. О концовке.
– Концовка великолепна! Она удалась!
Но убедить ее словами было невозможно. Вскоре он понял это. Лег рядом с Джулией, начал целовать ее груди; она взяла его за член.
На железнодорожных путях, соединяющих Нью-Хейвен с Бостоном, есть участок, где поезд раскачивается особенно сильно. Там не рекомендуется делать две вещи: есть суп в вагоне-ресторане и заниматься любовью.
Подъехав к Бостону, Джулия не обрела успокоения, не стала счастливей, не изменила своего мнения насчет последней сцены третьего действия. Их ждали и другие неприятности. Когда они прибыли в «Ритц», Кермит получил там несколько адресованных ему сообщений. Звонили с переулка Шуберта.
У спонсоров были свои шпионы в Нью-Хейвене. Что случилось с Джулией Уэст? Почему она так ужасно выглядит? Она снова пьет? Приближается к новому нервному срыву? Может ли Кермит гарантировать, что она продержится до Нью-Йорка?
Этот малыш Финли, похоже, весьма талантлив, но, возможно, сейчас Джулии необходим другой режиссер – более зрелый и уверенный в себе? Может быть, Джош окажется свободен, или Гейдж согласится навести последний глянец перед Бродвеем? Как отнесется к этому он, Кермит? Почему, подойдя вплотную к успеху, не сделать для него все возможное?
– Я не стану менять Финли на другого режиссера. Он нужен спектаклю. Нужен Джулии. Он довел ее до сегодняшнего дня и справится с ней в дальнейшем, – ответил Кермит.
Он не стал делиться с Джеком содержанием этой части разговора. Сказал лишь о том, что спонсоры обеспокоены внешним видом актрисы. Джек признал, что она все же пьет, делает это открыто, в его присутствии. Неудивительно, что она выглядит ужасно.
– Тогда заставьте ее прекратить!
Кермит приказывал и умолял одновременно.
– Не могу, – сказал Джек. – И никто не смог бы…
– Она будет выглядеть ужасно в Нью-Йорке!
Джек Финли понимал это лучше, чем кто-либо. Он делал все от него зависящее. Благодаря его усилиям, она являлась каждый день на репетиции, а вечером – на спектакль. Но не более того. А требовалось больше.
Бостонские рецензии были весьма хорошими, но в них содержался намек на то, что мог сказать о Джулии Нью-Йорк. Один из критиков, известный своей прямотой, написал: «Вернувшуюся Джулию Уэст приятно видеть в любом состоянии». Он давал понять, что Джулия выглядит не лучшим образом. Это было серьезным предупреждением, сделанным по-дружески, потому что критик любил театр и то, как работает Джулия.
Джек использовал эту статью для того, чтобы заставить Джулию воздержаться от спиртного – хотя бы до нью-йоркской премьеры. Но он лишь рассердил актрису. Она взорвалась:
– Ради тебя я отказалась от Джоша! И от Гейджа тоже! Одри приезжала только для того, чтобы спросить мое мнение. Спонсоры хотели получить от меня согласие на замену режиссера. И я сказала – нет! Нет!
Джулия поймала его врасплох. Он был не готов к этому. Пресса в Нью-Хейвене и Бостоне высоко оценила его работу. Спектакль имеет успех. Джулия продолжает играть. Неужели его действительно хотели заменить? Или это ложь неврастенички, придуманная для того, чтобы поставить на место его, Джека, обвинившего ее в злоупотреблении спиртным? Он предпочел счесть, что это ложь.
Днем, между репетицией и спектаклем, он лег с ней в постель. Она не отпускала его до тех пор, пока уже не осталось времени на обед. Ей пришлось выпить две больших рюмки неразбавленной водки, чтобы быть готовой к тому моменту, когда ассистент режиссера скомандует: «По местам!»
Во время первого действия, после появления Джулии, вызвавшего аплодисменты, Джек схватил Кермита за руку и вытащил его из темного зала в фойе. Там он спросил его:
– Вы хотите заменить меня?
– Господи, как вы можете говорить такое? Я уже четыре дня борюсь со спонсорами не соглашаясь на это.
Джек тотчас пожалел о том, что атаковал Кермита. Но он узнал, что Джулия не лгала. Она сказала ему правду. Джек расстроился. Но у него не было времени, чтобы предаваться унынию, потому что Кермит продолжил:
– Вместо того чтобы беспокоиться об этом, вы бы лучше вернулись в зал и присмотрели за ней. Подумайте, что можно сделать с ее лицом. Сегодня она выглядит хуже, чем когда-либо!
К концу недели по вызову Кермита в Бостон прилетел новый гример. Но Джулия не подпустила к себе этого человека. Она всегда сама занималась своими волосами и впредь будет делать это без помощи посторонних! И накладывать грим – тоже! Всегда!
Она хлопнула дверью гримерной, заперла ее и не впустила даже своего личного гримера. Женщина, обслуживавшая Джулию на протяжении четырех последних спектаклей, села возле пожарной лестницы и заплакала. Когда Кермит попытался утешить ее, она сказала:
– Такой она еще никогда не была. Даже в последний раз.
Кермит бросил взгляд на Джека; они оба поняли, что имела в виду женщина. Кермит внезапно качнул головой, подавая знак. Джек отошел от плачущей женщины и направился к двери гримерной.
Он постучал. Актриса не отвечала. Он постучал снова и услышал, что Джулия придвинула что-то к двери.
– Дорогая, это Джек. Пожалуйста, впусти меня.
– Ты это сделал, – закричала она. – Ты вызвал его сюда! Мне не нужен гример! Никогда не был нужен! И сейчас тоже!
– Дорогая… пожалуйста… открой. Джулия выслушай меня, – взмолился он, хотя каждая клеточка его тела кричала: «Она сумасшедшая. Пусть она останется там навсегда, пусть уйдет из театра, из всех театров, пока не поздно!»
– Джулия… – сейчас это обращение прозвучало нежно, интимно. – Дорогая… Джулия?
После долгой тишины она внезапно, резко, сердито отперла дверь. Он распахнул ее. Джулия вернулась к туалетному столику, посмотрела в зеркало и стала причесывать взлохмаченные волосы. Ранее она преднамеренно сделала себя безобразной. На губах горела оранжевым пятном помада, румяна были наложены так сильно, что ее лицо выглядело бы неестественно даже в полумраке сцены.
– Я сожалею, – солгал Джек. – Но это была не наша идея. Спонсоры настояли на гримере. Я пытался отговорить их. Чувствуя запах хита, они всегда начинают вмешиваться. Ты это знаешь. Ты спасла меня. Я никогда не забуду это, Джулия… дорогая…
Он стоял у нее за спиной, положив руки ей на плечи. Она продолжала заниматься своими волосами, сердито поглядывая на отражение Джека. Его руки двинулись к ее шее, потом к грудям. Джулия откинула голову назад, подняла лицо, и Джек ощутил запах перегара.
– Отправь его обратно, – желание, которое пробудил в ней Джек, смягчило ее голос.
– Конечно, дорогая.
– Я устала, слишком устала.
Эта фраза Джулии заставила Джека бросить взгляд на отражение ее отечного лица. Закрыв глаза, она словно говорила ему, что не желает выходить сегодня на сцену. Что хочет побыть с ним наедине в гостиничном номере. Или прямо здесь, в гримерной.
– Джулия… мы не можем отменить спектакль.
– Воспользуйся дублершей.
– Спектакль Джулии Уэст без участия Джулии Уэст – это не спектакль. Ты это знаешь.
– Я ничего не могу поделать… не могу.
В ее голосе снова зазвучали ноты раздражения.
В дверь постучали; Боб, ассистент режиссера, пропел свое обычное: «Полчаса, мисс Уэст, полчаса!» Но она не сдвинулась с места; Джулия снова запрокинула голову назад, потерлась ею о Джека с кошачьей улыбкой на лице.
– Джулия, – настойчиво произнес Джек. – Джулия, ты должна наложить грим, причесаться…
– Я не выйду сегодня. Я… плохо себя чувствую. Я больна. Никто не заставит меня выйти в таком состоянии.
– Джулия, тебе известно, что будет означать твое отсутствие. Пойдут слухи. Будут говорить, что ты не можешь больше играть. Что никогда не появишься на сцене. Ты не должна так рисковать, Джулия, я не позволю тебе. Ради твоего блага.
Она словно ничего не слышала. Даже когда в дверь снова постучали, и Кермит неуверенно произнес:
– Джек… как Джулия? Дорогая, как вы себя чувствуете?
– С ней все в порядке, Кермит! Она накладывает грим.
– Хорошо! – неискренне сказал Кермит. – Поторопитесь!
– Да, да, мы поторопимся.
Джек посмотрел на отражение Джулии, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Его поза показалась ей забавной; Джулия улыбнулась. Она обняла его, потянула к себе, потом встала со стула и прижалась к Джеку. Взяла его руки и положила их себе на грудь, пытаясь возбудить Джека.
– Потом, – шепнул он. – Сейчас ты должна наложить грим, причесаться и быть готовой к выходу. Позже, Джулия, позже.
Он поцеловал ее, подтверждая этим, что выполнит обещание. Она поверила, сдалась. Он вытащил салфетку из коробки и стер с ее губ оранжевую помаду. Усадил Джулию лицом к зеркалу и начал накладывать грим. Она не мешала ему. Джулия тем временем прикасалась к своим волосам, делая вид, что поправляет прическу. В конце концов он схватил щетку для волос и принялся работать ею.
В дверь снова постучали. Голос Боба прозвучал не столько предупреждающе, сколько вопросительно:
– Пять минут? Пять минут до начала, мисс Уэст?
– Я не выйду… Не выйду… не… – произнесла она, позволяя Джеку расчесывать ее волосы.
– Джулия, ты должна!
Она улыбнулась.
– Сегодня без Джулии… Пошли они все к черту. Они приходят пялиться на меня, словно на животное в зоопарке!
– Джулия… ты должна сегодня выйти. Потому что, – Джек в отчаянии начал импровизировать, – я наконец нашел решение! Идею для конца третьего действия.
Ее игривая, томная поза исчезла. Она села прямо и посмотрела на Джека, продолжавшего расчесывать ее волосы.
– Правда? Ты понял, о чем я говорила все это время? – спросила она.
– Да, Джулия, да, я понял. Конец надо изменить. Ты была права. Она должна уйти от него. Но я хочу увидеть сегодня весь спектакль, чтобы убедиться в том, что моя идея сработает. Так что сыграй сегодня для меня. Только для меня, Джулия?
Она задумалась на мгновение, потом взяла пластмассовую чашку с водкой. Выпила ее мелкими глотками, словно чистую воду. Когда чашка опустела, Джулия сказала:
– Хорошо, дорогой… для тебя.
Боб снова постучал в дверь.
– Начинаем! Начинаем, мисс Уэст!
Джек протянул ей руку, и она взяла ее. Он помог Джулии подняться, открыл дверь, вывел женщину из гримерной. Покинув комнату, Джулия отказалась от его руки и направилась за кулисы ждать своего выхода. Если ее и «штормило», то она успешно скрывала это. Она медленно, величественно прошла к освещенному месту, сбоку от сцены, чтобы через несколько мгновений войти в комнату сына своей героини.
Кермит ждал возле двери ее гардеробной. Увидев Джулию за кулисами, он шепнул Джеку:
– Давайте пройдем в зал и посмотрим, как она выглядит!
Они направились в фойе. У двери, ведущей в темный зал, Кермит схватил Джека за руку.
– Сотрите это! – сказал Кермит.
Джек посмотрел в зеркало. На его губах осталась яркая оранжевая помада Джулии. Он сердито стер ее. Они вошли в зал; Джулия уже была на сцене; зазвучали аплодисменты. Мужчины встали за последним рядом; Джек оказался возле гримера, который не слышал слов, не видел игры – все его внимание было сосредоточено на лице Джулии Уэст. Он рассматривал его с медицинским интересом хирурга.
В середине первого действия он жестом предложил Джеку и Кермиту выйти из зала в фойе. Гример заговорил быстро, деловито, без обиды на актрису, выставившую его из своей гримерной.
– Идеально она выглядеть не будет. Я советую немного уменьшить освещение.
– Немного уменьшить? – переспросил Джек.
– Да. При подсвете сзади или снизу вы не скроете все в достаточной степени. Потом я покажу вам, как я наложил бы тон вокруг ее рта и подбородка. Это позволит скрыть отечность. Но это все. Большего никто не сделает.
– Еще сильнее затемнить сцену, – горестно промолвил Джек.
Он знал, что скажут критики о режиссере, который чрезмерно затемняет спектакль.
– Более того, я бы также переместил ее вглубь сцены, – продолжил гример.
– Господи, тогда зрители ее вовсе не увидят! – пожаловался Джек.
– Так будет лучше, – сказал гример, невысокий худой человек в очках. Затем он впервые проявил эмоции. – Как может женщина иметь такой талант… и вести себя так безрассудно… безумно!
Он снял очки с усталых глаз.
– Я напишу все рекомендации, нарисую эскизы грима и оставлю в вашем гостиничном почтовом ящике. Утром я должен вылететь первым самолетом. Мэри Мартин играет в «Питере Пэне». В ее возрасте. Она попросила меня помочь ей с гримом. Она хотя бы знает, что нуждается в помощи. А эта…
Он печально покачал головой и пошел в гостиницу.
Провожая гримера взглядом, Кермит сказал Джеку:
– Я знаю, что вам приходится выносить. Вечная история. Детали различаются, но суть остается прежней. Всегда. Молодой человек вашего возраста не должен расходовать себя на такую женщину.
Кермит впервые дал понять, что ему известно о происходившем в течение последних двадцати дней.
– Кермит… – начал Джек и замолк, не зная, как закончить.
Кермит уставился на режиссера. Джеку пришлось сказать:
– Другого выхода не было – чтобы заставить ее сыграть сегодня, мне пришлось пообещать ей… что я изменю конец, последнюю сцену.
– Что? – возмутился Кермит.
– Если бы она не вышла и это стало бы известно Нью-Йорку, вы представляете, что бы они сделали с нами.
Кермит кивнул. Он знал это. Но он считал этот компромисс неудачным. Однако понимал, что в подобной ситуации за пять минут до занавеса он дал бы такое же обещание. Так бы поступил любой продюсер, желающий спасти спектакль.
Кермит произнес с надеждой в голосе:
– Может быть, она забудет об этом. Или мы сумеем отговорить ее. Я видел актрис, которым какая-то сцена не нравилась до тех пор, пока они не сыграли ее правильно. После этого они не испытывали никаких затруднений.
Он знал, что надежда была тщетной. Стоя в конце зала, они досмотрели спектакль. Последнюю сцену Джулия сыграла очень плохо. Они поняли, что актриса не изменит своего отношения к финалу.
Когда дали занавес, Джек посмотрел на Кермита. Продюсер понял его без слов.
– Я попытаюсь объяснить Сидни Лампрехту, – сказал он. – Но знайте – автор может снять спектакль. Контракт предоставляет ему право сделать это в случае внесения несанкционированных изменений. Особенно после того, как вы дали ему слово.
Поглощенный мыслями о неизбежности подобного шага, Джек сказал:
– Мне плевать. Валите все на меня. Но она сыграет в Нью-Йорке!
В этот вечер публика аплодировала Джулии дольше и громче обычного. Актриса поклонилась, скромно улыбаясь; она позвала на сцену других актеров, чтобы разделить с ними восхищение зала. Сейчас Джеку трудно было представить ее злобной, губящей себя неврастеничкой.
Но, подойдя к гримерной, он услышал ее пронзительный, громкий, требовательный голос:
– Найдите Джека! Я должна немедленно его увидеть!
Ее гримерша, выбегая из комнаты, едва не столкнулась с Джеком.
– Она хочет видеть вас, – произнесла напуганная женщина.
Джек жестом успокоил гримершу и отпустил, похлопав ее по плечу. Поколебавшись, он вошел в гримерную Джулии.
После полуночи Джек, Кермит, художник и два осветителя ждали в пустом зале Джулию. Она наконец появилась, кокетливо выглянув из-за декораций. Она улыбалась, сияла, забыв об усталости. Джеку показалось, что она трезва. Джулию переполняла энергия. Внезапно Джек понял – она играет Джулию Уэст, какой ее видит публика. Улыбающуюся, веселую, доброжелательную звезду, полностью отдающую себя спектаклю и театру.
Кермит отправил Джека на сцену, подтолкнув его сзади, точно тренер, выпускающий на футбольное поле игрока университетской команды. Джек торопливо зашагал по проходу, поднялся по ступенькам на сцену, взял Джулию за руку, поцеловал ее в щеку, словно он не целовал и не трахал ее полчаса назад.
Он усадил ее на большой диван и повернулся к Кермиту.
– Кермит, по-моему, – это и Джулия заметила, – последняя сцена нарушает целостность спектакля. Поэтому она не срабатывает. Поскольку мы не смогли заставить Сидни переделать ее, я придумал кое-что сам.
Но моя идея должна стать органичной частью всей пьесы. Она потребует изменений в первом и втором действиях и даже в освещении. Мы должны немного схитрить; спектакль можно улучшить.
Во-первых, я хотел бы немного убавить свет. Во всем спектакле. И поставить заново некоторые части первого и второго действий.
Тут Джек преднамеренно перебил себя:
– Мне легче показать это, чем объяснить.
Он повернулся к Джулии, протянул ей руку и поднял актрису с дивана. Затем он начал разыгрывать некоторые сцены первого действия. Вскоре Кермит понял и оценил замысел Джека. Меняя детали постановки, режиссер перемещал актрису вглубь сцены. Подальше от резкого, безжалостного света. Джек выполнял рекомендации специалиста по гриму.
Он быстро прошелся по ключевым сценам, указывая, какие изменения в постановке будут осуществлены на завтрашней репетиции. Кермит проделал в уме несложные вычисления – если они будут заново ставить по одному действию в день, то успеют трижды сыграть в Бостоне новую версию спектакля с измененным концом. Вечером в пятницу, утром и вечером в субботу. Затем – переезд в Нью-Йорк. Имея в запасе четыре предварительных просмотра в Нью-Йорке, они успеют отшлифовать спектакль перед бродвейской премьерой.
Но что с концом? – напомнил себе Кермит. Джек еще не добрался до своей новой идеи. Но Кермит был терпелив. Молодой режиссер проявлял исключительную выдержку, изобретательность, мужество, казалось бы, в безнадежной ситуации, в которой запаниковали бы Джош и Гейдж.
Быстро и внимательно Джек пробежал по ее сценам, диктуя Бобу, ассистенту режиссера, чтобы тот на завтрашней репетиции напомнил ему изменения в репликах, а главное, в местонахождении Джулии, перемещавшейся вглубь сцены.
А теперь, теперь – конец! Джулия ждала, прислонившись к столу. Ее настроение, выдержка, терпение зависели от одного – от новой последней сцены. Джек знал – если она не понравится актрисе, Джулия может взорваться, уйти, выкинуть нечто ужасное. Поэтому он подошел к ней, взял за руку, заговорил тихо, доверительно, обращаясь к ней одной.
– Дорогая, помнишь, однажды я сказал тебе, что мы не можем оставить юношу на сцене после твоего ухода? Что публике это не понравится? Я по-прежнему убежден в этом! Но я знаю, как сделать иначе. Ты можешь уйти от него и все же остаться на сцене, в комнате героя! Но для этого потребуется другое, необычное решение.
Мы сыграем третье действие до этой сцены. Но когда ты и юноша остаетесь на сцене одни, твой сын будет ждать и звать не своего друга, а тебя.
Не герой выпроводит тебя из комнаты, ставя точку в вашем романе, а ты сама расстанешься с ним. Таким путем ты сделаешь две вещи. Разорвешь отношения с молодым человеком. И дашь понять своему сыну, что имело место и закончилось. Герой покинет комнату.
А теперь слушай меня внимательно, Джулия, – это самый важный для сцены момент!
Он сильно сдавил ее руку.
– Услышав, как он закрыл эту дверь, оставшись одна после ухода твоего любовника, ты смотришь сначала на дверь, потом медленно поворачиваешься лицом к публике – подавленная, одинокая, безутешная, сделавшая себе ампутацию части души без обезболивающего. Все это должно выражать твое лицо. Без слов, без плача, без единой слезы. Менее сильная женщина зарыдала бы в такой момент. Но не ты. Не Джулия Уэст!
Она недоверчиво, удивленно спросила:
– Я медленно поворачиваюсь… Ты хочешь сказать… что до этого момента я играю сцену спиной к зрителям?
– Именно, дорогая! – произнес он с горячностью, чтобы скрыть свое неверие в то, что она согласится на это.
Кермит Клейн едва сдерживал свою ярость. Он почти вскочил с кресла. Что за дикая идея! Этот малыш хочет погубить их всех! Но Кермит овладел собой и, вопреки своему желанию, терпеливо остался в кресле.
– Конечно, Джулия, мне бы не хотелось требовать от тебя слишком многого. Я не знаю, способна ли ты сыграть всю сцену, стоя спиной к залу, и добиться нужного эффекта. Надеюсь, что способна. Но если нет, скажи мне. Я не хочу насиловать тебя.
Она стояла опираясь на стол и задумчиво теребя волосы. Затем молча отошла от стола, начала ходить по сцене и наконец остановилась перед застекленным «фонарем», за которым виднелся нарисованный университетский городок. Ничего не говоря, принялась трогать пальцами дубовый подоконник. Все это время ее правая рука была хорошо видна из зала.
Джулия наконец заговорила.
– Диалог! – потребовала она.
– Его еще нет. Я должен сочинить реплики, – ответил Джек.
– Так сочини, придумай что-нибудь! – приказала Джулия. – Мне нужен диалог!
Совместными усилиями они создали сцену в первом приближении. Ассистент режиссера торопливо записывал реплики.
Джулия стояла спиной к залу, лицом к задней части сцены; она смотрела на декорации, изображавшие университетский город. Ее правая рука лежала на дубовой панели. Выразительные, красноречивые движения пальцев помогали раскрыть состояние души героини, говорившей юноше о том, что она любит его и никогда больше не встретится с ним.
Затем Джулия приказала ему оставить ее, выйти из комнаты и присоединиться к сыну; правая рука женщины перестала двигаться, сжала деревянный подоконник «фонаря». Казалось, что актриса перестала дышать.
Не покидая сцены, Джек сымитировал уход юноши; он открыл и закрыл дверь. Потом режиссер повернулся и посмотрел на Джулию.
Рука актрисы была абсолютно неподвижной. Джулия держала эту позу добрых десять секунд. Затем рука медленно соскользнула с подоконника; женщина повернулась лицом к залу; ее глаза были влажными, но ценой больших усилий ей удавалось держаться прямо, не сутулясь.
Джек еле слышно прошептал:
– Медленный, медленный занавес.
Джулия сохраняла эту позу очень долго – дольше, чем опускается занавес в настоящем спектакле. Потом она прошептала:
– Господи, какое верное решение! Я это чувствую.
Джек подошел к ней и с помощью поцелуя отдал дань ее артистизму. Она надолго прижала его лицо к своей щеке.
Кермит появился в проходе; аплодируя, он произнес:
– Блестяще, блестяще!
Однако его голос прозвучал сдержанно. И Джек заметил это. Отстранившись от Джулии, он тихо сказал ей:
– Иди в гримерную. Я скоро зайду за тобой, и мы где-нибудь выпьем.
К этому времени они уже не вели друг с другом игру в отношении ее слабости к спиртному. Джулия отпустила Джека, кивнула и зашагала по сцене с достоинством и уверенностью великой актрисы.
– Это может сработать. И весьма неплохо. Но у нас есть проблемы, малыш!
– Какие? – с вызовом произнес Джек.
– Во-первых, Сидни. Он не одобрит изменения!
– Одобрит, когда я поговорю с ним, – уверенно сказал Джек.
– Да? – донеслось из-за кулис.
Это был Сидни Лампрехт. Он шагнул на освещенную часть сцены. На его лице застыла гримаса ярости, взъерошенные волосы выдавали душевные муки, пережитые им, когда меняли конец спектакля.
– Негодяй, вы поклялись мне! Дали слово. «Ваша пьеса не допускает другого конца. Он понравился мне больше всего, когда я читал». Так вы сказали? А теперь, чтобы ублажить истеричную шлюху, губите пьесу? Вы негодяй!
Сидни Лампрехт бросился к Джеку; Кермит попытался вмешаться, но опоздал. Джек протянул вперед обе руки и схватил Сидни за пиджак; он сдавил грудную клетку драматурга так сильно, что тот едва не задохнулся.
Хриплым шепотом Джек пригрозил:
– Если вы будете кричать, я убью вас! Я не хочу, чтобы она разволновалась. Вы меня слышите?
