Текст книги "Голливудский мустанг"

Автор книги: Генри Денкер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц)

Если Джо Голденберг и ошибался, то лишь в оценке величины опасности. Но сейчас Филин мог только слушать. И надеяться на то, что ему еще удастся поговорить с Джоком до отлета в Лос-Анджелес.

Сейчас Финли захватил всю сцену и не собирался уступать ее никому.

– Как мы выразим это, не прибегая к такому грубому средству, как слова? Как передадим мысли и состояние героя? Каким образом он отказывается от девушки, которую любит, но знает, что скоро потеряет ее? Как он вручает мантию наследника молодому, более сильному человеку? Другими словами, как пожилой человек, обреченный на поражение, уступает дорогу молодости и сохраняет симпатию, любовь, преданность зрителей?

К этому моменту реквизитор вернулся с арканом. Режиссер щелкнул пальцами. Реквизитор шагнул к нему и протянул свернутую веревку. Джок взял ее. Он бросил аркан на землю и принялся играть его концом, напоминавшим тонкую, длинную змею.

– Вот! Вот этот символ! Символ опыта. Пожилой человек использует его, играя сцену. Когда он учит молодого героя бросать аркан, на самом деле он говорит о девушке, о жизни. Он набрасывает его на столб ограждения, снимает, снова набрасывает. Он делает это изящно, красиво. Бросает, снимает, сворачивает. Бросает, снимает, сворачивает. На протяжении всей сцены. А вы…

Джок внезапно повернулся к Бойду.

– Вы смотрите на него, восхищаетесь им. Слушаете его. Но улавливаете идею лишь в конце сцены, когда он передает аркан вам. В этот миг вы вместе со зрителями понимаете, что он вручает вам девушку. Доверяет ее вам. Отдает с надеждой на то, что вы будете обращаться с ней так же умело. Потому что она – ранимая девушка, и он знает это. Он любит ее, но понимает, что слишком стар для Рози. Завтра он уедет навсегда. Перед этим он хочет обрести уверенность в том, что она окажется в надежных, любящих руках.

Бойд кивнул. Престон Карр смотрел на Джока. На лице актера не было ни возражения, ни согласия. Только серьезное, вдумчивое отношение. Возможно он и сердился, но Марти не увидел этого.

Джок кивнул Бойду, предлагая ему сыграть сцену. Импровизируя диалог, Джок лениво раскрутил веревку, затем бросил аркан. Петля не попала на столб, но Финли сыграл так, будто бросок был удачным. Он дернул веревку, как бы снимая ее со столба, смотал, снова бросил, освободил, смотал во второй раз.

Джок сыграл так всю сцену, передавая основной смысл диалога и некоторые ключевые фразы. Сцена обрела жизнь, ее значение расширилось. Наконец он повернулся и передал смотанную веревку Бойду. Затем Джок покинул съемочную площадку точно актер, величественно уходящий со сцены.

За все это время Финли ни разу не спросил Карра, сможет ли он сыграть подобным образом. И захочет ли. Это было бы обычной вежливостью по отношению к любой звезде, даже если бы речь шла не о Короле, получающем миллионный аванс. Обращение с арканом, которое Джок только имитировал, требовало немалой сноровки. Веревку предстояло бросать в нужный момент, играя при этом сцену и находясь перед камерами. Это могло оказаться неосуществимым. В таком случае сцена будет сниматься по частям.

Поэтому чуткий, предусмотрительный режиссер в подобных случаях интересуется мнением звезды. И делает это без свидетелей. Не перед всей съемочной группой. Однако Джок Финли лишь произнес:

– Проделаем все раз или два. Посмотрим, что у нас получается. Бойд! Прес! Вы готовы, Джо?

Джо, кивнув, шагнул к видоискателю, чтобы найти наиболее выигрышные ракурсы. Бойд занял свое место посреди декораций с веревкой в руке. Престон Карр отошел от Дейзи, шагнул вперед и взял аркан. Джок присел на корточки перед камерой. Марти пришлось передвинуться, чтобы видеть все происходящее.

– Вы готовы, Прес? – сухо спросил Джок.

Престон Карр подержал веревку в руках, как бы прикидывая ее вес, размотал, бросил на землю, снова смотал. Попытался накинуть аркан на столб. Промахнулся. Снова смотал веревку. Снова промахнулся. Произнес несколько фраз из сценария и бросил аркан в третий раз. Опять промах. Актер словно искал что-то. Он еще ни разу не накинул веревку на столб – этот момент был важнейшим, ключевым для сцены, он символизировал опыт и умение пожилого человека. Все это время Карр казался задумчивым, чем-то обеспокоенным, смущенным. Может быть, он просто не хочет попасть? – спросил себя Марти. Он переглянулся с Джо Голденбергом. Так было и прежде, говорил взгляд Джо. Другая звезда ушла бы со съемочной площадки, отвечал Марти.

Карр повторил сцену. Он сматывал веревку, бросал ее, промахивался, произносил слова из диалога. Он по-прежнему казался чем-то обеспокоенным. Съемочная группа стояла на почтительном расстоянии; люди смотрели, слушали, ждали, когда Король взорвется и уйдет. Но он не уходил.

Карр остался, даже когда Джок сказал:

– Очевидно, это слишком сложно. Джо! Установите камеру так, чтобы столб не попадал в кадр. Потом мы позовем одного из конюхов и снимем крупным планом, как веревочная петля падает на столб. Бросок Карра, столб крупным планом; бросок Карра, столб крупным планом. Это не идеальное решение, но оно нас устроит.

Хороший, тем более блестящий режиссер не позволил бы себе такого. Не только с Престоном Карром, но и с любой звездой. Если у звезды что-то не получается, режиссер находит вежливый, дипломатичный выход из неловкой ситуации. Он не подчеркивает в присутствии всей съемочной группы то, что возможности звезды ограничены.

Так поступил бы и Джок Финли, если бы он был сейчас блестящим режиссером, а не мужчиной, изгнанным из постели женщины человеком почти вдвое старше его.

На съемочной площадке воцарилась специфическая тишина. Она имела вес, плотность. Она висела в воздухе, реагировала на каждый звук, на дыхание. И, пока кто-нибудь не скажет или не сделает что-то, будет казаться, что до часа «X» осталось десять секунд.

Первым заговорил Престон Карр.

– Смитти, – обратился он к реквизитору, – принесите мне две веревки. Одну – совершенно новую, другую – уже использованную.

– Да, сэр, мистер Карр.

Смитти, который был старше мистера Карра, бросился, точно мальчик на побегушках, исполнять распоряжение Короля.

– Коринна! – обратился Карр к помощнице режиссера.

Она встала со стула и шагнула вперед; на ее шее висел секундомер; она держала в руках сценарий, раскрытый в нужном месте.

– Да, сэр?

– Я хочу, чтобы вы следили за каждым произнесенным мною словом. Прежде, когда акцент был на словах, мы воспроизводили все реплики. Но сейчас мы не только говорим, но и действуем, поэтому можно обойтись меньшим количеством реплик.

Карр повернулся к Джоку:

– Джок, дорогой, ты позволишь мне еще раз сыграть сцену и сделать некоторые сокращения?

– Пожалуйста. Поступайте, как вам удобнее.

– Послушай, можно я кое-что предложу Бойду? – спросил Карр.

– Конечно, – ответил Джок. – Если это не нарушит сцену.

Карр вышел на середину загона, жестом попросил Бойда занять нужное место. Потом посмотрел по сторонам, нашел взглядом Дейзи и тихо произнес:

– Дорогая, я хочу, чтобы… ты стояла вот здесь.

Он подошел к девушке, взял ее за руку и подвел к дальнему концу ограждения. Он поцеловал ее в щеку, шутливо коснулся пальцем носика Дейзи и направился обратно к Бойду.

– Малыш, – обратился к нему Карр, – это поможет мне в сцене. Видишь ли, если я отдаю тебе девушку и пытаюсь объяснить, что ей нужен человек более молодой, но обладающий чуткостью и душевной тонкостью, я не могу дать зрителям понять это. Тогда я как бы говорю публике: «Смотрите, какой я замечательный». Ты сам должен дать ей понять это. Поэтому перед тем, как я сделаю последнюю петлю из веревки и передам тебе аркан, то есть девушку, ты переведешь взгляд с меня на нее, потом снова на меня. Я хочу увидеть в твоих глазах понимание того, что я делаю.

Только теперь Карр посмотрел на Джока и сказал:

– Лицо Бойда надо дать крупным планом, да?

– Совершенно верно! – согласился Джок; он был рассержен, потому что не сказал это сам.

Смитти вернулся с двумя веревками. Одна была совершенно новой, еще с ярлыком, другая – потемневшей.

– Эта достаточно старая? – спросил Смитти.

Карр взял обе веревки и подержал их в руках. Затем свернул их и посмотрел на Джока.

– Что скажете? Новая веревка, которую я передам Бойду, – чистая и свежая. Она станет символом новых, чистых отношений между девушкой и молодым человеком. Или взять старую веревку? Словно я передаю ему нечто такое, что нельзя назвать чистым, но что способно при умелом обращении прослужить целую вечность. Какой вариант больше понравится критикам из Нью-Йорка, Парижа и Лондона?

Марти не понял всего сарказма, заключавшегося в вопросе Карра. Сознательно ли актер упомянул Лондон? Хотел ли он пощекотать нервы Джока, задеть его самолюбие? Но важны были не намерения Карра, а реакция Джока. Овладев собой, улыбающийся Джок вышел на середину съемочной площадки, посмотрел на обе веревки и произнес:

– По-моему, лучше использовать новую. Девушку связывают с молодым человеком новые, чистые отношения… Это лучше подчеркнуть с помощью новой веревки.

Джок забрал у Карра старую веревку и бросил ее реквизитору.

– Вы готовы? – спросил режиссер.

– Давайте попробуем, – ответил Карр.

Джок посмотрел на своего ассистента, потом на Джо.

– Все по местам!

Каждый занялся своим делом. Карр лишь обозначал свои действия, не совершая их на самом деле. Движения его рук имитировали работу с арканом; актер произносил слова про себя, беззвучно; он хотел убедиться в том, что помнит новый, сокращенный вариант.

Джок не вмешивался. Закончив, Карр отыскал глазами режиссера среди людей, стоявших вокруг камеры.

– Я готов!

Джок подал знак своему ассистенту и скомандовал:

– Мотор!

Играя веревкой, Престон Карр начал неторопливо, тщательно произносить свои слова; он переводил взгляд с аркана на Бойда, проверяя, понимает ли его молодой человек. Затем Карр свернул веревку. В нужный момент он бросил ее. Петля четко опустилась на столб ограждения. Карр выдержал паузу, чтобы увидеть реакцию Бойда, потом сдернул веревку со столба и смотал ее. Делая это, он говорил о том, что порой деликатность, чуткость в обращении с женщиной более эффективны, чем грубая сила и нажим. Действуя аккуратно и нежно, он снова бросил аркан. Веревка изящно упала на столб.

Благодаря купюрам, изяществу и легкости движений Карра сцена обрела поэтичность, которая заворожила молодого Бойда. Он сыграл свою часть сцены так естественно, что Джок не смог понять, игра это или реальность.

В конце сцены Карр медленно смотал веревку, собираясь передать ее Бойду. Он протянул аркан молодому актеру. Бойд взял его. Лицо Бойда выражало восхищение, граничащее с ужасом. Но никто не упрекнул его, поскольку это соответствовало содержанию сцены. Карр отошел в сторону. Всем было ясно, что означает его уход. Когда кинематограф становится подлинным искусством, потребность в словах исчезает.

– Стоп, – прошептал Джок.

Бойд тотчас подошел к Карру и пожал его руку.

– Господи! Вот это игра! Надеюсь, я ничем не испортил сцену, мистер Карр.

– Ты сыграл отлично, малыш. Я получил именно то, что мне было нужно.

– Они еще рассуждают об актерской игре в Нью-Йорке! – добавил Бойд.

Джок Финли приблизился к Карру:

– Потрясающе, Прес! Просто потрясающе!

Он был готов использовать более выразительные слова.

– Когда ты сыграл сцену с арканом в руке, я понял, как ее можно улучшить, – сказал Карр.

В присутствии всей съемочной группы Карр подчеркнул, что вся заслуга принадлежит Джоку. Актер воспользовался идеей Финли и воплотил ее в сцене, убрав часть реплик. Расставляя акценты с помощью аркана, он вдохнул в эпизод жизнь, глубину, изящество, значение. Он с легкостью справился с тем, что было задумано Джоком как унизительный вызов.

К ним присоединился Марти. Он пожал руку Карра, почтительно и восхищенно покачивая головой.

– Такой игры сейчас не увидишь. Молодежь увлекается теориями. Она знает об актерской игре все. Кроме одного – как надо играть. Какой урок! Эту сцену должен увидеть каждый молодой актер.

– Это была идея вашего клиента, – скромно сказал Карр. – Вот так снимается кино. Хорошая идея становится отличной. Совместными усилиями.

Он ушел, казалось, забыв о трениях, конфликте, взаимной неприязни.

Марти повернулся к Джоку:

– Блестяще! Малыш, это потрясающая сцена. О ней еще долго будут говорить. Я не подозревал, что Карр так ловко обращается с арканом. Потрясающе! Так и держись. Не позволь чему-то помешать тебе.

Хотя Мартин не назвал имени, Джок понимал, что имеет в виду агент.

– Его надо заставлять. Тогда он демонстрирует все, на что способен, – почти мрачно произнес Джок, словно он потерпел поражение.

– Не горячись, малыш. Еще долго? Неделю, десять дней?

– Я оставил большую, важную сцену на конец. Она может занять неделю. Или месяц. Но я не уеду отсюда, пока не добьюсь своего.

– Большая сцена?

Мартин напряг память.

– С несущимися мустангами? Она уже лежит в коробке.

– Сцена укрощения, – сказал Джок.

«Что еще за сцена укрощения?» – спросил себя Филин, но не стал выяснять это.

– А, да, – сказал он. – Сцена укрощения. Сколько времени она потребует?

– Возможно, много, очень много, – задумчиво произнес Джок.

– В любом случае действуй осторожно. Этот фильм станет классикой, – произнес Марти.

Он хотел сказать еще что-то, но Джок должен был срочно ответить на вопросы ассистента. Филин направился к вертолету. Его приподнятое настроение сменилось страхом. Что затевает Джок Финли? Если бы талантливые молодые люди проявляли больше осторожности! Если бы им удавалось унять гордость! Однако что было бы с их талантом без гордости?

Восьмая глава

Все заметили, что Престон Карр и Дейзи Доннелл уже несколько дней не обедают в столовой. Им подавали еду в трейлере Карра. Как правило, отборные продукты доставлялись по воздуху из Лос-Анджелеса или Нью-Йорка.

Но этот вечер отличался от других. Возможно, из-за дневных событий. Из-за исключительно удачной сцены с арканом. В чем бы ни заключалась причина, в этот вечер Карр попросил накрыть стол на двоих. Когда они шли по столовой, кое-кто из старых кинематографистов вставал, пожимал Карру руку, поздравлял его. Эти люди сохранили чувство товарищества, исчезающее в эпоху заграничных съемок и случайно сколоченных съемочных групп. Тогда каждый человек, работавший в кино, от последнего рабочего до знаменитой звезды, принадлежал к определенной студии. Позже контракты стали заключать на каждую картину в отдельности; одни и те же люди редко работали вместе дважды.

Джок начал поглощать ростбиф, когда в столовую вошли Карр и Дейзи. На его лице появилась натянутая улыбка. Он слышал комментарии ветеранов: «Сегодня Пресс сыграл не хуже, чем в «Поражении» с Лайонелом Бэрримором». Речь шла о том времени, когда Карру было столько лет, сколько сейчас молодому Бойду.

Хотя Джок любил ростбиф, в данный момент мясо не лезло ему в горло. Пробормотав что-то о «чертовой западной говядине», он оттолкнул от себя тарелку и попросил кофе. Официант предложил попробовать другой ростбиф. Джок отказался. Только кофе. Не дождавшись его, Джок направился к выходу; он поприветствовал улыбкой Дейзи и Карра.

Финли шагнул в прохладную пустынную ночь и стал удаляться от лагеря кинематографистов. Наконец Джок остановился в почти полной темноте и посмотрел на далекие очертания гор.

Он сказал себе, что его внезапный уход из столовой никак не связан с появлением там Дейзи и Карра. Причина – в плохом мясе. К тому же он должен придумать, чем можно закончить картину. Финал обязан превзойти все предыдущие сцены. Нельзя допустить, чтобы критики упрекнули его в том, что он не вытянул конец. Приблизившись вплотную к успеху, Джок требовал от режиссера Джока Финли, чтобы тот нашел способ обеспечить триумф.

Все зависело от важной финальной сцены Престона Карра. И это было удачей. Карр мог ответить на любой брошенный ему вызов, превзойти любые требования Джока. Карр делал это с уверенностью, легкостью и профессионализмом, которыми гордятся нынешнее поколение актеров и режиссеров. В своем высокомерии они пытаются отказывать в этих качествах ветеранам.

Да, Карр обладал многими талантами. И умел ими пользоваться. Если Финли испытывал его – Джок неохотно признавался себе в том, что это правда, – то фиаско терпел режиссер, а не Карр.

Джок поспешил оправдать себя тем, что им руководило стремление улучшить фильм. Взять, к примеру, великолепную сегодняшнюю сцену с арканом. Кому интересно, что сделало ее такой! Режиссер вложил в творческий процесс свои чувства – любовь, ненависть. Ради этого фильма.

Что бы ни говорили люди о Джоке, Карре, о том, кто с кем спит, главное для Джока и всего мира – сам фильм. Если он удался, все забудут о том, что происходило в чьей-то постели. Джок займет место в голливудском фольклоре, череде мужчин, с которыми спала Дейзи Доннелл, но не выходила за них замуж. Среди тех, кому она позволяла использовать себя, потому что на самом деле это она использовала их.

Для Джока было важным одно: чтобы картина несла на себе печать величия. Чтобы профессионалы говорили о потрясающей игре Престона Карра, значительной роли и выдающемся фильме. Чтобы они говорили о лучшей игре Дэйзи Доннелл за всю ее карьеру.

Джок оправдывал, уговаривал себя, однако не обретал утешения. Джоки Финли рождаются не для поражений. Они могут проигрывать только смерти. И они появляются на свет не для того, чтобы рано умереть. Он доказал это, когда шагнул вперед с камерой в руках. Он мог сделать это, потому что твердо верил: Джока Финли еще ждет впереди необычная судьба. Другие могут умирать рано, но он – нет. Другие молодые люди могут терять девушек, но не Джок Финли. Он должен убедить себя, что сам бросил ее и сделал это ради фильма.

Теперь его проблемой был Престон Карр. И последняя сцена.

Финли посмотрел в сторону автопарка, где стояли все машины: личные и принадлежащие студии. Подошел к своему фасному «феррари» и запрыгнул в него не открывая дверцы – возможно, потому, что именно Престон Карр упрекнул его в том, что Джок делает это, чтобы произвести впечатление на окружающих.

Джок завел мотор. В безмолвной пустынной ночи он взревел громче, чем обычно. Джок поехал по равнине, поднимая шлейф пыли.

Финли едва не въехал в ограждение, за которым стояло оборудование. Описав полукруг, Джок приблизился к дальнему концу площадки. Остановил машину, выскочил из нее; начал бродить среди накрытых камер, операторских кранов, платформ. Он залез на забор, посидел там, спрыгнул, пересек площадку и направился в сторону пустыни, чувствуя под ногами твердую, спекшуюся землю. Периодически он останавливался, ударял каблуком почву, прислушивался к звуку.

Наконец он остановился и посмотрел на поднимавшиеся вдали горы. Лунный свет заливал гигантские гряды. Внезапно какой-то звук заставил его насторожиться; похоже, к Джоку приближалось какое-то живое существо. Ночью в пустыне появлялись животные, но они не представляли серьезной опасности. Американские зайцы, койоты. Правда, Джок ни разу не видел их тут. Он быстро повернулся и тотчас успокоился – к нему шел Джо Голденберг.

– Что-то случилось? – спросил пожилой оператор.

Приближаясь к Джоку, он набивал табаком трубку. Джо позволял себе это удовольствие после работы. В перерывах между дублями и сценами у него не оставалось на это времени. Но вечером, после обеда, когда Джо обдумывал завтрашние ракурсы, он любил насладиться легким ароматным дымом.

Финли не ответил ему. Тот подошел ближе, начал раскуривать трубку. При свете зажигалки он мог видеть молодое, сильное, задумчивое лицо Джока; голубые глаза режиссера сузились, стали жесткими.

– Что-нибудь не так? – снова спросил Джо.

Финли улыбнулся.

– Не так? Черт возьми, Джо, я сделаю вас знаменитостью.

Взволнованный, заинтересованный Джо сказал:

– Пора.

Художественный дар Джо Голденберга сделал знаменитыми нескольких молодых режиссеров.

Джок Финли начал ходить взад-вперед; он смотрел на горы, ночное небо, щедро усыпанное серебристыми звездами.

Оператор выдохнул дым и спросил себя, о чем думает сейчас Джок – о жизни, о фильме, или о своих отношениях с Престоном Карром?

– Это картина, – наконец произнес Джок. – О чем она? Человек на склоне лет понимает, что он должен передать что-то другим. И это «что-то» – мольба о личной свободе. Мир становится слишком сложным, огромным, запутанным для простых человеческих существ. Больше нет фронтира, Дикого Запада, который может завоевывать индивидуум. Мир – это сплошная технология, оборудование, аппаратура. Человек вынужден служить машинам, которые сам изобрел.

Джо не раз слышал в подобных обстоятельствах заумные рассуждения, до которых нет дела зрителям. Но если из этого спонтанного потока идей и чувств рождалось нечто такое, что можно донести до публики, то уже не имело значения, насколько туманно излагал свои мысли режиссер.

– Джо, каким образом мы дадим зрителям понять, почувствовать это, стать частью этого? Мне нужны не пассивные наблюдатели, а участники. Я хочу, чтобы они были с Карром! Были самим Карром! В самые критические мгновения фильма! Я хочу, чтобы картину не смотрели, а проживали!

Джо молча выдохнул дым. Каждый хороший режиссер когда-то произносил подобные слова. Джо понимал: все они так погружены в фильм, что хотят, чтобы весь мир разделил их чувства с такой же силой.

Но это хорошо. Если человек не охвачен неистовой верой в фильм, он не должен снимать его – так считал Джо. Сейчас снималось огромное количество фильмов – даже если они были посредственными и не приносили никому удовлетворения, то все равно расходы окупались благодаря телевидению. Поэтому приятно видеть человека с трепетным отношением к кино.

Джо был великолепным слушателем. Этот дар составлял часть его таланта. Выслушивая режиссеров, порой излагавших свои мысли недостаточно ясно и четко, он проникался их чувствами, помогал им созревать, участвовал в создании новых приемов, ракурсов, методов освещения, способствовал реализации режиссерских намерений.

Джо сказал в одном интервью: «Для режиссеров, особенно молодых, я – психоаналитик. Когда я слушаю их достаточно долго, из этого возникает нечто полезное».

– Я хочу, чтобы аудитория была захвачена, поглощена заключительной сценой, – сказал Джок. – Так же, как захватывает обыкновенного человека окружающий его мир. Мне нужна отчаянная ярость дикого зверя, борющегося за свою свободу. Мне нужны решимость, пот, мускулы, энергия Карра – человека, который должен сломить и обуздать животное. Хочу, чтобы все это раскрылось одновременно! И длилось долго! Я не желаю разбивать сцену на куски. Человек, животное, человек, животное, человек, животное. Дальний план, средний, крупный. Дальний план, средний, крупный. Не желаю прибегать в этой части фильма к традиционным приемам. Хочу передать зрительному залу такие ощущения, от которых публику прошибет пот. Она должна проникнуться сочувствием к животному и почти возненавидеть Карра, но восхититься его мастерством, силой, упорством. А затем… когда зрители окажутся во власти этих чувств, Карр внезапно скажет себе: «Я не могу обойтись так с этим благородным животным». Актер снимает недоуздок, ударяет мустанга и отпускает его на свободу. Зрителей охватит желание вскочить с кресел и расцеловать Престона Карра. Даже если эта картина окажется его последней, они запомнят этот эпизод как лучший за всю карьеру актера.

Джок замолчал. Когда он заговорил снова, его голос был более мягким, тихим, извиняющимся.

– Джо… я не уверен, понравится ли вам задуманный мною эффект… если нет, скажите сразу, и я приглашу на этот эпизод другого человека.

Наряду с извинениями в голосе Джока прозвучал вызов. Именно это и хотел режиссер.

– То, что пришло мне в голову, – новый, дерзкий, рискованный шаг. Может быть, молодой оператор с меньшим опытом сделает его, не преодолевая внутренние барьеры. Я хочу показать важный для меня эпизод на нескольких экранах одновременно.

– На нескольких экранах? Вам придется переоборудовать все кинотеатры ради одного эпизода в одном фильме.

– Нет. Мы сделаем все в лаборатории. С помощью оптики. Разделим обычный экран на шесть частей. Дадим несколько картинок на одном экране.

– Это интересно, – согласился Джо. – Конечно, тут все упрется в стоимость…

– Я отправлюсь на студию. Или, если понадобится, в Нью-Йорк, – почти зло сказал Джок. – Если я получу разрешение, вы сможете сделать это, Джо? Если вы скажете «нет», в этом не будет ничего зазорного. Речь идет о новой технике. Отличной от всего того, что вы делали прежде…

Джок уставился на бескрайний темный горизонт. Он напряженно ждал ответа Джо.

– Я способен на все, что можно сделать с помощью камеры, – тихо сказал Джо. – Если вы чувствуете, что это необходимо… и получите деньги, я согласен и хотел бы попробовать нечто подобное.

Глаза Джока ожили, почти заплясали. Чтобы получить дополнительные средства, он должен был иметь право сказать боссам: «Послушайте, Джо Голденберг хочет попробовать нечто подобное! Значит, идея отнюдь не сумасшедшая».

– Разумеется… – Джо начал осознавать, на что он обрекал себя.

Джок почувствовал, что его ликование может оказаться преждевременным.

– Да, Джо, что?

Финли сумел изобразить юношеский интерес к тому, что собирался сказать собеседник; на самом деле сейчас он готовился парировать любые возражения.

– Камеры, монтаж – все эти проблемы можно решить. Были бы деньги и время. Но… нужный метраж, мой мальчик. Вам потребуется много материала. Для монтажа необходимо располагать большим количеством отснятой пленки.

– Если вы хотите показать глаза человека, мускулы на его руках, напряженное, серьезное лицо, да еще так, чтобы все видели – речь идет о жизни и смерти, вам не обойтись несколькими кадрами. Вы должны снимать долго, только тогда вы добьетесь нужного эффекта, совместив все эти картинки на одном экране.

– Но при достаточном количестве материала вы смогли бы сделать то, что я от вас хочу?

– Я бы смог! – ответил Джо, давая понять, что это зависит не только от него одного.

Джок посмотрел на оператора удивленно, почти обиженно.

– Если я дам вам достаточно времени и денег, мы отснимем нужное количество футов? – спросил Джок.

– Общий эффект, – начал Джо, – будет зависеть от того, насколько близко мы сможем установить камеру. От используемых объектов. Но крупные планы не позволят скрыть, что мы используем вместо Преса дублера. Да, шесть картинок позволят вовлечь аудиторию в действие сильнее, чем единый кадр. Но чтобы добиться полной вовлеченности, к которой вы стремитесь, надо заставить зрителей сосредоточить внимание на деталях. Необходимо исключить кадры, позволяющие заподозрить, что на экране дублер.

Джок задумался.

– Джо… Джо, а если мы обойдемся без дублера… Тогда проблема исчезнет? – почти небрежно спросил режиссер.

– Господи, вы не можете просить Карра, чтобы он так долго играл под жарким солнцем. Потребуется немало дней! Вы отдаете себе отчет в том, сколько сил, энергии уйдет на это?

– Сил? Я бы хотел иметь такие же могучие руки, как у Карра.

– В его возрасте пять-шесть дней единоборства с лошадьми под палящим солнцем… – Джо покачал головой. – Он не пойдет на это. Вы не заставите его. И никакой контракт не заставит Карра сделать это.

– Да, я действительно не могу заставить его сделать что-то. И мы оба это знаем. Он делает то, что хочет, и так, как он хочет. К счастью, он великолепен, его инстинкты безупречны. Это позволяет нам одерживать победы.

Джок начал разыгрывать собственную сцену, используя прием, который всегда оказывается эффективным. Надо открыть перед собеседником часть своей души, как бы дать взятку, подкупить его; это обезоруживает человека, заставляет поверить в то, что ему внушают.

– Джо, я не в силах обмануть вас. Я даже не стал бы пытаться сделать это. Конечно, меня бесит, что он увел у меня девушку. Потому что я испытываю чувство… не могу сказать, что я люблю ее… возможно, я не знаю, что такое любовь. Но с ней связаны необычные для меня ощущения. Необычные для любого мужчины. И я хотел бы испытывать их вечно. Но она влюбилась в него. Я сам виноват! Я не дал ей того, что она хотела получить от меня. Или, возможно, я слишком хорошо, реалистично поставил их первую любовную сцену, и она поверила в нее. Кто знает – может быть, подсознательно я свел их еще много месяцев назад, когда сделал Дейзи партнершей Карра.

В любом случае я обвиняю только самого себя. Не его. Я не питаю к нему неприязни. Я уважаю его. Чувствую, что он подходит ей лучше меня. Никому другому я бы не признался в этом. Но вам я могу довериться.

Я хочу сказать следующее: даже если меня бесит то, что он сделал, я все же слишком уважаю Карра, чтобы приказывать ему что-то. Я могу только просить, надеяться. Но приказывать? Никогда. Только не Престону Карру!

Джо, который редко позволял обманывать себя, поверил Джоку.

– Джо, если вы считаете это возможным, я поговорю со студией. И только в том случае, если они дадут дополнительные средства, я спрошу Карра.

– Хорошо. Но мы не будем приступать к таким съемкам, если он сам не захочет этого, – предупредил Джо.

– Даю вам слово! – Джок сверкнул своими голубыми глазами.

Утром Джок позвонил Марти Уайту и попросил агента организовать ему встречу с руководством студии. Через два часа Марти позвонил на натуру. На встрече будут присутствовать глава студии и президент. Она состоится в Лос-Анджелесе, поскольку президент собирается прилететь в Голливуд для обсуждения сценариев.

Беседа состоялась за ленчем в маленьком зале для совещаний, примыкавшем к кабинету главы студии. В ней участвовали четыре человека – президент, глава студии, Джок и Филин.

Поскольку президент не имел понятия о том, какую безумную идею преподнесет молодой режиссер, он отказался от своего обычного двойного мартини. Он хотел быть начеку, сохранять бдительность.

Ленч начался с любезностей. Все в восторге от отснятого материала. Любовная сцена на берегу озера решена так поэтично, что даже «Мюзик-холл» благосклонно воспримет обнаженную натуру. Все помнили кадры с несущимися мустангами, снятые портативной камерой. Президент сказал, что в те минуты, когда он начинает терять веру в кинобизнес, он идет в проекционную, смотрит этот кусок, и его вера восстанавливается.

Президент и глава студии наперебой льстили, задабривали молодого гениального монстра, которому доверили судьбу семи-восьми миллионов долларов.

Наконец за кофе президент произнес:

– Мой мальчик, я могу сказать – вам достаточно только попросить. Все, что в наших силах. Если акционеры не заупрямятся, ответ будет положительным.

Джок медленно осторожно заговорил о «новом» фильме, «новом» зрителе, «новых» критиках. О том, какую кассу соберет фильм, если он удовлетворит их требования. Взять, к примеру, «Выпускника». Не самый блестящий фильм. Но он был снят в модном стиле, который любит молодежь, и делает колоссальные сборы.