Текст книги "Лекарь для хана (СИ)"

Автор книги: Галина Погорелова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Глава 73

– Присядь, – Джанибек кивнул на подушки в трех метрах от дивана.

Но и так, заняв предложенное место, я почувствовала себя в разы ниже него. Или же сказанное давило настолько, ложась камнем на плечи, что волей-неволей заставляло ощущать собственную уязвимость.

Еще и взгляд Тайдулы-хатун нисколько не смягчился.

Не знаю, последует ли она приказу сына: сохранит ли нам с Темиром жизни, особенно после его правды. Ведь то, что сейчас звучало в этих покоях, тянуло на смерть любому, даже из числа посвященных.

Он не просто обнажал передо мной свою душу.

Он показывал мне свой ад…

– В те дни в Берке праздник был, – приступил к исповеди Джанибек, глядя сквозь меня. – Большой, на седмицу. Гостей набралось – не счесть. Из дальних улусов приехали, из ближних, со всей степи: беи, мирзы, послы… Год же для Джучи богатым вышел и щедрым. Милостивым. Всевышний, думали мы, сжалился над нами: отвел беду, и таун отступил – сошел мор проклятый.

Примолкнув ненадолго, он потянулся к пиале с водой, а я сдуру чуть не выдала очевидное, что радовались они рано. Потому что именно с осени той – 1350 года – мор вновь набрал обороты и начал утихать лишь теперь. Со слов же хана: «...Расправил черные крылья, поднялся над степью и полетел дальше…»

Да только на деле крыльями этими стало скопление людей в одном месте. Праздник, которым он хвалился, снова разнес беду по Джучи – с гостями его и разнес.

Так что зря они устроили торжество...

– Не стихали чанги и домбры, отовсюду лилась песня, звенел смех, – вернулся к рассказу он. – И стол мой был щедр для всех: от бедного до богатого, от безродного до знатного, от чужеземца до своего. Нужен был стол тот – власть наша пошатнулась еще с похода на Каффу. А тем праздником мы ее скрепили, на то рассчитывали.

Он горько вздохнул.

– Знала бы ты, Айше, сколько я всего в те дни выслушал: слова добрые, обещания, клятвы в верности, такие медовые, что хоть пей их, хоть умойся.

Его ладонь прошлась по губам и подбородку, словно вытирая что-то невидимое.

– Вот до чего пробрало – во рту землей, кто помазал от меда того. Смотреть на них не мог, да терпел. Улыбался…

Я не перебила даже на упоминании земли. Да и он, увлекшись, меня уже почти не видел – жил там, в том времени.

– Глядя же на них, думал и думал: лгут, – занозу за занозой вытаскивал Джанибек. – Все они лгут, все за спиной проклинают… А раздень их, и что останется? Злоба одна. Ко мне. Ко всему, что я делал для рода своего и для степи. Да, крови пролил, но во благо. Во благо же?

Его помутившиеся карие глаза на миг посветлели, коснувшись не меня, а застывшей подле него матери.

– Она же солнцем была в те дни – улыбки своей не жалела.

Но от Тайдулы-хатун на таком теплом сыновьем воспоминании потянуло холодом. Ощутимым: я бы считала его и без дара.

– Как и сейчас рядом сидела. И будто ничего не помнила… Да, ана? И день тот забыла. А ведь именно тогда, за много лет до праздника нашего, мы сотворили с ней лихо: я убил брата. Она – сына.

– Хватит!

Тайдула попыталась встать, но Джанибек грузно опустил ей ладонь на плечо.

– Сиди! Ты это услышишь!

Руку она спихнула, но действительно притихла.

Не знаю уж, что удержало ее сильнее, точно не его повелительный тон. И подняться она более не попыталась. Но страх – страх ее отозвался во мне спазмом в груди, на миг даже вспыхнул образом, показав перед очами ту картинку из прошлого.

Погожий осенний день, толпу, веселье повелителя Джучи и его матери посреди пиршества, забывших о годовщине убийства. Вернее, сделавших вид, что ничего этого и не было.

– А сын мой по правую руку от меня сидел, – после молчания продолжил Джанибек. – Мой наследник – Бердибек. Его для этого в Берке привезли, чтобы родам представить и единством нашим обмануть. Чтобы видел каждый: кровь моя жива, и после будет кому держать Джучи. А я на него глядел и не видел опоры. Погибель свою видел – и ничего больше…

Дальнейшее прозвучало шепотом, и мне пришлось податься вперед, прислушаться. Надобности в том и не было – что услышу, я и так понимала. Конечно, не в таком словесном оформлении, но для себя правду нашла давно.

– Он кланялся, как должно, – Джанибек, заметив мое движение, уставился прямо. – Слова произносил, как должно. А в очах – ненависть. Спрятанная пока еще, но я ее увидал. И принял: дождусь от него и расплаты, и смерти. Так ли, Айше?

Я растерялась – не думала, что он вынудит меня отвечать на подобные вопросы. И уже хотела отнекаться, настоять на том, что будущее закрыто: не моя это способность, как он отмахнулся.

– Молчи – сам же ведаю. Я в тот день закат красный встретил. Не надобно спрашивать ни тебя, ни иных камов, что он предвещал и так ли оно случится. Все чую – падем мы.

– Да что же ты говоришь такое? – не вытерпев, попыталась встрять Тайдула.

– И ты, ана, падешь. И я. Мы оба лишь рабы Всевышнего: грешные и черные.

Он помолчал, вынудив меня поежиться, сцепить пальцы в замок. Не нравилась мне эта тишина, пусть мы и подбирались к главному. Но кто бы мог поверить, что после месяца напряжения и страха в этом дворце, оказавшись в шаге от уже известной нам истины, я так разволнуюсь – побоюсь услышать ее вслух.

– Не говори, – жалобно простонала Тайдула.

Тоже ведь догадалась. И тоже, если я совсем не была слепой, оголила нутро.

– Черные, – повторил Джанибек, честно окрестив свою и ее души. – Ибо в тот день мое словоОнуслышал.

– Нет, Джанибек. Хватит.

Но он отвернулся, мимолетно вскинув взгляд к потолку.

– Я всему начало. Я о том просил: вот хлеб мой – будь он проклят. Вот род мой…

И вновь покосился на мать.

– …будь он проклят. Вот я пред тобой, Всевышний… Так будь я проклят.

Эпилог

Прошло десять дней, прежде чем я покинула Берке.

Десять долгих, изматывающих дней, полных тревоги, надежд, перемен и слез: от горечи, от прощаний, но и от радости. Ведь столицу я оставляла в новом статусе – законной женой моего нокера. И сейчас, бок о бок с ним – он на серой кобыле, подаренной мне ханом, я на Ветерке, отданном уже им, – обернулась назад лишь трижды.

Первый раз – когда выехала за пределы города. Второй – когда ступила на противоположный берег Волги, миновав переправу. Третий же – в это мгновение, когда очертания моего прошлого окончательно скрылись за холмами.

Сюда я больше не вернусь...

Темир будто прочитал мои мысли: взглядом указал вдаль, туда, где перед нами открывалась степь.

Погонщику же коротко велел держать ход, после чего сразу пришпорил кобылу, я же следом перевела здоровяка на рысь, удаляясь от тянувшихся позади нас бесконечных повозок. Бросив службу и продав дом, Темир и сам не собирался возвращаться в Берке. И, как подсказывал мне дар, а еще и предсказание Гульнары, так оно и будет.

Его мысли я считывала не хуже, чем настроение. Ему, пережившему не меньше тревог и перемен, этот рывок – первый в нашей свободе – тоже чудился ненастоящим. Мы оба пока что не до конца верили в будущее, но уже начинали свыкаться с ветром в волосах: с каждой новой милей, отделявшей нас от дворцовых стен, все сильнее поддавались этому хрупкому чувству. И грусть делили пополам, и легкий страх.

Ведь принять то, что нас освободили, еще и с ханским благословением, оказалось непросто.

Но Джанибек слово сдержал.

Что же до Тайдулы-хатун, от нее мы как раз и ждали проблем: практически все время с того разговора я готовилась к удару в спину. Одно лишь успокаивало: мой дар не чуял подвоха, а слова Гульнары, ее обещание нам светлой жизни, дарили надежду увидеть и степь, и дорогу, и новый дом, который только предстояло построить…

Да и с нашим отъездом Тайдула-хатун смирилась неохотно. И из-за откровений хана, выслушав его исповедь, ожидаемо ощетинилась. Закрылась. А когда он вновь повторил обещанное, потребовала, чтобы я прослужила в Берке до весны. Спрятала все за заботой – зачем же, спрашивается, срываться в зиму? Но, заработав отказ, неожиданно снизошла еще до одного требования, на которое хан уже дал согласие, – поженить нас с Темиром.

Негоже, как выяснилось, нам уезжать вот так – в грехе.

Я же от такой заботы чуть не поседела. Но нашлись и преимущества отсрочки с отъездом – у меня получилось закрыть все двери: по-своему проститься с Гульнарой, пристроить Борчи, даже позаботиться об Умай, которая теперь была вольной, выбрав и дальше служить моей девочке, чему я порадовалась.

С Борчи же, как ни странно, вышло самое короткое прощание. К тому же он догадался, о чем попрошу перед отъездом, – нажитый жизнями опыт не растерял, пусть и лишился дара предвидеть.

Просила я, разумеется, за Гульнару. Сейчас же, перебирая в уме нашу беседу, о своем решении свести их не жалела: ей действительно был нужен такой слуга, друг и наставник – смотря уж как поглядеть... А только вернуть Борчи на службу, да еще и пристроить его к девчонке, мне удалось.

Джанибек сам на то согласился. И сам ведь отчасти прозрел: тоже чуял черное внутри себя, просто слишком долго обманывался, целый год искал виновных где угодно, лишь бы не смотреть на собственное отражение.

Верил же, что за спиной его проклинают едва ли не сотни раз на дню – и в столице, и по всему Джучи, и за пределами Орды. Тех, кто желал ему смерти, набралось бы немало, но этим он и закрывался, бежал от правды. По крови бежал. Год лил ее без счета: отправлял на тот свет и повинных, и невинных, попавших под горячую руку.

Так бы и дальше оставался тираном, не появись рядом с ним Гульнара. И кто знает, каких бы бед он еще наворотил, какое зло принес бы этому миру, не стань она его якорем.

Может, для того их судьба и свела. А может, и в утешение ему…

После Борчи я собиралась навсегда проститься и с ней, но не хотела уходить, бросая ее совсем уж без защиты. Однако, когда пришла к старику, он уже был в курсе – с порога назвал ее имя.

– Шайтан ты, – вместо приветствия наградила его я, на что Борчи внезапно согласился.

– Шайтан так шайтан, а забыть ее тебе придется…

Потом внимательно посмотрел на меня.

– Вижу, чего удумала.

– И что ответишь? Поможешь?

– Да не о помощи ты просишь, Айше. О целой жизни.

– А помнишь, ты мне говорил, что этой самой жизни хочешь? Вдруг это и есть твое испытание? Помоги ей: защити, когда придет время. И ее. И… – на том месте я запнулась. – Сына ее убереги. Ежели сумеешь, может, и станешь опять человеком…

Вот так мы с ним и расстались.

Промолчав, он отправил мне один-единственный кивок и взгляд: грустный, но теплый. Его я и решила сохранить в воспоминаниях, чтобы с годами нет-нет да и узнавать то тепло в криках ночных птиц, в волчьем вое, в шелесте листвы.

Пусть свидеться с ним ни мне, ни Темиру судьба уже не даст – это мы приняли оба.

А сегодня, после утренней молитвы, было уже прощание и с Гульнарой, о которой, стоило подумать, тут же ныло в груди.

Моя бы воля – забрала с собой. Увезла подальше от Берке, от хана, от Тайдулы-хатун, от всего, что тянулось к ней из кошмаров. Спрятала бы и отругала по старой привычке. Да хоть поперек седла связала – уберечь бы.

Но судьба, как выяснилось, штука удивительная, до чего же упрямая…

У тихой девочки из степи проснулось свое «я». Еще робкое, лишь обретающее силу. И дорога ей досталась своя, такая, от которой Гульнара не откажется, что бы я ни сказала и чем бы ее ни пугали сны.

Да и по какому праву мне было ее отговаривать?

Она ведь любила. Любила взаимно, а что впереди зияло темное, что затишье это окажется коротким… Что ж. Не всем Господь дарует и половину такого: исцелить родственную душу, разделить с ней час, год, век, сколько бы ни было уготовано.

Отнимать у нее все это я не могла. И от собственного счастья отказываться не могла тоже, тем более теперь, когда успела распробовать его на вкус.

Я посмотрела на Темира, перескочив в воспоминаниях на нашу свадьбу, прошедшую в диком волнении. Только две ночи под крышей его дома запомнились мне ярко и нежно: в его объятиях отступала тревога, чтобы с новым днем вернуться уже вдвойне – страхом потерять того, ради кого научилась молиться и ждать.

Темир же, уловив мой взгляд, подогнал кобылу ближе, склонился на ходу и поцеловал. От каравана отъехали мы далеко, считай, остались наедине, но Ветерку его маневры не понравились. Дернувшись вбок, он заржал.

Приревновал, не иначе.

– Люба ты ему...

Еще бы! Мы с этим здоровяком поладили сразу же – с первого дня. Не то что с его хозяином.

– Ему ли одному? – поддела я.

– А мне как люба! – крикнул Темир весело. – Хоть ветром пой!

И вновь пришпорил кобылу.

Утро выдалось морозным, в воздухе чуялся первый снег. Холодок щипал кожу, но ветер и правда пьянил – пел в ушах свистом так, что хотелось гнать и гнать вперед: куда выведет сердце. К месту, что вскоре станет нашим домом, где-то между степью и Русью.

Но до того нам еще столько предстояло пройти и увидеть… Столько пережить, не растеряв ни себя, ни друг друга, ни произнесенных перед Богом клятв…

Я сильнее стегнула коня, и тот с готовностью показал прыть. Но Темир на своей скаковой, конечно же, догнал. Поравнялся, не сбавляя галопа, посмотрел на меня, разулыбавшись: широко и приветливо, мальчишеской улыбкой, в которую я влюбилась на исходе лета.

Покоя она мне сейчас не принесла. Нет… Для этого придется отъехать от Берке подальше. Но малость все-таки дала: желание запрокинуть голову к хмурому небу.

Подхватить веселье: напиться счастьем в серых глазах и звонким смехом.

Его ли? Своим ли?

Да и какая разница?

Если вместе с нами смеялась и эта степь.