Текст книги "Лекарь для хана (СИ)"

Автор книги: Галина Погорелова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Глава 68

С того разговора с ханом дни в Берке потянулись один за другим.

С виду похожие до тошноты, а на деле каждый чем-то да отличался. Как степь постепенно готовилась встречать зиму, так и я привыкала к собственному внутреннему холодку – постоянному напряжению и ожиданию.

И ведь знала, что Умай передала Темиру все, как я велела. Знала и то, что вскоре он покинул столицу во главе ханской сотни, уже поймал Саиду и теперь возвращался с ней обратно. Но вместе с этой победой приходилось упрямо гнать от себя другую мысль, не только ту, что моя бывшая невестка вообще может оказаться бесполезной для поисков.

Даже если она не связана с бедами хана, смерти ей не избежать. За посягательство на жизнь его матери ее так или иначе ждет казнь. И за мое имя в том числе, запятнанное ее ложью.

Да, жалеть ее мне действительно не полагалось. Но та часть меня, что нуждалась в борьбе за жизнь – врач, которого я в себе помнила превыше любого опыта, уготованной ей смерти не желала. Как и не желала принимать жестокость этого времени.

Впрочем, деваться мне было некуда: я буквально варилась в чужих порядках. И, несмотря на некое перемирие с ханом, найденный к нему подход, его смягчившееся отношение, все равно задыхалась под крышей дворца. С каждым часом тут будто становилось меньше воздуха. Единственное, что еще помогало дышать, – ожидание встречи с Темиром. Лишь оно поддерживало надежду выбраться из всей этой «роскоши».

Его не было девятнадцать дней, из которых последние пять мы за ним уже не «следили».

Сперва я пыталась просматривать его путь через Борчи. Вернее, просила старика коротко поглядеть, жив ли, цел ли, справился ли… Но с каждым разом делала это все реже, а когда Саида оказалась в его руках, поглядела еще разок, полностью отказавшись от услуг этого шайтана. Не без веских оснований.

Да, налаживать «связь» у Борчи получалось быстро по проложенным тропам. Это куда легче, чем искать с нуля. Но после того транса, когда он нашел Саиду, восстановление у него затянулось.

Борчи, что называется, слег. Заболел по-настоящему: с лихорадкой, полубредом и старческой слабостью. Лишь через неделю он шаг за шагом с моей помощью выкарабкался обратно, из-за чего к его услугам я и правда больше не прибегала. Разве что к советам.

К тому же там, где мог, он уже не играл словами – отвечал прямо. Где не мог – так же прямо говорил, чтобы я не лезла. Зато в одном не обделил: терпеливо, когда получалось выкроить час-второй, учил меня пользоваться даром Айше, который я постепенно принимала как свой. Не столько и принимала – вспоминала.

Да и прибегать к нему мне приходилось часто.

На второй неделе моего нового статуса при хане Джанибек начал брать с собой на собрания и советы, в поездки по городу и округе, чтобы я втайне изучала его окружение. К потайным комнатам внутри дворцов и переодеваниям в мальчишку-слугу Кутлуга, каким они рядили меня, я даже привыкла. Но хуже было другое: слишком многого он ждал.

Нет, ответа на главный вопрос я ему так и не дала – кто его отравил и проклял, не увидела ни в ком. В остальном же… что тут сказать: я не имела морального права оговаривать его подданных, отмалчивалась о том, что в душе они не пылали к нему любовью.

Большинству хан просто не нравился. Кому-то стоял костью в горле, кто-то его откровенно недолюбливал, презирал, кто-то и боялся.

Но в чем же их повинность? В том, что помнили старые родовые обиды? Или же в том, что, как все живые люди, поддавались эмоциям: злости, страху, зависти?

За подобное, наверное, половину Джучи следовало бы казнить. А того, кого искал Джанибек, среди них не находилось: ни к кому из тех, кого я встречала, не тянулись черные нити. Все они по-прежнему сидели внутри него самого. И чем дольше я присматривалась к его сглазу, тем чаще ловила себя на одном подозрении: ответ все это время был, есть и оставался передо мной.

О том твердила и интуиция, но произносить такое вслух я боялась.

Потому и упрямо ждала Темира, надеясь на собственную ошибку и на пользу от Саиды. Но эта же правда, если я все-таки найду в себе смелость посмотреть ей в лицо, объясняла и другое: почему в лечении симптомов я еще кое-как преуспела, поставив хана на ноги, а с самим проклятием не продвинулась ни на шаг.

Объясняла и роль Гульнары, которая это проклятие брала на себя. Вот только такого поворота я тоже не хотела – озвучить перед ханом прямо, что именно она его обезболивающее.

Но надо отдать должное и Джанибеку. В кое-чем мое уважение он все же заработал: свое обезболивающее берег. Не прикасался к Гульнаре как к женщине и пока что ни к чему ее не принуждал. Более того – принялся готовить к новой жизни.

Уже третью неделю Гульнару учили письму, чтению, этикету... Разумеется, завуалированно, в паре с Умай, выставив ее прикрытием: негоже ведь старшей служанке оставаться неграмотной.

То, что бывшая караванщица и без их науки заткнула бы за пояс половину здешних служанок, в расчет не бралось. Умай и читать умела, и писать – этому ее еще при Тогруле обучили. И на двух языках изъяснялась, и уж точно знала о жизни больше, чем многие дворцовые барышни. Но Кутлугу, взявшемуся по приказу хана оберегать Гульнару, требовался предлог. Такой, чтобы не вызвать подозрений у Разии, которая, похоже, исправно докладывала Тайдуле-хатун обо всем: как часто хан бывал у меня, какую еду к нам носили и долго ли засиживался.

И раз Тайдула упорно искала приметы, не повадилась ли я очаровывать ее сына, в чем я не сомневалась, то о Гульнаре пока что не догадывалась.

Так что и Умай приходилось выслуживаться – сидеть ради нее «за партой».

С Гульнарой я теперь говорила чаще. Не сказать, что мне очень уж нравилось бесконечно наставлять ее на путь истинный, но и от этого было никуда не деться. Слишком уж черные вокруг девчонки клубились тучи.

Связь между ней и ханом я видела уже и без дара. Видела, как он смотрел на нее, как рядом с ней отпускало его боль, как сама Гуля расцветала от его взгляда. И чем дальше, тем яснее понимала: если уж оно завязалось, голыми руками не развяжешь.

И не их вина, что эта проклятая любовь для кого-то станет первой, а для кого-то – последней.

Мне же хотелось ее уберечь, вопреки тому, что я уже училась принимать мудрость Борчи: от судьбы не уйдешь. Можно менять тропинки – не дорогу. Но хоть тропинки-то облегчить я еще могла – в то и верила.

Потому и пыталась ее наставлять, пусть поначалу боялась другого: что девчонка, почуяв ханскую милость, вздумает задирать нос, примерять на себя новые перспективы и показывать гонор, которого в ней отродясь не водилось. Не со зла – от глупости, растерянности и свалившейся на голову «чести» быть замеченной правителем.

Такая честь и бывалому придворному мозги вынесет, не то что вчерашней сиротке из степи.

Но Гуля не зазналась. Да и светиться наивным счастьем, что было в ней в первые дни после знакомства с Джанибеком, быстро перестала.

Я даже винила в том себя: стоило впервые поговорить с ней по душам, да еще и прощупать даром, как настроение девчонки покатилось вниз.

Нет, ничего нового в ней так и не появилось, и «землю» свою я забрала полностью. Там, внутри, тихо горел огонек – ее доброта и свет, но внешне Гульнара опять закрылась.

Не при нем, конечно. С ханом эта девочка улыбалась… С нами же, и куда чаще в одиночестве, когда думала, что никто на нее не смотрит, замыкалась, становилась задумчивее и будто на десяток лет старше.

С ней точно что-то творилось – ускользавшее от любого взгляда и незаметное для меня. Но делиться Гульнара не спешила, сколько я ни старалась ее разговорить. В этом они с Джанибеком неожиданно оказались похожи: его я тоже так и не сумела вывести на откровенность.

А еще ее по-прежнему мучили кошмары, о содержимом которых она также отмалчивалась. Будто не только после моей «земли», но и вместе с ханским вниманием на нее легло что-то незримое. Что-то ей не по плечу.

И все же на Гульнару я не давила, хотя мой срок таял с каждым днем. Ждала, что созреет – придет ко мне сама.

Так оно и вышло.

За девять дней до завершения месяца, отпущенного ханом, меня разбудил ее кошмар.

…

…

…

Плач уже привычно донесся через стену, но подняться я не успела: Гульнара прибежала в мою комнату. А следом за ней – сонная Умай, которую пришлось сразу попросить выйти.

Прибавив огня в масляной лампе, я поманила девчонку на постель. Не возразила и тогда, когда она уткнулась головой в мое плечо, совсем как в детстве. Память тут же выдала скомканные обрывки: так они и спали – Гуля и Айше. Особенно в зимние месяцы, накрывавшие ставку сильными морозами.

Сейчас же Гульнара прижалась ко мне не как служанка к госпоже, не в поисках защиты и утешения. Как младшая сестра. Как дочка, которую я давно любила.

Прижалась и расплакалась. Тихо. И по-новому для себя – обреченно.

Мне едва хватило такта не начать с расспросов: я просто обняла ее, подтянула ближе, дав волю этим слезам.

Некоторое время мы так и полусидели, пока ее дыхание не выровнялось. Кабы не страх, сквозивший в нем, можно было бы поверить, что она уснула.

– Дозволишь ли признаться тебе, Айше? – я-таки дождалась от нее первого шага.

– Что пугает тебя, Гуленька?

Но прежде чем получить ответ, мы снова промолчали с минуту.

– Есть во мне что-то, – наконец выдавила она и тут же затараторила сбивчиво: – Сила какая-то. Теперь чую, и не было ее раньше. С тебя началось, со слепоты моей, что ты в меня впустила.

Не впустила – стоило бы перебить. Спихнула…

Спасая ей жизнь, да. Но оттого вина моя легче не становилась. Айше хотела избавиться от груза и девчонку не пожалела – именно она, эта часть меня, наградила ее и слепотой, и новым зрением. Однако темное забрала тоже Айше.

– И что она делает, сила твоя? – спросила я аккуратно.

Гуля дернула плечом.

– Сначала думала – просто дурное снится. А теперь… теперь не думаю. Я будто вижу то, чего еще нет. Жизнь свою вижу.

– Чего же раньше не призналась?

– Боялась.

– Меня?

Она кивнула. Потом сразу замотала головой, сама себе противореча.

– Не тебя. Этого. Что скажешь, будто порченая.

– Никогда такого не скажу.

Я выдохнула, отстраняя ее и вглядываясь в блестевшие от слез карие глаза.

– Забери ее, Айше. Всевышним молю, – жалобно попросила она, и вот тут я уже не нашлась с ответом.

– Не могу, – пришлось выбрать честность. – Не мое оно... Твое.

– Как так-то? Я же не…

– Не кам? И не я… Это сказать собиралась?

Гуля мотнула головой, но потом стыдливо согласилась:

– Да… Я не ты. Не хочу, как ты, обиды только на меня не таи.

– С чего бы тут таить? – я и правда не сердилась, разве что сделалось грустно за нас обеих. – А кровь-то у нас с тобой одна, Гульнара. И род один. Значит, и в тебе могло проснуться что-то свое.

– Я не хочу видеть.

– Объясни наконец.

На этот раз Гуля молчала долго, собиралась с духом.

– Горя мне будет столько, едва ли снесу. Не спрашиваю я – чувствую. Вижу… У меня жизнь длинная.

– Это и я вижу, – заметила я осторожно. – И светлая.

– Про то не скажу. Света там нет – темная дорожка.

От ее слов холодок пошел по спине.

– А что же ты видишь, Гуля?

Она прижала ладони к животу, хотя живота там еще быть не могло и в помине – не от чего. Но жест сказал многое.

– Ребенка своего, – прошептала она. – На руках вижу. Маленького сына. А как растет – ни разу. И его… – она запнулась.

Мне не надо было уточнять, кого именно она зовет этим «его».

Джанибека.

– И его рядом не вижу, – договорила Гуля. – Нигде.

Голос у нее сломался, но слез по второму разу не случилось. А лучше бы ревела, чем смотрела вот так: по-детски поджав губы и при этом совсем уж взрослым взглядом матери, потерявшей самое дорогое – дитя. Дитя, которое еще не родилось.

– Помоги мне, Айше. Я не за себя прошу.

Потянув ее ближе, я повторно обняла.

– Нет ещеэтого.

– Но случится? Будет ли оно, скажешь?

– Не знаю… Не знаю я, какой тропинкой пойдет.

А надо было бы соврать, мол, нет, дурочка, мало ли что снится, но на ложь ума не хватило.

– Будет то, что будет, как от него ни беги, – шепотом полетело из моего рта, удивив меня не меньше. – Но я обещаю: за тебя мы поборемся.

Гульнара вдруг дернулась назад, увеличив между нами расстояние. И по щекам ладонями прошлась резко, стирая влагу, но то, как она посмотрела в мою сторону, заставило отпрянуть и меня.

В эти мгновения со мной была не моя Гуля, словно и правда кто-то, повзрослевший на десятки зим. Еще не седой, но уже мудрый.

– Нет. Не поможешь ты мне.

– Гуля…

– Я о том давно поняла, потому и не шла к тебе – зазря лишь печалить.

– Я же рядом буду.

– Не будешь, – она отрицательно покачала головой. – Ведь тебя, Айше, я тоже не вижу: со мною ты не останешься. Уедешь из Берке. И скоро.

– Кто же меня отпустит, не выдумывай, – я попыталась скрыть, как испугалась ее тона. Даже подумала, что она смерть мне кличет, но Гульнара уже поймала за руку.

– А если же не уедешь, – перебила она, опять не дав влезть, – если тут останешься, сама же знаешь…

Верно, выходит, подумала, – все же кличет…

Фраза повисла в тишине, но закончить ее никто из нас так и не решился. И я промолчала, хоть и правда знала – носила в себе этот страх с тех пор, как переступила порог Берке. Но теперь его видела и она – прозревшая девочка из степи, по-своему пытавшаяся меня защитить.

Если я останусь в этом городе, мне тут не выжить.

Глава 69

Я так и не вернулась к прерванной фразе. Не только не нашла для Гульнары ничего подходящего, но еще и малодушно обрадовалась, что мне помешали ответить.

В дверь неожиданно постучали. Мы же, смотревшие друг на друга, обе вздрогнули: после таких признаний любая весть показалась бы дурной, но в этом, спасибо Господу, я ошиблась.

Принесла ее Умай.

– Хатун…

– Случилось что? Беда?

– Не беда… Весть от Кутлуга-ички.

– Проходи же, – я поманила ее к нам.

– Нет. Мешать вам не буду, весть у меня короткая.

От ее внимания не укрылись ни мое побледневшее лицо, ни мокрые ресницы девчонки. Но, едва расслышав родное имя, я все равно растянула губы в улыбке – ничего не смогла с собой поделать.

– Темир-бей воротился…

– Где он?! Здесь?

– Да что ты, хатун, – она замахала руками, не дав мне подняться с постели. – У себя он.

Я несколько мгновений рассеянно моргала, порываясь вскочить, но смирилась: меня не то что из дворца, из нашего крыла в такую пору никто не выпустит. Кутлуг, конечно, молодец – порадовал хоть этим, но мог бы добавить подробностей. Мог бы и лично явиться.

Зыркнув на Умай, я приструнила радость.

– А Саида?

– Тут она. В темнице при ханском дворце.

– Я хочу ее увидеть, – выдала я сама себе, отчасти догадавшись, почему ички не спешил меня будить.

Чтобы просьбами своими его не доставала.

– Утром же, хатун, – подавив зевок, сонно заметила Умай. – Он велел тебе приготовиться и ближе к полудню ждать его, а до того носа из покоев не показывать.

Выходит, я попаду на допрос так скоро... Не повезет – и на казнь тоже.

Сообразив, что с последней тянуть не станут, настроение у меня резко вернулось к прежнему.

Но хорошо бы до того свидеться с Темиром. Через Умай я ведь передала ему еще одно поручение: допросить Саиду первым. Тайно. Да и получилось ли у него вытащить из нее правду – другой вопрос.

– Поутру к Темиру сбегаешь, – обратилась я к ней. И пусть верила, что он сам во дворец поспешит, лучше было перестраховаться. – Попроси его, чтобы пришел ко мне, да побыстрее.

– Сбегаю, хатун, – Умай уже попятилась, и ей в пару увязалась Гульнара.

– А ты куда? Обожди... С тобой мы не закончили.

Дожидаться ее Умай не стала, прикрыла дверь.

Взгляд же девчонки опустился к полу, и улыбка вышла то ли виноватой, то ли просящей.

– Дай пойду. Спать лягу.

– Гуля…

– Не надо, Айше.

– Что не надо?

– Держать меня.

Странно же, но это «держать» относилось вовсе не к тому, что я цеплялась за ее запястье – между слов оно горело.

Высвободившись, она добавила тише:

– И жалеть не надобно… С тобою мы уж не встретимся, когда час придет, но я за все тебе благодарна. Ты это помни: не будь тебя с малых лет моих, я бы сгинула давно.

– Гульнара…

Кое-как я не выдала грусти, понятной для моей переменившейся девочки. Но пока собирала слова в кучу, не успела открыть рта – она уже юркнула к двери, там обернувшись.

– А я ведь его и раньше видела.

И вновь понятно, кого. Непонятно лишь, где. В ставке моего деда хан не появлялся на моей памяти ни разу, но Гульнара объяснила.

– Видела во снах… Так чтоэто– новое во мне всегда и было. Дремало только.

– И часто?

– Часто. С осени прошлой…

Я умолчала тот факт, что с осени на него и легло проклятие, не помешав ей высказаться.

– …не ведала, кто он такой, – продолжила она смущенно, с вернувшимся на щеки румянцем. – А тут, когда пришел той ночью… Представь же, не признала его сразу, как он меня перепугал. Он же во снах моих сильный и здоровый был. Как сейчас. Каким ты его сделала.

– Не я, Гуля, – я помотала головой, все-таки разродившись с ответом. – Не одна же я. Вот это ты должна знать: ты его спасение. Твоя любовь. Ваша… Любит он тебя чисто, каким бы ни был. Потому ему рядом с тобой легче – душу ты его врачуешь. Но о том никому. Слышишь? Никому не вздумай наболтать. И не забывай: любовь тут – не радость, а слабое место. В него же первым и бьют... А о том, – прежде чем попросить ее о последнем, я сама взвесила мысль, будто Борчи во мне сидел, – о том, что дар в тебе этот проснулся, не говори тем более. И ему не говори…

– Почему же? – удивленно спросила она, уловив мой неозвученный протест. – Нет, ты не подумай. Я и не говорила еще.

– И не нужно – не мути воду… От слов лихо одно.

Не знаю, поняла ли она меня или же нет, но кивнула.

– Пойду я...

И посмотрела опять по-взрослому, мудро, притворив за собой дверь.

На таком «веселом» мы с ней и разошлись. Наседать дальше я побоялась, замечала же и без того, как все эти разговоры ей костью в горле давят. К тому же мне и самой не помешает переварить услышанное. И принять, чтобы в дальнейшем как минимум не обидеть, а где и помочь.

Что может чувствовать человек с ее способностями, я понимала лишь отчасти: сильного дара предвидения у меня не было.

Зато он был у Борчи.

Свои умения старик растерял – на время или навсегда, тут уж кто его разберет, – но именно он мог оказаться полезным для Гульнары, как никто другой.

Ворочаясь на простынях, мне даже пришла на ум дерзкая мысль: свести их на этой общей почве. Но как такое устроить, придется подумать. И захочет ли Борчи вообще ввязываться, ведь его срок уже закончился – это я тоже приняла. Как и то, что он все еще оставался здесь, во дворце, со мной, исключительно по своей воле.

Однако же бросить ее тут мне было бы куда легче, будь при ней кто-то понятный. Свой. Кому не страшно и открыться.

Все жекамунуженкам.

Авидящему– умеющий слушать.

И к Джанибеку с подобным Гульнаре не пойти. Хоть и глупая пока, а должна же понимать: если он и это в ней примет, если и не откажется от ее умений, то пророчествами своими она такой мути наведет – черт ногу сломит.

Нет, за любое слово отвечать придется. И за любой совет... Может, оттого и Борчи, имея такую силу, применял ее так скупо. И едва ли Тайдула-хатун понимала, насколько непрост был ее «верный» нокер и каких дел он мог наворотить.

Так что уж лучше пусть молчит – в себе свои кошмары носит...

…

До зари я так и не уснула.

С трудом вытерпела остаток ночи, маясь и головной болью, и предстоящим днем. А еще нет-нет, да и примеряла на себя Гулины пророчества.

Что толку себе врать – я очень хотела уехать. И на дворец этот бы не обернулась, не будь тут ее, но вместе с тем боялась оставить Гульнару одну. Особенно после того, что она поведала о своем будущем.

С другой стороны, коль судьба снова даст мне шанс на свободу и на счастье с Темиром, то я прогневлю и Бога, и черта, отказавшись от всего во второй раз.

Не выберусь из Берке – действительно погибну.

Может, не сразу. Может, даже не от удавки и не от иных здешних методов. Но там, где не справится петля, сладит время.

Я просто не привыкну: истреплюсь вся, изъем себя быстрее, чем это сделают другие. А дальнейшее принуждение использовать дар, лезть в чужие души, выковыривать чужую боль либо же чужую гниль выжжет меня и того быстрее.

Мне бы и этот день кто помог пережить. Он еще и начаться толком не успел, а я уже покусывала костяшки пальцев, нервничая с каждым часом все больше.

Возможно, меня и не заставят присутствовать на самой казни, но Саиду она все равно не минует. А допрашивать ее, как ни верти, придется. Я же отчего-то растеряла к ней и ненависть, и жажду мести. Давно причем растеряла – еще когда впервые увидела ее в том сарае. Но и просить милосердия для нее от хана не могла – не настолько же глупая и слепая.

Никто ее не пощадит…

Я бы, наверное, доконала себя этими мыслями, если бы в какой-то миг не очнулась не на постели.

Сначала и не сообразила, как, заслушавшись утреннего пения – призыва на молитву, – сама сползла вниз – на колени. И до купальни не добралась, и до молельного коврика: развернувшись к постели, кулем свалилась вперед, сложив руки.

Молитвы я знала, но сегодня шептала от себя. Шептала все подряд.

– Дай покоя… Всем, кто дорог мне, дай…

Промолившись минут десять, покуда не выравнялся пульс, я еще немного просидела на полу, слушая возню в соседней комнате от Гульнары и Умай. Затем наспех умылась и привела себя в порядок, упрямо игнорируя последствия недосыпа. А когда вышла к своим, Умай там не было – она ушла к Темиру.

Гульнара же стояла у двери, принимая у служанок подносы. Такая же невыспавшаяся, как и я.

За стол мы с ней сели вдвоем.

Я уже расширила свою диету – не до прежней вольницы, конечно, но от пресной пищи, на которой сидела в первую неделю после лечения хана, отказалась. Да и с того дня, как Борчи принялся учить меня контролировать способности, справляться с даром стало легче.

Но будь моя воля, к нему бы я не тянулась никогда.

Этот дар я так и не приняла: мой он или же чужой – неважно, привыкнуть к нему у меня тоже едва ли получится. Уж слишком большую цену за него приходилось платить – быть и белой вороной, и до горя умной дурочкой.

Но именно он, этот проклятый дар, сейчас спас мою жизнь.

И не мне одной...

Посмотрев на раскинутый между нами дастархан, я застыла.

Еды принесли щедро, что уже вошло в норму – через меня хан баловал и Гульнару. Лепешки, кислое молоко, мед из свежих запасов, сухофрукты, мягкий сыр разных сортов, яблоки, с десяток ломтей дыни – лакомство, что вскоре отойдет до следующего года, и любимый девчонкой рис, сдобренный маслом, темными набухшими изюминами и курагой.

Ничего плохого на первый взгляд в этой каше не было, аромат же и вовсе раззадорил аппетит у нас обеих, даже вопреки настроению.

А потом Гульнара отломила лепешку, набрала щедро риса и потянула ко рту.

– Стой!

Я выбила еду из ее руки, еще не сообразив, зачем.

– Ты что?

– Не ешь.

– Чего это? – возмутилась она.

– Погоди...

Вот сейчас бы в помощь Умай: она бы сообразила куда быстрее. Мне же пришлось наклониться к рису и принюхиваться. Сначала я уловила только масло, сладость и пряности. Потом – другое. Терпкое и неприятное. Не то мышиный дух, не то гнильца, от которой меня передернуло.

Болиголов... от него этот дурной запах.

И от него же смерть.