Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 30 страниц)
Глава 66
Пять лет спустя
Кади бежала босиком по прохладной траве, Элиот-хаус оставался позади, шелк ее платья сверкал в лунном свете, облепляя ноги. В одной руке она держала босоножки на высоких каблуках, которые надевала на Званый вечер, а в другой – банное полотенце и чуть не споткнулась от смеха. Она бежала рядом с друзьями, с которыми жила в Элиоте со второго курса; ее соседи по комнате: Имани, Оливия и Эмма, и «мальчики», Джонатан, Аюш и Макс, минус Томми, который помогал им по секретным делам. Они остановились у тротуара, чтобы пропустить машину, а затем помчались по Мемориал-драйв к берегу реки Чарльз.
После всего случившегося Кади взяла академический отпуск до конца первого курса и снова стала новичком четыре года назад, в выпуске две тысячи двадцать четвертого года. Арест Микаэлы Прокоп и сделка о признании вины получили кое-какую огласку в кампусе. Но Кади была дома, а когда вернулась, тюремный срок Прокоп уже перешел в разряд устаревших новостей. Близкие друзья Кади знали о ее прошлом, но ее не заклеймили Девушкой-Которая-Поймала-Того-Профессора-Шпиона, как она боялась, или Девушкой-Чей-Брат-Покончил-с-Собой, конечно, только не люди, которые были вокруг нее сейчас.
Если попросить описать Кади, вам сказали бы, что она специализируется в психологии, солистка-сопрано в хоровой а капелла группе «Веритонз», гордая обитательница Элиот-Хауса, невероятная чемпионка флип-кубка… а сейчас немного пьяная студентка.
Завтра в это же время Кади станет выпускницей Гарварда. Но не раньше, чем будет отдана дань уважения одной из последних традиций кампуса. Кади было слишком весело, чтобы обращать внимание на ветки и гальку, даже босиком. Она не отставала от стаи, пока они резвились на берегу реки, стараясь не привлекать внимания и вести себя тихо, но с радостью терпела неудачу. Они не могли перестать смеяться и громко шикали друг на друга, а потом смеялись еще громче, пока не достигли ступеней пешеходного моста Уикса.
Имани повернулась лицом к группе:
– Ладно, ребята, мы сделаем это, не трусить! – Она обошла один из двух обелисков, окаймлявших основание моста. – Оставим полотенца здесь, чтобы были под рукой, когда понадобятся.
– Который сейчас час? – спросила Оливия.
Аюш тронул свои смарт-часы, и те засветились в темноте.
– Блин, уже одиннадцать пятьдесят три, нам пора на построение.
Джонатан положил руку на его плечо:
– Юш, ты захочешь снять эту штуку.
– О, дельная мысль. – Он начал расстегивать браслет. – Томми только что прислал сообщение, он все устроил на причале лодочного домика.
– Круто, он даст нам знать, когда наступит полночь. – Джонатан бросил полотенце на траву и добавил: – Если предположить, что то, что прислал ему кузен, действительно работает.
– На упаковке было написано «Сделано в Китае», что может пойти не так? – сказал Макс, и Оливия его стукнула.
– Уверены, что он не расстроится, все пропустив? – спросила Эмма.
– Поверь, я пытался, но высота – не его стихия. Он был счастлив возглавить Праздничный комитет.
Макс рассмеялся:
– Я думал, мы называем это Полицейским диверсионным комитетом.
– И то, и другое, – усмехнулся Джонатан, его улыбка ослепляла даже в темноте.
Он встретился взглядом с Кади.
– Ну же, вперед! – Кади помчалась вверх по каменным ступеням.
Хотя арка пешеходного моста была пологой, она казалась длиннее и выше, чем Кади помнила; она почувствовала дрожь от возбуждения, когда достигла ее вершины. Но когда она обернулась и увидела друзей, бегущих навстречу, сердце сжалось.
Пять лет назад Кади и представить себе не могла, что окажется в этом месте и будет чувствовать себя так. Потребовалось много тяжелой работы, чтобы добраться сюда. Она ходила на терапию три раза в неделю в течение года, проведенного дома, и поддерживала прогресс, посещая раз в неделю в Бостоне психиатра, которого обожала, Шэрон. В первый год терапии Кади потратила много времени, пытаясь разобраться в том, что она испытала с призраками или слуховыми галлюцинациями. Ее первый психиатр высказал предположение, что это какая-то разновидность folie à deux, общего психотического расстройства, при котором в остальном здоровый человек разделяет симптомы и заблуждения человека с психотическим расстройством, с которым их связывают близкие отношения, по существу, самоиндуцированный психоз. Кади сочла версию интересной и правдоподобной, хотя честно призналась Шэрон, что не верит в нее. Вопрос был спорным, так как Кади никогда больше не слышала голосов, но она знала, что и не услышит.
Во всяком случае, Шэрон не стала на этом зацикливаться. Она отвела Кади от попыток угадать, что с ней может быть «не так» в прошлом или будущем, и удержала ее на пути к тому, что было конструктивным, здоровым и истинным. С помощью Шэрон Кади научилась выражать свои эмоции, а не позволять им крутиться внутри нее, и ее случайные приступы тревоги и депрессии становились все более редкими и управляемыми. И да, Кади все еще говорила сквозь призму боли от потери Эрика. Шэрон убедила ее, что истинная цель не закрыть этот вопрос, а только принять.
Теперь Кади понимала, что смерть Эрика была событием одномоментным, но с его потерей придется смиряться постепенно. Она была глубоко благодарна профессору Бернштейну за направление к Шэрон много лет назад и за его руководство ее диссертацией в этом году; он стал бесценным наставником и другом. Пять лет назад Кади и подумать не могла, что за ней будут присматривать столько друзей.
Аюш хлопнул в ладоши, привлекая внимание:
– У каждого есть напарник, так что не плывите к берегу, пока не убедитесь, что он поднял голову над поверхностью.
– Спасибо, папочка, – поддразнил Макс.
Аюш фыркнул:
– И помните, нас нечетное число, так что, если есть сомнения, брось Макса.
Кади спустила с плеча тонкую бретельку платья-футляра и бросила острый взгляд на друзей:
– Мы же договорились?
– Ага, – ухмыльнулся Джонатан, стягивая через голову рубашку.
Все семеро разделись до нижнего белья, оставив вечерние платья и костюмы гламурной кучей. Затем они взобрались на бетонную балюстраду моста, высотой по плечо и шириной около фута. Макс подтолкнул Эмму и Оливию и, взяв их за руки, помог встать. Имани отмахнулась от него и легко взобралась на балюстраду. Тем временем Кади без труда вскарабкалась по балюстрадному украшению в форме шахматной пешки, но на мгновение застыла, скорчившись, наверху.
– Ты с ума сошла, подруга? – Мак потянулся к ней снизу.
– Нет, нет, нет, не трогай, – быстро сказала она, прежде чем рассмеяться над собой. – Извини, мне просто нужно не торопиться.
Бояться падения – при том что она задумала – было глупо, но Кади даже не подозревала, что на мосту окажется настолько ветрено. Она сидела на корточках на балюстраде, стискивая ее так крепко, что побелели ногти. Волосы хлестнули по лицу, но Кади не осмелилась поднять руку и убрать их.
Она не хотела упасть. Она хотела спрыгнуть.
– Вот, – Джонатан легко поднялся, но теперь присел на корточки. – Держись за меня для равновесия.
Кади посмотрела на него сквозь растрепанные ветром волосы. Собравшись с духом, она положила одну руку на его изогнутую спину, затем другую на плечо, приказала ногам выпрямиться и медленно встала во весь рост. Брошенный вниз, на черную, подвижную воду реки Чарльз, взгляд вызвал вспышку страха, однако Кади все равно не передумала. Она пообещала себе довести дело до конца – и доведет!
– Надеюсь, полночь скоро. Я теряю самообладание, – сказала Эмма, повторяя мысли Кади.
– Не волнуйся, я тебя держу, – сказала Имани справа.
Стоя стало легче. Зажатая между Имани, Джонатаном и всеми остальными, лицом к их любимому Элиот-Хаусу за рекой, Кади почувствовала, что ее ноги стали крепче, а равновесие прочнее. Весенний воздух окутал обнаженные плечи, и по спине пробежал холодок. Она все еще была немного напугана, и голова кружилась – помогло то, что все они были в нижнем белье. Она посмотрела на друзей, которые стали ее семьей, в то время пока настоящая семья исцелялась. Они видели ее через обычную студенческую драму, сердечные боли и бессонные ночи, но самое главное, они не дрогнули, когда она осмелилась поделиться тяжелым прошлым. Она не могла поверить, что едва не упустила шанс встретиться с ними.
– Ой, ребята, – простонала Оливия. – Надо было попросить кого-нибудь другого сделать фотографии.
– Мы этого не забудем, – сказала Кади.
Пять лет назад она была готова побелеть от страха, представляя старшие курсы Гарварда, и все же сейчас стояла с комком в горле, не в силах попрощаться.
Джонатан указал вперед:
– Смотрите!
С берегов взлетали фейерверки, сначала маленькие и шипящие, но потом Томми запустил их на нужную высоту. С треском и шипением в чернильном небе вспыхнули золотые звезды и дождем посыпались на мерцающую поверхность воды. Кади и ее друзья радостно закричали, и несколько машин засигналили, когда вспышки красного и золотого ослепили их.
Когда последние блестящие дорожки растворилась в темноте, Макс крикнул:
– Ладно, на счет «три»!
– Мне нужно больше времени, – взвизгнула Эмма.
– Хорошо, на десять. Десять, девять, восемь…
Кади закрыла глаза, прислушалась к голосам, продолжающим ее раззадоривать; теперь они уже не дадут повернуть вспять. Жаль, что нельзя растянуть момент, они ведут отсчет, и время почти истекло. Она закрыла глаза и слушала голоса лучших друзей. Она глубоко вздохнула, впитывая запах реки и этого кампуса со всей горечью и красотой, прощаясь с местом, которое, вопреки любым предположениям, стало ощущаться домом. Но дом – это не идеальное место с хорошими воспоминаниями, это место, где ты вырос.
Кади вскинула подбородок, подняла руки и пошевелила пальцами, потянувшись в темноту, к стоящим рядом. И тут же почувствовала справа теплое прикосновение Имани, а слева – мозолистую руку Джонатана. Она с улыбкой распахнула глаза, смаргивая влагу с ресниц. Приготовилась, согнула колени, отсчитала последние мгновения:
– Три, два, один…
Эпилог
С небольшим всплеском Кади нырнула в озеро Валленпаупак. Вода омыла ее, теплая и принимающая, окутывая непосредственностью эмоций. Она раскинула руки в стороны и несколько мгновений плавала под водой, не желая покидать ее объятия. Когда стало необходимо, она вынырнула на поверхность к солнечному свету, наполняя легкие прохладным и свежим воздухом.
На дворе стояло тридцатое июля, день рождения Эрика. Ему бы исполнилось двадцать шесть лет. Их семья решила отпраздновать выходными на озере. Два года назад ее родители купили там второй дом и установили пандусы, чтобы тетя Лора с дядей Питом могли тоже там бывать.
Родители Кади прошли курс консультаций, индивидуально и как пара, и, проведя год порознь, решили дать своему браку второй шанс. Покупка этого дома была не только испытанием, но и наградой за их тяжелый труд. Это был вызов, чтобы вернуть место из прошлой жизни с Эриком, но вдруг они обнаружили, что связь была утешением в их новой жизни без него. На самом деле дом находился недалеко от того места, где они развеяли его прах, и было приятно находиться рядом с ним.
В эти выходные у них был полный дом, включая Пита, Лору, бабулю, даже дедулю и Виви. После нескольких упорных извинений отношения между матерью Кади и Виви наладились, хотя дедушка принял предложение дочери остановиться с женой в соседнем домике исключительно ради удобства, конечно. Сегодня вечером, после ужина из любимых блюд Эрика, жареных ребрышек и ананаса на гриле, сопровождаемого слезливым пением над клубничным пирогом, Кади сказала родителям, что собирается поехать на велосипеде в старый док. Отец предложил подвезти ее и составить компанию, но мать попросила его остаться и помочь с уборкой. В последнее время мать читала ее гораздо лучше.
Кади лежала на спине, глядя на огромный купол неба, изгибающийся вокруг нее. Послеполуденная жара выжгла все, кроме тончайшей дымки над водой, и заходящее солнце омыло небо золотом. Кади заметила луну в лиловом уголке неба, парящую над одной из вершин холма, ожидая своей очереди. Она представила себе звезды, которые скоро присоединятся к ней, за сотни или тысячи световых лет отсюда, мерцающие сквозь время, благожелательные и вечные. Она перевернулась и зашагала по воде. Стряхивая капли воды, она прислушивалась к хору насекомых-сверчков и кузнечиков, басу спрятавшихся лягушек и плеску воды в такт. Тишина на озере имела текстуру, и она была мягкой. Глядя вниз, Кади почти ясно видела илистое дно озера, где подводные водоросли укреплялись тонкими опорами. Неподалеку крохотная стайка сверкающих пескарей сделала выпад влево, затем вправо, в совершенном единстве. Это поразило Кади как замечательный пример семейной интуиции, связи настолько сильной, что она объединяла без прямого общения. Или, в случае Кади, без телесного присутствия.
Кади подумала о том, как Эрик составлял такую маленькую часть этого огромного озера, и все же для нее он простирался до самого горизонта. Он был в слоистых синусоидальных кривых холмов и быстрой частоте волн на поверхности воды. Его присутствие было незаметным и бесконечным. Она снова нырнула под воду и сделала пару кувырков, вынырнув, чтобы отдышаться, когда пузырьки защекотали ей нос.
Это ощущение напомнило ей игру, в которую они с Эриком играли, под названием «Удивительное шоу аквабатики», название, которое он всегда выкрикивал, как настоящий диктор. Их «аквабатикой» были стойки на руках и кувырки, а иногда и погружения; их зрителями – только они сами, а иногда родители. Грандиозный финал оставался неизменным в течение многих лет, потому что они никогда не могли выполнить его полностью. Идея состояла в том, чтобы Кади встала на плечи Эрика, и в конце концов они оба раскинут руки – та-даа!
Они никогда не исполняли трюк в точности, но это уже неважно. Самое интересное – пытаться. Снова и снова Эрик держал ее за руки, погружаясь под воду, а Кади карабкалась на него, чтобы занять позицию для старта. Иногда она случайно тыкала ногой ему в лицо, иногда он специально подбрасывал ее в воздух, но они никогда не теряли веры, что однажды получится и они поднимутся вместе в совершенном равновесии и единстве. Кади вспомнила, как обхватывала его веснушчатые плечи, плечи, которые с годами становились все шире, выпрямляла дрожащие ноги, пока они оба поднимались из воды, стискивала его пальцы, пока, наконец, в последний момент не отпускала.
Кади широко раскрыла объятия навстречу озеру и Эрику.
Последние лучи солнца искрились на воде, как звезды, достаточно близкие, чтобы коснуться.
От автора
Следующие заметки о моем исследовании содержат серьезные спойлеры; если вы еще не закончили читать роман, я умоляю вас сохранить их чтение напоследок.
Хотя этот роман является художественным произведением, на воображение в момент создания «Призраков Гарварда» влияли значительные исследования. Я хотела придумать персонажей, чьи истории по-разному иллюстрировали бы утраченный потенциал. Мало что может вообразить романист, что физики-теоретики не рассматривали бы всерьез. Это умопомрачительная область науки, в которой так много еще предстоит понять. Особенно меня вдохновили работа Лизы Рэндалл, именного профессора Фрэнк Б. Бэрд-младшего, профессора физики Гарвардского университета. Рекомендую ее книги: «Закрученные пассажи: Проникая в тайны скрытых размерностей пространства», «Достучаться до небес» всем желающим. Рэндалл делает самые сложные темы доступными и увлекательными.
Я не могла бы придумать историческую Фигуру, которая лучше, чем Роберт Оппенгеймер, иллюстрировала бы двойственность потенциальных и непреднамеренных последствий. Оппенгеймер был плодовитым писателем, и я изучала его личную переписку во время его учебы в Гарварде, чтобы получить представление о его личности, страстях и голосе. Он действительно любил поэзию, особенно Бодлера, и не упускал случая похвастаться своими языковыми способностями. Некоторые из его восклицаний и фраз, включенных в роман, взяты непосредственно из его писем друзьям и семье, так что его настоящие слова эхом отдаются по всей книге. Все анекдоты, которыми Роберт делится с Кади, взяты из жизни Оппенгеймера. Отрывок из рекомендательного письма профессора Бриджмена, относящийся к его иудаизму, является подлинным. Обаяние, ранимость и поэтический дух Оппенгеймера сделали его самым невероятным молодым человеком, ставшим «Отцом атомной бомбы», и я увидела в нем одну из самых трагических фигур американской истории.
Для тех, кто интересуется, вы можете найти собрание писем Оппенгеймера в книге «Роберт Оппенгеймер: Письма и воспоминания» под редакцией Элис Кимболл Смит и Чарльза Вайнера, а также в коллекции Оппенгеймера в Библиотеке конгресса.
Джеймс «Уит» Уитакер Гудвин-младший – вымышленный человек, но надежда, вложенная в жесткие дирижабли и трагедию катастрофы «Акрона», была реальной. Я проводила дождливый день в Национальном музее военно-морской авиации в Пенсаколе, штат Флорида, когда обнаружила, что очарована моделью дирижабля авианосца, о существовании которого я никогда не знала. Трудно поверить, что эти огромные жесткие дирижабли когда-то считались новой надеждой американской военной авиации и будущим коммерческих авиаперевозок. Авиакатастрофа «Акрона» была самой крупной в авиации того времени: погибло семьдесят три человека, и выжили только три пассажира. Трагедия стала психологическим ударом по стране, уже находившейся в низшей точке депрессии, и фактически убила веру и финансирование в разработку дирижаблей-авианосцев для защиты Тихого океана. Я не военный историк, но мне интересно, если бы военно-морской флот остался с программой дирижаблей-авианосцев, смогли бы они освоить технологию и предотвратить нападение на Перл-Харбор, навсегда изменив курс нашего вступления во Вторую мировую войну? Или, возможно, высокомерие в попытках обуздать ветер всегда обречено на неудачу. В этом измерении мы никогда не узнаем. Для дальнейшего чтения и для того, чтобы увидеть действительно сюрреалистические картины этого гигантского дирижабля, посмотрите «Дирижабли «Акрон» и «Мейкон»: Летающие авианосцы ВМС США», Ричарда К. Смита.
Наука о рабстве в Гарварде чрезвычайно нова. Профессор Свен Бекерт вел небольшой курс, начавшийся в две тысячи седьмом году, и в течение следующих четырех лет он и тридцать два студента раскопали забытые записи о людях, порабощенных в Гарварде. В две тысячи одиннадцатом году они опубликовали краткое изложение своих прорывных исследований.
А в 2016 году Гарвард публично признал свою связь с рабством в более широком смысле.
Четыре раба жили в резиденции президента Гарварда, Уодсворт-хаусе: Титус и Венера в доме президента Бенджамина Уодсворта с 1725 по 1737 год, а затем Билха и Джуба при президенте Эдварде Холиоке с 1737 по 1769 год. Письменных свидетельств о них очень мало, но Билха, похоже, единственная, кто умер, будучи рабыней в Уодсворт-хаусе, и именно поэтому я выбрала ее для своего романа. Билха была рабыней в доме президента Холиока с 1755 года до своей смерти в 1765 году. За четыре года до смерти она родила сына. Нет никаких других известных записей, относящихся к ней или ее ребенку. Это не данность, и, возможно, даже маловероятно, что Билха держала маленького сына при себе до самой смерти. Их жизнь была настолько обесцениваема, что записи кухонного инвентаря велись лучше, чем жизнь чернокожих людей в ее время. Таким образом, за пределами этих скудных контуров ее жизни и статуса все детали жизни ребенка и обстоятельств ее смерти в этом романе являются плодом моего воображения. Однако беллетризация основана на моих исследованиях колониальной жизни в Кембридже. Например, казни Марка и Филлиса в Кембридже в 1655 году – это исторический факт, жестокое исполнение закона о рабстве и публичное зрелище жестокости.
Я боролась с решением, использовать ли настоящее имя Билхи для сильно вымышленной версии здесь, и выбор дался мне нелегко. В конце концов я решила, что ее имя и личность похоронены слишком долго. Как сказал тогдашний президент Гарварда Дрю Гилпин Фауст на церемонии открытия мемориальной доски в Уодсворт-хаусе 6 апреля 2016 года: «Мы называем имена, чтобы вспомнить эти украденные жизни». Я надеюсь, что дальнейшие исследования позволят нам узнать больше о настоящей Билхе и таких рабах, как она. Я надеюсь, что больше историй, подобных ее, войдут в историю наших национальных институтов, что эти истории буду изучать в школе, и я надеюсь, что будущие поколения американцев смогут лучше представить себе те голоса, которые были заглушены. Только с большей перспективой и большим сочувствием мы можем направить наше настоящее в более справедливое будущее. Я не могу сказать это лучше, чем сказал представитель Джон Льюис на церемонии открытия мемориальной доски:
– В течение почти четырех столетий мы верили, что лучший способ очистить нашу нацию от пятна рабства – это двигаться дальше. Мы снесли исторические памятники, вычеркнули наши имена из исторических книг и переделали повествование о рабстве.
И мы стараемся забыть. Мы пошли на многое, чтобы стереть все следы рабства из памяти Америки, надеясь, что наследие великого морального зла будет навсегда потеряно в море забвения.
Но вот уже четыреста лет голоса поколений призывают нас вспомнить. Мы веками ворочались в беспокойном сне. Мы умоляли их успокоиться. Но они не будут молчать. Мы – люди, страдающие амнезией. Нас преследует прошлое, запертое в наших костях. Но мы просто не можем переварить правду о том, что это такое.
Чтобы получить доступ к брошюре Свена Бекерта, Кэтрин Стивенс и студентов Гарвардского исследовательского семинара и других полезных ресурсов, посетите www.HarvardandSlavery.com.
Для более широкого контекста связей между рабством и американскими университетами я рекомендую книгу Крейга Стивена Уайлдера «Черное дерево и плющ: раса, рабство и беспокойная история американских университетов».
