Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 30 страниц)
Глава 41
Кади обнаружила, что сарай из красного кирпича пуст, и забилась под узкое укрытие крыши, отжимая промокший хвост. Леггинсы спереди тоже промокли насквозь, да и куртка оказалась не такой непромокаемой, как Кади думала. Вытащив телефон, она вытерла влажный экран майкой, прежде чем открыть приложение. Она знала, что в целом на месте, но конкретная точка координат была за углом со стороны, обращенной к реке. На карте было похоже, что буквально в реке.
В другую погоду исследования местности прошли бы на ура, но в такой ливень Кади видела едва на пять ярдов вперед. Разумнее всего – дождаться, пока гроза прекратится.
Ливень, судя по всему, об этом и не думал. Стук капель по крыше превратился из топота в сплошной рев. Кади сдвинулась к стене, распласталась, как кошка на карнизе. И, прижавшись ухом к стене, вдруг услышала среди шума дождя что-то еще. Музыку. И не просто какую-то там – джаз! Кади легонько постучала в дверь и шепотом позвала:
– Уит?
– Кади! – Музыка внезапно зазвучала громче, словно дверь распахнулась, хотя оставалась закрытой. – Входи быстрее, ты промокла до нитки.
От звука его голоса стало тепло даже телу в промокшей одежде. Дверная ручка легко повернулась. Кади оказалась в темной прохладной передней комнате, походившей на нечто среднее между кабинетом и прихожей. Может, все дело в старой музыке, но внимание привлекли необычные элегантные предметы интерьера, сейчас прикрытые повседневными атрибутами современной студенческой жизни.
Стены с красивыми панелями из темного дерева служили нарядным фоном для грязной доски с расписанием и несколькими шутками из студенческого братства. Металлический письменный стол и картотечные шкафы были придвинуты к элегантной, украшенной бисером доске. Резиновый коврик для ног лежал поверх деревянного пола, ребристого и выцветшего с возрастом, с бороздками между каждой доской, похожими на передние зубы, щербатые, но от того еще более красивые.
– Что это за музыка?
– У меня радио, чтобы не скучать. Это Дюк Эллингтон, «Настроение индиго», мне кажется, очень подходит к этому дню. Тебе нравится?
Кади кивнула.
– Давай я принесу тебе полотенце. У нас наверху их полно.
«Я с тобой», – мысленно отозвалась Кади.
С Уитом ей особенно хотелось сохранить иллюзию, что они находятся в одном и том же месте и времени. Как бы он ни воспринимал ее в своем мире, она хотела это продлить. То ли ради него, то ли ради себя. Кади не знала.
Она поднялась по скрипучей лестнице. На втором этаже стены также были обшиты деревянными панелями, которые едва виднелись под многочисленными рамками с фотографиями.
– Это наша «зеленая дверь», где мы храним чистую униформу и постельное белье. Надеюсь, кто-нибудь снял стирку до дождя.
Кади глянула на единственную дверь, которую он мог иметь в виду, но она была выкрашена в черный. Просунув голову, Кади увидела не бельевой шкаф, а тесный кабинет с маленьким столиком, компьютером и полками с папками. Некоторые были кожаными, но основное большинство – дешевый пластик. Но сквозь все это Кади могла видеть обстановку прошлого: полки, на которых хранились стопки свежего хрустящего белья вместо папок, окно, которое открывалось на плотно натянутую бельевую веревку вместо заплесневелых ботинок. Кади даже заметила зеленую краску под сколовшимся слоем черной на дверном косяке.
Кади заглянула в сушилку и нашла несколько чистых, пусть и мятых, полотенец. Мальчишки, подумала она. Эрик тоже всегда забывал складывать чистое белье.
– Вот, держи.
Кади накинула на плечи одно полотенце и поблагодарила Уита, словно это он его ей дал.
– Что ты делаешь на улице в такую грозу?
– Я была на пробежке и попала под дождь. А ты что здесь делаешь?
– Силовые тренировки. Пытаюсь максимально использовать время, которое мне осталось в «Университетской восьмерке»[19]19
Командная гребля – в каноэ восемь гребцов.
[Закрыть].
Взгляд Кади скользнул по фотографиям команды на стене, один снимок датировался тысяча восемьсот девяносто четвертым годом. На ней мужчины были в длинных шортах, кожаных ботинках на шнуровке и свитерах с высоким воротом, украшенных буквой «Г» на груди. Они выглядели старше своих лет из-за усов и блеска на гладких, разделенных на пробор волосах. Кади посмотрела на подписанные внизу каждой фотографии даты, надеясь увидеть Уита. Она не знала, как он выглядит, кроме образа, который себе придумала, но у нее была иррациональная уверенность, что она его узнает.
– Где фотография с тобой?
– Нашу команду тридцать третьего еще не фотографировали. Планируют съемку весной.
Возможно, на стене, на которую смотрел он, тридцать третий год только планировался, здесь-то он давно появился. Кади была переполнена чувствами к Уиту, и перспектива увидеть его отозвалась дрожью.
– Знаешь, я думал о тебе, и тут ты появилась. Как ты это делаешь?
– Могу спросить то же самое.
Наконец она нашла нужный снимок. На фотографии один человек сидел, а остальные семеро стояли прямые и сильные, как весла у них в руках. Несмотря на строгую позу, в мужчинах на фотографии было нечто расслабленное, они заслуженно светились гордостью тех, кто привык побеждать. Их униформа была проще, чем на рубеже веков, но все же сильно отличалась от современной. Белые безрукавки с черной каймой, а может, малиновой, фотография-то черно-белая, и такой же литерой «Г» на груди. Шорты выглядели как боксеры. Фотография была явно сделана на улице в прекрасную погоду. Даже в монохроме Кади ощущала прикосновение солнца, тени на загорелых плечах, то, как ветер вихрил волосы, застилал прядями глаза.
– Хочешь посмотреть на лодки?
Кади чувствовала, что ее ведут вниз, интуитивно и убедительно. Она прошла мимо стойки администратора, через короткий коридор к двойным дверям. Из-под них на лодыжки дохнуло холодом, у Кади побежали мурашки. Она толкнула тяжелую створку и на сей раз не испытала никаких сомнений, что попала в нужную комнату. Постаревшая поверхность пола смягчала отблески грозы, но, скользя по бортам гладких современных лодок, свет играл на четкой геометрии и горизонталь за горизонталью.
Лодки были сложены вертикально на стойках одна на другой, как стрелы в колчане, готовые рассечь воду, воздух или любую субстанцию, с которой встретятся. Они казались невероятно длинными и узкими, не похожими ни на одно другое судно, которое Кади видела раньше, и ей было трудно поверить, что эти бритвенные лезвия могут нести одного человека, не говоря уже о восьми. Но, несмотря на внушительные размеры и форму, они казались почти невесомыми, занимая пространство до самого потолка. Некоторые молочно-белые, другие – канареечно-желтые, но цвет не имел значения, все в их дизайне выдавало их единственную цель – они были созданы для скорости и агрессии.
Кади шла по коридору, образованному высокими стеллажами для лодок с обеих сторон. Она провела пальцами по гребню днища одной длинной лодки. Рассеянный свет с серого неба выхватывал очертания темной комнаты через большую арочную дверь в стиле амбара, распахнутую с противоположной стороны. На полу блестел полумесяц блуждающей дождевой воды, словно сама лодочная каюта была влажной.
В кармане куртки запищал телефон. Кади вытащила его и увидела, что приложение предупреждает ее о приближении к цели. Если увеличить карту, красная точка назначения была прямо снаружи. Кади глянула на белый от проливного дождя причал. Со своего места она могла предположить, что находится именно в точке цели – высокий деревянный столб c правой стороны причала, до которого, судя по всему, можно было дотянуться с берега, если бы ливень так не поднял уровень воды.
Это напомнило ей причал на озере Валленпаупак, их причал. Любимый розыгрыш дяди Пита состоял в том, чтобы присоединиться к плаванию, а потом затащить твою сухую одежду и полотенце в озеро, пока ты не смотришь. Но дядя не доставал до задних столбов. Поэтому Эрик всегда вешал свои вещи на задний правый столб, а Кади – на левый. Судя по всему, он не изменился.
– У меня есть новости.
Кади повернулась, забыв, что не сможет увидеть ответ на лице Уита.
– Плохие или хорошие?
– Зависит от того, с какой стороны на них посмотреть.
Она вся обратилась в слух.
– Я попал в дивизион «Легче воздуха» военно-морского флота, они хотят, чтобы я работал над последним прототипом дирижабля-авианосца «Акрон».
У нее сдавило грудь.
– Уит, это здорово! Я так рада за тебя! Это же работа твоей мечты, да?
– Почти. Это, скорее всего, будет нудная работа, но зато шанс стать частью чего-то большого, нового рубежа в авиации. Изменить ход истории.
– А этот корабль…
– «Акрон».
– Он увидит бой?
– Нет. Это пока все еще прототип, так что мы будем совершенствовать технологию, тестовые полеты и тому подобное.
Кади выдохнула.
– То есть ты будешь в безопасности. Не станешь рядовым солдатом, не попадешь на линию огня.
Облегчение вливалось в организм, оживляя, как вода увядший цветок. Ужасная судьба Уита, которой она так боялась, рассеялась, как дурные сны после пробуждения. В конце концов, Уит не будет играть роль обреченного солдата, он станет одним из счастливчиков. Он будет далеко и высоко над пулями. Он увернется от них всех.
– Сейчас войны нет, так что это неожиданный шанс послужить.
– Война грядет.
– Надо быть к ней готовым, а? Отсюда и толчок к подготовке дирижаблей к полету, охране Тихого океана. Нужны люди. Я проявил интерес к авиационной технике в некоторых ее формах после окончания школы, но планировал отложить до окончания колледжа, но меня быстро отследили. Говорят, мне не нужна степень, чтобы начать. Если я соглашусь, они хотят, чтобы я собрал вещи и через пару дней явился на авиабазу Лейкхерст.
– Почему ты не рад? Ты же так хотел.
– Не знаю, все происходит слишком быстро. Мне придется уехать, и это слишком неожиданное окончание… – Уит замолчал.
– Обучения?
– Нет, – со смехом отозвался он, – не обучения. Этого.
– Нас?
– Это безумие?
– Да.
Хотя Кади думала о том же самом. Если Уит покинет кампус, их пространство-время больше не будет пересекаться и она больше его не услышит. От этой мысли стало на удивление грустно.
– Ты утверждаешь, что сошла с ума с той ночи, как я тебя встретил. До сих пор нас это не останавливало.
Кади улыбнулась. Но она прекрасно знала, что должна убедить его принять это предложение. Оно могло спасти ему жизнь.
– Я понимаю, что еще слишком рано обещать какие-то грандиозные чувства. Если бы мы учились в школе, было бы слишком рано просить тебя надеть мой значок. Но наша встреча, время, проведенное с тобой, все это ощущается… по-другому. У меня странное чувство, что здесь у нас действительно что-то есть… некий потенциал. У нас есть прекрасный потенциал, и я не хочу уйти до того, как все начнется.
– Потенциал всегда прекрасен. Легче представить себе счастливый финал, чем плохой. Это уловка разума для самозащиты, когда правда причиняет боль. Ты должен придерживаться своего плана, придерживаться того, в реальности чего ты уверен. А реальность такова – у нас разные пути.
– Тогда где же момент для прыжка на веру? То, что нельзя что-то объяснить, не значит, что это неправда. Я верю в интуицию. Той ночью в обсерватории я почувствовал, что между нами что-то есть…
– Я тоже. Это была великолепная ночь. Но на этом все…
– Почему же звучит так, будто ты сама себе не веришь? Твой голос дрожит.
– Уит, у нас не может быть будущего. Сам факт, что мы вместе сейчас, не имеет смысла.
– И все же наши пути постоянно пересекаются.
– Я не хочу, чтобы ради меня ты менял планы. Я не смогу вынести такое бремя.
– Не тебе его нести. Может быть, я изменю мнение, сделаю иной выбор. Флот никуда не убежит.
– Но дальше будет опаснее…
– Мы не знаем, что ждет впереди, можем только догадываться. Ты же понимаешь, какой горизонт обозначил для меня отец? Ты его передвинула. Впервые в жизни ты позволила мне заглянуть за его пределы. Представить будущее, о котором я и мечтать не мог. И все, что я хочу, – продолжить поиски.
К глазам подступили слезы. С этой новой возможностью будущее Уита стало безопаснее, его судьба теперь привязана к тому, что легче воздуха. Так почему же она не решается его отпустить? Она будет скучать по нему. Он понимал Кади с той легкостью, с какой это делали немногие в ее обычной жизни, и его присутствие развлекало, успокаивало и даже возбуждало. Не имело значения, что она не видела его, он видел ее такой, какой она хотела быть: способной, привлекательной и хорошей. Она не видела себя такой с тех пор, как умер Эрик. Уит заслуживал лучшего, чем равнодушие в качестве причины. Он заслуживал правду.
Но если он действительно ей дорог, то сказать Кади могла лишь одно.
– Я не чувствую того же по отношению к тебе.
Он молчал. Они оба молчали.
– Прости.
– Пожалуйста, не извиняйся.
– Нет, я должен. Не знаю, что на меня нашло, я поставил тебя в ужасное положение. Ты права, а я накрутил себя, улетел в облака, побежал впереди паровоза, и все прочие клише к слову «идиот».
– Ты не…
– Я, как всегда, ужасно выбрал время. Видела бы ты, как я танцую. Почти так же стыдно, как сейчас.
– Тебе нечего стыдиться.
– Но хочу прояснить: я говорил всерьез. Мне жаль, что я рассказал тебе и все испортил. Но я рад, что так получилось, рад благодаря тебе. Рад, что мы сегодня встретились и я смог попрощаться.
– Мы еще не прощаемся. – Настала очередь Кади упрямиться. – Когда ты уезжаешь?
– В понедельник. Ты можешь постучать в мою дверь, когда тебе угодно, если возникнет желание, Лоуэлл Джи-41. Но слушай, Кади, ты была безупречна. Ты ничего мне не должна.
– Эй, чем могу помочь? – раздался другой голос, и Кади, обернувшись, увидела высокого, хорошо сложенного молодого человека, стоящего в глубине комнаты.
Он был одет в черные шорты из спандекса, доходившие до колен, и обтягивающую футболку с длинными рукавами, которая демонстрировала все мускулы под тканью узнаваемого малинового цвета.
– Нет, я… я смотрю… просто осматривалась, – запинаясь, пробормотала Кади.
– Как ты сюда попала? – требовательно спросил парень.
– Было не заперто.
Парень нахмурился:
– Сомневаюсь. Ньюэлл закрыт для посторонних.
– Я не посторонняя, я студентка Гарварда.
– Ньюэлл открыт только для мужской команды и персонала, девушкам вход воспрещен, студентки они или нет. Если ты хочешь в лодочный домик, в женском есть общественные часы посещения. В мужской – запрещено.
– Серьезно? – Такие двойные стандарты больше подходили времени Уита, чем современности. – Ладно, ухожу.
Но Кади задержалась у дверей шлюпочной, пытаясь сосредоточиться на Уите. Ей не хотелось торопить их прощание. Она злилась на гребца за то, что он прервал их. Там ли еще Уит?
– Я серьезно, уходи давай! – крикнул ей вслед гребец. – Эй, это что, наше полотенце?
Выйдя на улицу, Кади закрыла дверь и прислонилась к ней. Она посмотрела в рыдающее небо. Боль в голосе Уита эхом отозвалась в сознании, сердце сжалось от сожаления. Но Кади знала, что поступила правильно. Он будет в большей безопасности и счастливее, работая на воздушном корабле, который никогда не увидит боя. Может быть, он отслужит несколько лет, выполнит долг перед армией, который, как считал, унаследовал от семьи, а затем пойдет работать в музыкальный бизнес, как и хотел.
Ей нравилось разговаривать с ним, но они не могли быть вместе по-настоящему, физически. Причины, по которым она хотела, чтобы он остался, были абсолютно эгоистичными.
Она была эгоисткой с Эриком в критический момент, и это привело его к гибели. Она усвоила урок.
Держа полотенце над головой, как зонтик, Кади прокралась вокруг лодочного домика, чтобы проверить причальный столб, прежде чем вернуться домой.
Там ничего не было.
Глава 42
Кади хотела разыскать место третьей передачи, но соседки по комнате раздули слона из того, что она промокла. Андреа завернула Кади в ворох лиловых полотенец, а Раджу, обычно местная царица веселья, настояла, чтобы Кади осталась с ней заниматься психологией. В тот вечер Кади вынуждена была пойти на поводу, чтобы их успокоить, но терпение подходило к концу. Бернштейн сам сказал, что один тест ничего не значит и до решения проблемы с Хайнсом, о которой она умолчала, тоже есть время. Учеба сейчас не в приоритете.
Впервые со смерти Эрика Кади чувствовала себя сосредоточенной, ясно мыслящей и продуктивной. Она помогла Билхе, она поступила правильно по отношению к Уиту, даже если это причиняло ей боль, и, самое главное, она приближалась к тому, чтобы узнать правду о брате. Теперь, когда она снова обрела уверенность, Кади не собиралась так легко от нее отказываться. Она ускользнула рано утром, прежде чем ее соседки успели задержать ее вопросами.
Вчерашние бури сменились холодным голубым утром, как будто небо было чисто вымыто. На виртуальной карте точка встала прямо на станцию Гарвард-сквер. Третье значение координат резко отличалось, оказавшись прямо посреди Гарварда. Странное место для тайных дел. Но, возможно, в курсирующих толпах есть своя анонимность: никто не обратит особого внимания на шляющегося у шумной станции человека. Легко спрятать на виду. В самом деле, на площади и так обитало несколько невидимок – бездомных.
Первое, на что обратила внимание Кади, приехав в Гарвард, было то, сколько бездомных она увидела сразу за Джонстон-Гейт. Ей встретились постоянные обитатели: старуха у университетского книжного магазина с одним огромным дредом, который свисал почти до колен, словно серебряный питон, проглотивший ее голову целиком; веселый парень с банкой под мелочь, которому некоторые передавали привет, но мало кто давал наличные. Азиат, игравший на ужасном самодельном струнном инструменте, возможно, и не был бездомным, но никто не знал, где он спит по ночам.
Кади поискала остальных, как по списку: ветеран в инвалидном кресле возле «Старбакса»; парень, который считал себя смешным с табличкой «Подайте на наркотики»; пожилой джентльмен, который никогда ничего не просил, а просто сидел на карнизе станции и читал потрепанные книги в мягкой обложке, а рядом с ним стоял пустой стакан «Данкин Донатс». Все в кампусе знали этих людей в лицо, но смотрели мимо них на улице. Они были опавшими листьями общества, беспорядочно скользящими по священным булыжным мостовым, словно человеческие останки, еще не сдутые ветром.
Кади слышала, что бездомных так много, потому что в свое время какой-то политик урезал финансирование и резко закрыл психиатрические лечебницы Массачусетса, бросив пациентов искать свой собственный путь без лечения, вот большинство и оказалось на улицах. Ходили слухи, что, несмотря на постоянное присутствие туристов, в Гарвард-Ярде есть только одна скамейка. Неофициальная причина – чтобы не дать бездомным удобно устроиться в кампусе. Они могут пройти, но не могут лечь. И все же Гарвард, казалось, был магнитом для бездомных, безнадежных, лишенных будущего членов общества. Кади когда-то думала, что они могут ценить иронию, но ирония существовала для тех, у кого есть привилегии.
Кади пробиралась сквозь толпу вокруг станции и задавалась вопросом: неужели такова была судьба Эрика? Когда люди говорят о самоубийстве – люди, которые никогда не переживали подобную трагедию в семье, – многие называют этот поступок эгоистичным. Она подслушала, как друзья семьи говорили, что худшее в смерти Эрика – его потерянный потенциал, что он упустил многообещающее будущее. Кади решительно не соглашалась: были вещи похуже. И потом, если смотреть реалистично, было бы ли его будущее таким ярким?
Чувствовал ли Эрик, что его курс изменился, чувствовал ли, что его будущее попросту иссякает со свистом, как воздух в проколотой шине? Или его выбор был импульсивной реакцией на боль в настоящем, бегством из мира, который стал слишком жесток к нему: болезнь, стресс в учебе и поручения Прокоп, соперники вроде Ли, его семья… его сестра?
Раньше Кади удивлялась, почему потенциальная жизнь считается более священной, чем та, что существует, но теперь она знала. Гораздо легче и приятнее представлять себе счастливый конец, каким бы надуманным он ни был, во всех его ярких радужных красках, чем смотреть в лицо реальности каждого дня и позволять времени и судьбе поступать с тобой все хуже и хуже.
Она все еще говорила себе, что, если бы у семьи было больше времени, они могли бы помочь Эрику справиться с болезнью лучше, жить лучше, но, конечно, она не знала наверняка. Может быть, это просто хорошая ложь, которую семьи говорят себе, та же самая ложь, которую семьи этих бездомных тоже когда-то говорили себе, что все будет хорошо. Кади даже не знала, будет ли с ней самой все в порядке. Если бы мы все знали свое будущее, многие ли из нас согласились бы его пережить?
Кади глянула в приложение-навигатор и последовала указанию, переходя на левую сторону станции, подальше от входа. Но стоило ей поднять глаза от телефона, понимающая улыбка сама расплылась на губах.
Яма, просевшая площадка рядом со станцией, была заполнена шахматистами. Эрик любил шахматы, она могла представить, как он испытывал себя в поединке против старых профи.
Точка в приложении, казалось, парила над ближайшим к тротуару столиком. Там сидел чернокожий мужчина средних лет в пуховой куртке и бейсболке «Ред Сокс». Молодой человек, игравший с ним, был одет в бутылочно-зеленую, блестящую куртку, которая больше подходила для стрельбы по тарелочкам, чем для уличных шахмат. Несколько его друзей наблюдали за партией, скрестив руки на груди.
Кади наблюдала за игрой, ожидая своей очереди.
– Салют, мон ами!
– Привет, Роберт.
– Собралась куда-то на поезде?
– Никуда. Ищу кое-что возле станции.
– Нам с друзьями нравится ездить на поезде в никуда. Мы идем на Северный вокзал, садимся на первый попавшийся поезд и едем на нем до тех пор, пока не заканчиваются истории, в которых наврано больше, чем правдиво. Тогда мы соскакиваем на ближайшей станции, неважно, где она. Однажды мы сошли в три ночи рядом с Вустером, и пошел снег. Обратный путь занял несколько часов, к тому же за нами гналась стая бродячих собак. Ты когда-нибудь бегала по колено в снегу? Очень воодушевляет.
– Это вы так развлекаетесь?
– Это подрывная деятельность. Поезда – самый точный и упорядоченный вид транспорта. Не понимаю, как кто-то находит романтику в путешествиях, когда она так жестко предопределена. Приключение возможно, только если ты не знаешь финал. Мы до сих пор с ребятами вспоминаем ту ночь с собаками.
– Если бы собаки вас покусали, ты бы так не радовался.
– Твоя правда. Наши чувства по поводу любого результата окрашивают восприятие прошлого решения. Память – это летучий элемент, высокореактивный, как фтор, ей нельзя доверять, чтобы получить объективное воспоминание. На самом деле такого не существует. Так что, с твоей точки зрения, это случай плохого научного метода, а не суждения.
– Ладно, вот гипотетический вопрос: если я из будущего, и мы каким-то образом смогли общаться сквозь время, ты хотел бы знать свою судьбу?
– Нет.
– Правда? Я думала, ты хочешь знать все.
– Именно поэтому умоляю, позволь мне хоть раз насладиться невежеством. Все знать очень утомительно.
Кади хмыкнула.
– Но для примера. Ты видишь этих шахматистов?
– Да.
– Может, они были одаренными детьми с многообещающим будущим. Но потом сделали один плохой выбор, или с ними случилось одно плохое событие, один раз не повезло. И это лишило их всех возможностей, и теперь весь потенциал они тратят на смущение умов студентов колледжа. Разве им бы не хотелось иметь преимущество знания?
– А может быть, они использовали свой интеллектуальный дар, чтобы бросить вызов судьбе и избежать худшей участи? Слишком много переменных, их надо учитывать. Гордыня может быть милосердием. Я вкалываю под гнетом своего превосходства, как будто я обречен на экстраординарные вещи. Но даже если в конечном итоге я буду тестировать зубную пасту в лаборатории, я не хочу этого знать, пока оно не случится.
– Но если бы ты знал, что зубная паста маячит на горизонте, возможно, ты бы смог изменить курс.
– И опять ты ошибочно рассуждаешь. Если бы ты действительно могла видеть мое будущее, то переменные в уравнении судьбы для меня были бы предрешены, таким образом разрушая любую альтернативную реальность, которая могла бы привести к другому результату.
– Как кот Шредингера.
– Кто чей?
– Мы изучали в выпускном году по физике. Я думала, ты должен знать.
«Хотя, может, это все было уже после него», – подумала Кади.
– Это мысленный эксперимент, ставящий под сомнение концепцию суперпозиции, идею о том, что квантовые частицы одновременно существуют во всех положениях до момента их наблюдения или измерения, когда все возможности, кроме одной, схлопываются. Шредингер сказал: представьте себе, что вы кладете кота в коробку с пузырьком яда, который подсоединен к частичке радиоактивного материала и счетчику Гейгера. Есть пятьдесят процентов вероятности, что радиоактивный материал распадется, что зарегистрирует счетчик Гейгера, и это вызовет выброс яда, убивающего кота. Если принять суперпозицию в квантовой механике, то радиоактивный материал распался и не распался, а кот одновременно жив и мертв. Пока не откроешь коробку. Акт наблюдения устраняет альтернативные реальности. Как только посмотришь, пути назад уже не будет.
– Хм, я никогда не слышал об этом, но я понимаю аналогию, какой бы абсурдной она ни была. Кошки не действуют подобно атомным частицам. Если бы это было так, они бы мне больше нравились.
Кади на мгновение улыбнулась.
То, что сказал Роберт раньше, заставило ее задуматься. Смерть Эрика навсегда омрачила ее воспоминания о прошлом. Может, она никогда не сможет узнать, что случилось с ее братом, как она его подвела или не подвела. Но именно поэтому понимание смысла точек передач, указанных координатами, имело для нее такое большое значение – они не зависели от ее памяти. Теперь она прослеживала действия Эрика, пытаясь собрать все объективные доказательства, какие только могла. Это хороший научный метод.
Внезапно мальчишки, стоящие у шахматного стола, разразились стонами. Чернокожий снова выиграл, и студент, завершивший партию, был, казалось, по горло этим сыт. Пока один из его друзей не ткнул в уличного жулика пальцем:
– С третьего до последнего хода ты подтолкнул коня, чтоб сделать ход.
Чернокожий весомо покачал головой:
– Нет, нет, нет. Я никогда не обманываю, никогда. Я человек чести, понимаешь? Твой друг совершил ошибку. Сейчас покажу.
Затем он начал переставлять фигуры, воспроизводя последние пять ходов по памяти, одновременно показывая лучшие варианты, которые его противник мог сделать. Когда он закончил урок, несколько зрителей зааплодировали. Побежденный студент извинился за своего приятеля и пожал чернокожему руку. Казалось, все было прощено и забыто.
– Видишь? Не уверен, что это пустая трата потенциала. На мой взгляд, это было восхитительно.
Мальчишки ушли, а игрок снова расставил фигуры в ожидании следующего соперника, но Кади слишком испугалась, чтобы выйти вперед. Она задержалась, проверяя GPS-приложение. Точка парила прямо над шахматным столом. Может, стол не всегда тут стоял? Или, может, Эрик что-то подсунул под него?
– Как думаешь, стоит ли просто спросить?
– Разогрей его немного, оплати партию. Я помогу.
– Здравствуйте, я…
Игрок поднял руку.
– Пять долларов за пять минут, – сказал он с гаитянским акцентом.
Кади вытащила деньги из бумажника, тогда он жестом пригласил ее садиться.
– Меня зовут Жан-Пьер. Если выиграешь, получишь деньги обратно. Идет?
Кади назвалась, пожала протянутую руку, чувствуя себя виноватой, что, по сути, жульничает с гением за плечом.
– Белые ходят первыми, потом жмешь кнопку.
– Начни с неожиданного хода, нетрадиционного открытия. Двинь пешку королевского слона[20]20
Роберт использует фланговый Дебют Берда, относящийся к нестандартным началам.
[Закрыть].
Кади сделала, как сказали. Жан-Пьер, казалось, остался доволен.
– Не любитель, как прошлый. – Он усмехнулся, прежде чем сделать свой ход.
– Он сильный игрок. Так, бери коня…
Остальные ходы прошли быстро, Кади автоматически выполняла указания Роберта. Она забеспокоилась лишь однажды, когда Жан-Пьер взял ее королеву, но Роберт заверил, что жертва ожидаема, и уничтожил защиту черных, включая королеву за несколько ходов, чем заставил Жан-Пьера выругаться под нос. Теперь, когда черные остались в меньшинстве, был ход Жан-Пьера, Роберт начал говорить, что Кади сделать, чтобы завершить партию в три хода. Девушка внимательно слушала, пытаясь запомнить последовательность, как вдруг, словно из ниоткуда, выстрелила черная ладья. И сбила белого короля.
– Шах и мат. – Жан-Пьер широко улыбнулся, продемонстрировав отсутствие нескольких зубов по бокам.
– Минутку, что?
Кади даже засмеялась вслух.
– Хорошая игра, очень хорошая, – одобрительно покивал уличный игрок и принялся расставлять фигуры для следующей партии.
– Что ж, – фыркнул Роберт. – Никто никогда не может предвидеть все ходы.
– О, прежде чем я уйду, могу я задать вопрос?
– Пять долларов за пять минут.
Кади вытащила еще наличку. Жан-Пьер взял деньги и запустил таймер.
– Вам знаком этот человек? – Кади открыла фото брата на телефоне.
Мужчина покосился на него. И вдруг его лицо просветлело:
– Mais oui[21]21
О да (фр.).
[Закрыть], это мой друг. Не знаю имени, мы частенько с ним играли. Он ни разу у меня не выиграл, но был хорош. Подарил мне эту отличную куртку.
С сердца Кади как камень упал.
– Правда?
– Однажды я не сидел тут, потому что было слишком холодно, ненавижу холод. А он был зол и скучать по мне. Так что в следующий раз отдал мне ее, куртку с плеча! Я отказывался, но он настоял. Очень теплая. Норд фейс![22]22
Бренд, производящий одежду для активного отдыха.
[Закрыть] Хороший человек.
– Его зовут Эрик. Он мой брат.
– А, волосы. Вижу.
– Он когда-нибудь оставлял что-нибудь?
Жан-Пьер бросил на Кади косой взгляд и снова потянулся к таймеру. Она уже подумала, он скажет, что у них нет времени, или попросит еще денег, но чернокожий поднял таймер и перевернул его.
– Однажды я оказал другу услугу. – Жан-Пьер указал на небольшой углубление в корпусе таймера, рядом с батареей. – Он записал что-то на флэшку. Кто-то пришел и забрал.
Кади почувствовала, как ее словно пронзило разрядом тока. Это оправдывало все ее усилия. Она не гналась за параноидальной фантазией, она преследовала кого-то реального.
– Что было на флэшке? Он сказал? Кто ее забрал?
– Эй-эй, я ничего не знаю. Твой брат был осторожен: никаких имен, никакой информации. Он велел отдать тому, кто попросит «проверить батарею». Но есть еще одно правило. Твой брат сказал, что я должен заставить пришедшего человека сыграть одну игру за этим столом. Это важно. – Жан-Пьер заговорщически наклонился над столом: – Потому что он хотел, чтобы тот сперва продул!
Чернокожий разразился утробным смехом.
Кади поблагодарила и попрощалась. Жан-Пьер попытался вернуть ей пять баксов, пришлось дважды отказываться.
