Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 30 страниц)
Глава 47
Кади зашагала по лужайке, позволяя резкому ветру высушивать влагу на щеках. Высокие вязы Олд-Ярда, такие пышные с листвой и украшенные приветственными знаменами, когда она только переехала сюда, теперь стояли голые. Яркие разноцветные стулья и столики кафе, которые стояли под ними в теплые месяцы, унесли внутрь. Трава стала жесткой и бледной от мороза. Кади поплотнее запахнула пальто и поспешила к Джонстон-гейт по одной из длинных диагональных дорожек.
Дорожки, пересекавшие дворы Гарварда, были, пожалуй, единственной бессистемной частью всего кампуса. В кривой сетке пересекающихся линий не было ни божественного плана, ни симметрии. Были просто пути под разными углами, оставленные разными людьми, в разные времена. Снова и снова, пока они навсегда не отпечатались в камне.
Тихие шелестящие шаги Кади по опавшим листьям были единственным звуком, как вдруг за спиной кто-то громко чихнул.
– Будь здоров, – произнесла она, оборачиваясь.
И только потом поняла, что позади никого нет.
– Прощу прощения. Я же сказал, что заболел.
Роберт.
– Ты ужасно быстро идешь. Куда мы спешим?
– В Первую приходскую церковь.
– О, да благословит меня Господь! Церковь, куда мне точно стоило пойти. Я присоединюсь? Может, удастся обратиться.
– Я не пойду внутрь.
– Да я шучу. Для меня все равно уже слишком поздно. Я был воспитан светским гуманистом, поэтому, естественно, у меня Sehnsucht до сверхъестественного. Sehnsucht по-немецки означает страстно жаждать. По правде говоря, сегодня мне не помешало бы отвлечься.
Ты кажешься очень рассеянной. Все в порядке?
– Нет. Я узнала сегодня очень плохую новость. Я допустила ошибку, пропустила очевидное, и случилось худшее. Не хочу об этом говорить.
– Все в порядке, я и сам в таком же тумане. Опять же, у немцев есть слово для обозначения этого чувства: lebensmüde. Уставший от жизни.
Кади тяжело вздохнула. Уставший от жизни. Она была именно такой. Или, может быть, просто смертельно устала. Наверное, и то, и то.
– Откуда ты знаешь столько немецких слов?
– Немецкие поэты-романтики. Я обращаюсь к ним каждый раз, как начинается приступ жалости к себе.
– Тот реферат по Элиоту, с которым ты мне помог, был настолько хорош, что мне не поверили, что я способна его написать. Тебе стоит получить докторскую степень по поэзии, а не по физике.
– Возможно, что после сегодняшнего придется.
– Почему? Что случилось?
– Рискуя вылить на тебя долгую покаянную молитву, скажу: я получил письмо из Квидиша. Мне отказали.
– Как такое может быть? У тебя же совершенно сумасшедшие показатели!
– Я тоже не мог понять. Поэтому попросил показать мне копию рекомендательного письма Бриджмена. Надеялся, что похвала уважаемого профессора, который знает меня лучше всех, поднимет настроение.
– Не подняло?
– Позволь, зачитаю тебе последний абзац: «Как видно из его имени, он еврей, но совершенно лишен обычных качеств своей расы. Это высокий, хорошо сложенный молодой человек с довольно привлекательными застенчивыми манерами…» Далее следует описание моей, цитирую, «поразительной способности к ассимиляции» и «благородной натуры». Я очень надеюсь, что каламбур был намеренным.
– Тебе отказали, потому что ты еврей?
– Очевидно, ничто другое не имеет такого значения. Ни мое высокое положение среди студентов, ни мои идеальные оценки или опубликованные работы. Все это так, но Бриджмен должен был их уверить, что сын портного Хиба достаточно высок. Не волнуйся, я буду коротко стричь волосы, я могу пройти. И все же я не могу. Этого недостаточно. Резерфорд явно не поверил, что я «ассимилируюсь» в его лаборатории. – Роберт пытался говорить жестко, но в его голосе звучала обида.
– Это так неправильно, прости. Уверена, откроются и другие возможности. Не каждая лаборатория так фанатична.
– Я мог бы заставить атомы вращаться в другом направлении, мои горны могли бы изменить полярность. Мы находимся на краю прорыва в квантовой физике и все еще едем в повозке антисемитизма. Лоуэллу придется подписать мой диплом скрепя сердце.
– Лоуэлл… хаус?
– Роберт Лоуэлл, президент этого университета. Он ввел квоту для еврейских студентов, чтобы держать наше число под контролем. Я прошел отбор, но, увы, исключительный еврей все равно остается евреем.
Кади понятия не имела, что существовала такая политика.
– Наверное, мне следовало этого ожидать. Я всегда был неудачником. Бриджмен ни в чем не виноват. – Голос Роберта смягчился. – Он пытался помочь, я это понимаю. Это данность ситуации. Как он сказал, меня выдает фамилия.
– Какая у тебя фамилия?
– Оппенгеймер.
Имя взорвалось в ее сознании, ослепляя, уничтожая, выжигая. На какую-то долю секунды шок вытеснил все остальные мысли из головы. А потом – взрыв. Синапсы, срабатывающие в ее мозгу, вспыхивали на каждом образе атомной бомбы, которую она когда-либо видела. Вспышка света, яркого, как тысяча солнц, чудовищное грибовидное облако, поднимающееся с чуждой грацией медузы, жуткая тишина перед тем, как треск расколет небо и черепа всех, кто услышит. Затем яростная земля с ревом устремляется за ним, пепел гонит огонь вверх, пока ад не достигнет небес. И жертвы.
Тела, разложенные на слои, разбитые ударной волной, отравленные радиацией. Дома гнулись и горели, как будто были сделаны из бумаги. Города превратились в руины в мгновение ока. Невинные люди, с душами, мечтами, прошлым и будущим, испарились, уничтожились, как будто их никогда и не существовало.
Роберт Оппенгеймер.
Отец атомной бомбы. Каждая подсказка взрывалась в ее памяти своим крошечным взрывом: не по годам развитый гений, физика, термодинамика, Нильс Бор, лето в далеком Нью-Мексико. Но, конечно, она его не узнала. Он еще не был Робертом Оппенгеймером.
Он был всего лишь двадцатиоднолетним юношей с сердцем поэта, честолюбивым и неуверенным в себе, слишком застенчивым, чтобы заговорить с девушкой в соседней кабине, слишком нежным, чтобы дать отпор в летнем лагере, изо всех сил стараясь соответствовать…
– …ужасному факту совершенства. Если, в конце концов, мне придется удовлетвориться тестированием зубной пасты, я не хочу знать, пока это не произойдет.
Если бы только такой банальный финал был возможен. Ее Роберт не знал, на что способен. Ее Роберт не знал, что обречен открыть ящик Пандоры. Не знал, что несет в себе потенциал разрушения городов, подвергая опасности грядущие поколения. Он был всего лишь студентом, заряжавшимся в тихом классе, чтобы изобрести конец света. И он понятия об этом не имел.
Кади прислонилась к шершавому стволу дерева, чтобы не упасть, переспросила еще раз, хотя уже знала, что это правда:
– Ты Роберт Оппенгеймер?
Только ответить было некому.
Глава 48
Роберт исчез.
Как будто кот Шредингера; альтернативные реальности, где призраки могли существовать в двух местах одновременно или в двух временах в одном месте, рухнули теперь, когда она увидела их финал. Их известные судьбы не могли больше оставаться неизвестными, прошлое не могло быть отменено. Ей было больно осознавать, что она никогда больше не услышит ни его, ни Билху.
Все это время Кади спрашивала себя: почему эти голоса, почему эти призраки? За воротами Гарвардского двора могли скрываться сотни духов, но что-то в этих троих притягивало их именно к ней. Подающий надежды ученый, молодая мать, пытающаяся спасти сына, оптимистичный молодой солдат – что их связывало? Что общего между печально известным Робертом Оппенгеймером и вымаранной из бумаг Билхой?
Они были обречены.
Весь их дар, весь потенциал – гений Роберта, любовь и мужество Билхи – исказились, вывернулись, перекрутились. И обернулись руинами. В конце концов, они были призраками, а счастливый финал ни за кем не следует по пятам.
И еще один финал оставался безызвестным. Уит, который смог прорваться сквозь границы времени, чтобы любить ее. Уит, который увернулся от пули – или нет? Почему он должен быть исключением? Уит изменил курс. Он не появится на фронте Второй мировой войны. Кади спасла его от этой участи. Но ее вера истончалась, трещала от сомнений, пока не рассыпалась под ногами и не погрузила ее в такой холодный страх, что это могло быть только правдой. Кади нащупала в кармане телефон и дрожащими руками быстро набрала в поисковике «Акрон», дирижабль».
В первой строке результатов поиска шла статья из Википедии: «А́крон» (ZRS-4) – жёсткий дирижабль-авианосец Военно-морских сил США, который потерпел крушение в результате аварии, связанной с погодой…»
Но на Википедию всегда было сложно полагаться. Кади щелкнула по следующей ссылке на сайт военной истории и пробежала глазами страницу:
«Могучий «Акрон» парил над Вашингтоном, округ Колумбия, главенствуя на инаугурации Франклина Делано Рузвельта, подкрепляя его знаменитое изречение: «Нам нечего бояться, кроме самого страха». Меньше чем через месяц «Акрона» не станет».
Ее взгляд лихорадочно заскользил по строкам:
3 апреля 1933 года американский дирижабль «Акрон» покинул базу Лейкхерст для выполнения обычной учебной миссии. Семьдесят шесть человек на борту понятия не имели, что они летят в один из самых сильных штормовых фронтов, которые охватили Атлантику за последние десять лет…
… Молнии раскалывали небо, радиоприемники исходили помехами…
Они снизили высоту, чтобы избежать удара, но обнаружили, что летят вслепую, с плотной облачностью поверху и туманом внизу… Попутный ветер незаметно увеличил скорость «Акрона», внося в точный расчет ошибку. То, что произошло дальше, было собрано по кусочкам оставшимися в живых…
Выжившие, значит, была надежда.
Сразу после полуночи ветер стал чрезвычайно бурным, и «Акрон» начал падать. Лейтенант-коммандер Уайли освободил аварийный балласт, сбросив почти тонну воды, чтобы поднять нос «Акрона», но он начал быстро подниматься, проносясь сквозь облака. Экипаж восстановил управление на высоте пятисот метров, но шторм все усиливался, засасывая «Акрон» в нисходящий поток воздуха и втягивая корабль в последний спуск. Падающий хвост первым…
Кади почувствовала, как вместе с ним оборвалось и что-то внутри нее.
На высоте двухсот пятидесяти метров «Акрон» содрогнулся от того, что находившиеся на борту приняли за сильный порыв ветра. Чего они не знали – хвост воздушного корабля рухнул в океан. Восемь двигателей дирижабля напряглись, но погруженный хвост действовал как якорь. Двигатели заглохли, и нос рухнул вниз. Через несколько минут море поглотило «Акрон» целиком.
В ту ночь погибло семьдесят три человека, выжили только трое.
Сердце Кади бешено колотилось в груди, пока она цеплялась за последнюю надежду.
Она искала «выживших при падении Акрона» и просмотрела результаты: «Лейтенант Дж. Коммандер Герберт В. Уайли, Ричард Э. Дил, помощник боцмана второго класса, и Муди Э. Эрвин, авиационный кузнец второго класса».
Никакого Джеймса Уитакера Гудвина-младшего.
Тело Кади застыло, но сердце бешено колотилось. Глаза скользили по тексту, пытаясь переставить светящиеся слова в другой итог. Кади крепко зажмурилась, сознание наполнилось звуками падения. Двигатели взвыли, прежде чем заглохнуть, жуткая тишина повисла на одно ужасное мгновение, прежде чем корпус корабля ударился о воду. Она слышала визг и стон ломающихся стальных костей «Акрона», треск заклепок, скручивание рамы, выплеск горячего, как кровь, топлива, когда корабль поглотило море.
Под закрытыми веками Кади видела Уита в океане, его длинные, сильные руки гребца рассекали волны, как весла, стараясь держаться над водой, его горло горело соленой водой и бензином. Он будет искать своих товарищей, пытаться помочь, сначала придвигая годные обломки другим, а себе приберегая напоследок. Сколько ему потребуется времени, чтобы понять – никто не придет? Понять, что вся его молодость, мускулы и мужество не могут сравниться с нестареющей, неутомимой, несравненной силой океана. Узнать, что океан глотает криль и героев одинаково.
И это Кади сказала ему пойти туда. Точно так же, как она беспечно слушала рассуждения Роберта об атомной структуре. Точно так же, как написала предсмертную записку Билхи. Когда Уит говорил о воздушных кораблях, Кади думала об опасностях войны, об опасности, исходящей от внешнего врага.
Она никогда не думала о трагедии в мирное время и не представляла себе врага столь простого, как буря. Как может семьсотпятидесятифунтовый дирижабль упасть из-за погоды? История солдата должна была закончиться совсем не так – не несчастным случаем. И все же глупость любого, кто полагается на постоянство ветров, высокомерие людей, которые надеются одержать верх над Фортуной в ее небесах, была внезапно, фатально очевидна.
Кади ошибалась в суждениях гораздо хуже, чем Уит, поскольку у нее была привилегия смотреть в будущее. Она спокойно слушала, как Уит описывал способность воздушного корабля защищать Тихий океан от нападения, ведь она узнала о Перл-Харборе в шестом классе. Никакие дирижабли не помешали тому дню, который будет жить в бесчестье. Дирижабль, какой дирижабль? Она едва понимала значение этого слова, пока Уит не объяснил ей. Она пыталась защитить его, но не от той опасности; она хотела спасти его, но не от той судьбы. Еще одна ошибка в расчетах. Конечно, «Акрон» погиб в катастрофе, программа «Легче воздуха» провалилась, и дирижабль-авианосец исчез – как раз вовремя для нападения японцев. Как раз вовремя для последнего открытия Роберта Оппенгеймера.
С тех пор как ее брат покончил с собой, Кади лелеяла несбыточную мечту, что если она сможет вернуться в прошлое, то сможет изменить историю. Что ж, она только что получила еще три шанса и все их упустила.
«Может быть, именно это их и объединяет, – подумала Кади, – несчастье встретиться со мной». Она познакомилась с тремя людьми в поворотный момент их жизни – не тот момент, который принесет им счастливый конец, а тот, который приведет к их гибели. Ее проклятие – сидеть в первом ряду их жизненной трагедии, но не иметь возможности ее остановить.
В лучшем случае она оставалась беспомощной, в худшем – послужила спусковым крючком. Почему Бог, или Вселенная, или ее собственный извращенный разум заставил ее пройти через такое? Снова. Зачем размахивать перед ней возможностью искупления только для того, чтобы отобрать?
Она провела пальцами по волосам. Руки коснулись шеи, пальцы наткнулись на шрам. Пятисантиметровый гребень на шее, как раз под левым ухом. Это разом обрушило на нее те воспоминания, которые никогда не сотрутся полностью из памяти.
Сердце забилось так же, как и в ту ужасную ночь. Она точно знала, почему это происходит с ней. Почему Вселенная выбрала ее для встречи с этими тремя призраками?
Чтобы наказать.
Глава 49
Это воспоминание всегда давило на нее, как вода на плотину. Всякий раз, когда Кади прикасалась к шраму, в стене, которую она построила, открывалась крошечная течь. Но сейчас она была слабее, и течь превратилась в волну, унося ее назад к той ночи в прошлом году.
Она думала, что ей снится сон, когда первый раз услышала звук вспарывающего что-то мягкое лезвия. Кади не просыпалась толком, пока холодный металл не коснулся ее шеи.
– Эрик? – Она дернулась и вскрикнула от острого укуса в шею.
– Ш-ш-ш… – Брат наклонился над ней в темноте и притянул ее голову обратно на подушку за волосы.
– Ой! Что ты делаешь? Перестань! – Она пнула его ногой из-под одеяла.
Эрик застонал от огорчения и зашипел сквозь зубы:
– Лежи спокойно.
– Что ты делаешь? – Руки взлетели к голове, чтобы отпихнуть его, и она обнаружила, что вцепилась в собственные распущенные волосы, а кончики пальцев стали влажными от темной крови. – О боже! Ты меня порезал?
– Волосы. Я должен отрезать тебе волосы. Ты должна мне позволить. – Голос Эрика дрожал от паники, но действовал он осмысленно и решительно.
Он забрался на нее сверху, чтобы удержать на кровати, прижал локтем ее плечо и схватил еще одну прядь. Она увидела в его руке кухонный нож.
– Остановись, Эрик, что ты делаешь? – Кади изворачивалась и извивалась под ним.
– Они узнают тебя по волосам.
– Эрик! Эрик! Эрик! – Она звала его по имени снова и снова, пока они боролись, пытаясь привести в чувства.
Это был не ее брат, это был маньяк. Старший брат, который утешал ее после приснившегося кошмара, сам стал таковым. Его руки, похожие на плети растений, которые раньше баюкали и несли ее, теперь прижимали к матрасу с ужасающей силой. Вместо привычной рассеянной улыбки он скалил зубы, как зверь. Даже сейчас Кади не могла поверить, что сражается с человеком, которого любит и которому доверяет больше всего на свете.
И, несмотря на грубость его хватки и ярость, в глазах Эрика была не злость, а отчаянный страх. Ужас овладел его лицом и стирал тонкие различия в чертах брата и сестры, так что у Кади возникло жуткое ощущение, что она видит свое собственное лицо, искаженное страхом. Высокий, даже панический тон его голоса выбил ее из колеи своей чуждостью для него и сходством с ее собственным, и она не разбирала, кто из них кричал, когда они боролись.
Кади слышала, как родители стучат в дверь ее спальни, но не могут войти – Эрик, должно быть, запер ее на ключ. Кади изо всех сил пыталась удержать его руки на виду, но вместо этого видела только блеск ножа, когда он бросался отпилить ее волосы.
– Стой, я должен это сделать! Они тебя узнают! Я не позволю им найти тебя…
Кади удалось перехватить его запястье, но в попытке отобрать нож она взялась за лезвие. И закричала от боли:
– Мамочка!
Следующее, что Кади помнила, это как она сидит на пассажирском сиденье их внедорожника, а отец ведет машину по обледенелой дороге, сгорбившись над рулем. Его нахмуренный лоб был освещен ярко-красными задними фарами машины «Скорой помощи», которая везла Эрика и ее мать впереди них. Они не разговаривали, хотя в машине все равно было шумно: град барабанил по крыше и ветровому стеклу, дворники скрипели с регулярностью метронома. Кади смотрела на свою забинтованную руку на коленях; еще в доме медики перебинтовали ее ладонь и прикрыли неглубокий порез на шее. Между пальцами запеклась кровь, а в центре ладони на белоснежной марле появилось сливовое пятно, сквозь которое сочилась теплая влага. Здоровой рукой Кади опустила солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в зеркало. Гротескно… Лицо раскрашено кровавыми пятнами, а прядь волос сбоку срезана, оставляя клочковатый вихор за ухом. Снежный бал был назначен на следующую пятницу.
Это был тот тип школьных танцев, на который Лиз постоянно закатывала глаза. Но это потому, что Лиз всегда приглашали на них пойти. В этот раз у Кади тоже было с кем сходить, и не просто с другом, а по-настоящему с парнем… с Джейком Веррано. Она всегда считала, что он великолепен. Многие девушки так считали, поэтому Кади была в шоке, что он пригласил ее. Теперь она смахивала на душевнобольную. На самом деле еще хуже – Эрику никто не стриг волосы.
Они подъехали к отделению неотложной помощи. Кади увидела, как толпа людей побежала к машине «Скорой помощи» и увлекла Эрика и ее маму внутрь. Отец высадил Кади у подъезда и припарковал машину. Было три часа ночи, и отделение почти пустовало, но все равно пришлось ждать. Отец пошел проведать Эрика.
Кади полагалось заполнить бумаги, лежащие у нее на коленях, но она не могла правильно держать ручку в поврежденной руке. Написанное левой рукой походило на детские каракули.
Отец еще не вернулся, когда администратор назвала ее имя, поэтому Кади самостоятельно общалась с медсестрой. Та измерила пульс, давление, сделала опись ранений.
– Заявление в полицию будете писать? – спросила медсестра.
– По поводу?
– Нападения.
– А, нет, это сделал мой брат.
– Домашнее нападение.
– Он шизофреник.
– Я не осуждаю, милая. Но в таких случаях фотографируют раны, если вы решите выдвинуть обвинение.
От одного этого предложения Кади стало стыдно. Но больничная обстановка внушала послушание, поэтому она сидела тихо, пока медсестра фотографировала «резаные раны» на ее руке и шее и «ушибы» на плечах и руках, где Эрик ее держал. Лицо Кади каждый раз отворачивала.
Ее отвели в больничную палату, только это была не совсем комната, а просто кровать с занавесками по обе стороны. Некоторое время пришлось провести в одиночестве.
Кади вспомнила, что доктор, который наконец пришел, был молод и очень хорош собой, как из телешоу. Она чувствовала себя уродливой и смущенной, пока он говорил с ней. Они покидали дом в такой спешке, что она не успела переодеть фланелевые пижамные штаны и потертую, теперь запачканную кровью футболку и не могла перестать думать, как странно, должно быть, выглядит с отрезанной половиной волос на голове. И это сделал ее собственный брат.
Она никак не могла унять дрожь.
К счастью, красивый доктор справился быстро. Он сказал, что ей повезло. Рана на шее оказалась неглубокой. Нож не задел сухожилия. Ей наложили девять швов на ладонь правой руки и прописали антибиотики, так как на кухонном ноже могли быть бактерии. Счастливой Кади себя не чувствовала.
– А где мама? – спросила она, когда доктор ушел.
– Идет.
Но мать не пришла. Кади не видела ее до тех пор, пока их не выписали и они с отцом не отправились искать палату Эрика, номер сто тридцать семь. Дверь была закрыта. Отец тихонько постучал и велел Кади подождать снаружи. Она сидела в кресле у стены в коридоре, одинокая, случайная девушка в окровавленной футболке и пижамных штанах, в больничных носках и шлепанцах. Она не снимала отцовский огромный пуховик, хотя было слишком жарко, просто потому, что ее футболка была слишком прозрачной, и каждый раз, когда мимо проходила медсестра или врач, глубже куталась.
Наконец родители вышли. Мать Кади посмотрела на нее с усталой улыбкой. Все тело Кади расслабилось, и она улыбнулась в ответ.
– С ним все в порядке, – сказала мать. – Ему дали успокоительное, сейчас он отдыхает.
Он. Ему. Эрик. Кади вспомнила, какая злость ее охватила, что это были первые произнесенные матерью слова. На Кади напали во сне, напали! И все же. Когда следом мать спросила о ее ранах, Кади отмахнулась, слишком разъяренная, чтобы говорить, позволив отцу пересказать слова доктора. Мать потянулась к лицу, и Кади повернула голову, что отозвалось болью в шее.
– Милая, я просто хочу посмотреть, что у тебя на шее.
– Доктор сказал, что рана неглубокая, – сказал отец. – Она должна зажить сама по себе.
– Он сказал, что мне повезло, что она не глубже, – добавила Кади.
– Это хорошо. – Мама опустилась рядом, теперь все трое сидели в ряд, не глядя друг на друга.
Мама убрала за ухо неровно отрезанную прядь волос Кади.
– Они отрастут, – произнесла она, поглаживая дочь по спине.
– Только не к следующей пятнице, – буркнула Кади.
– А что в следующую пятницу?
– Снежный бал.
Мать знала про бал, они даже вместе покупали платье на прошлой неделе. Но это было до того, как Эрик приехал на каникулы. Теперь бала не существовало.
– О, право слово, Кади.
Из комнаты сто тридцать семь вышел другой врач – женщина средних лет с короткими волосами цвета соли с перцем и серьезным выражением лица.
– Хорошо. Итак, он стабилен и спит. Ему дали успокоительное и антидепрессант. Пациенту двадцать лет, все верно?
– Да, все верно, – ответила мама.
– Значит, он взрослый. Из его истории болезни и того, что вы описали, совершенно ясно, что у него был приступ психоза, но сейчас он в порядке. В обычной ситуации мне пришлось бы его отпустить. Однако, если вы чувствуете, что он представляет опасность для себя и других, мы можем принудительно поместить его на семьдесят два часа в психиатрическое отделение для лечения и наблюдения, убедиться, что он принимает лекарства и так далее. В противном случае ему, наверное, лучше было бы дома.
– Да, конечно, мы хотим, чтобы он вернулся домой, – без колебаний ответила мать.
– Дорогая, – мягко сказал отец, положив руку ей на плечо, – может, нам стоит на минутку притормозить с решением?
Доктор взглянул на Кади и нахмурилась. Она взмахнула блокнотом:
– Это он сделал?
Кади кивнула. Доктор повернулась к матери Кади:
– Мне показалось, вы сказали, что он только ее только подстриг.
– Он пытался подстричь ей волосы. Порез на ее шее – несчастный случай.
– А рана на руке? – Доктор уже что-то записывала.
– Да, так получилось, но, Кади, ты сказала, что сама схватилась за нож.
– Карен, – тихо произнес отец.
– Я просто говорю, что это был несчастный случай, непреднамеренный, – продолжала мать. – Это был параноидальный приступ. Эрик любит свою сестру. Он никогда бы не захотел ее ранить.
Отец скрестил руки на груди:
– Но ранил. Думаю, что мы должны включить Кади в эту дискуссию, она должна иметь право голоса при принятии решения о том, поедет ли он сегодня с нами домой.
Мать покраснела и заволновалась:
– Мы оба знаем, что Эрик боится попасть в психиатрическую клинику. Я едва могу уговорить его пообщаться с психотерапевтом. Для него это будет огромный шаг назад.
– Наша дочь должна чувствовать себя в безопасности в собственном доме.
Доктор кивнула, поджав губы:
– Вынуждена согласиться. Безопасность – это самое важное соображение. Для всех.
Мать теперь умоляла:
– Я прослежу, чтобы он принял лекарства. Это была случайность.
– Кади, – отец обнял дочь за плечи, – а ты как думаешь? Твое мнение?
– Ты боишься за свою безопасность? – спросила мать с ноткой недоверия в голосе.
Они все смотрели на Кади. Доктор с чуть приподнятым подбородком, на лице – смесь жалости и нетерпения. Ее отец стоял, ссутулив плечи, его лицо посерело от щетины, а глаза покраснели от усталости. Мать выглядела растрепанной и отчаявшейся, голубые глаза были широко раскрыты, губы потрескались и пересохли.
Кади не знала, что сказать. Она злилась, что мать поехала в машине «Скорой помощи» и даже не проверила ее в приемном покое. Она злилась, что ни один из родителей не взял для нее одежду, и теперь вынуждена беспокоиться, что соски будут видны сквозь поношенную футболку. Она злилась из-за того, что волосы испорчены и ей понадобятся месяцы, чтобы отрастить их снова, злилась из-за того, что ей придется выглядеть уродиной перед Джейком Веррано в тот единственный вечер, когда она хотела быть красивой. Она злилась, что рука болела, когда она двигала пальцами, а шея болела, когда она поворачивала голову. Злилась, что Эрик привлекал все внимание, был ли он золотым мальчиком или проблемным ребенком, а она оставалась невидимой. Она злилась, что он прекращал принимать лекарства, когда ему вздумается, оставляя всех остальных разбираться с последствиями. Злилась на то, что Эрик недостаточно старался, чтобы поправиться, что он не хотел этого так сильно, как они хотели этого для него. Злилась, что ее настоящий брат, старший брат, которого она обожала, и легкие отношения, которые между ними были, могут исчезнуть навсегда.
Но боялась ли она?
Нет.
– Да, – ответила Кади. – Я считаю, ему лучше остаться здесь.
