Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)
Кади только начала писать второй параграф, как пришло еще одно сообщение:
Ps. Все было горячим??
Глава 32
На следующий день смертельно уставшая Кади сидела в кресле двести седьмой аудитории Севера, ожидая начала семинара профессора Хайнса. Глаза резало от недосыпа, а желудок сводило от переизбытка глутамата натрия и кофеина.
Группа расположилась вокруг большого стола, прямо напротив Кади сидел Алекс. Он выглядел красивым и полным сил, а она придерживалась обеими руками за стол, чтобы сидеть прямо. И все же благодаря чуду перед ней лежала стопка листов законченной работы, хотя о качестве оной приходилось только догадываться. Кади работала всю ночь, доделывая реферат практически в невменяемом состоянии, и проснулась лицом в стол. Нажать кнопку «Печать» – вот и вся проверка, на которую ее хватило этим утром.
Хайнс стремительно вошел в аудиторию, полы пиджака развевались вокруг худощавой фигуры. Не здороваясь, профессор занял место во главе стола и хлопнул в ладоши:
– Рефераты. Хочу видеть рефераты. Сюда их.
Зашуршали белые листы, группа передала ему работы. Кади с радостью избавилась от своей. Профессор Хайнс бормотал благодарности, собирая бумаги. Он стукнул стопкой по столу, выравнивая, и вдруг взвизгнул. Мгновение Хайнс сосредоточенно рассматривал указательный палец, потом сунул его в рот. Потом профессор осознал, что на него смотрит вся группа – а палец-то все еще во рту.
– Больно! – пожаловался он.
Кто-то из студентов засмеялся. Кади его ненавидела.
– Тот, о чью работу я порезался, получит на балл меньше!
И снова подобострастные лицемерные смешки от студентов. Теперь Кади ненавидела их.
– Итак, кто хочет начать обсуждение сегодняшнего домашнего чтения?
В аудитории воцарилась тишина.
– Так, – Хайнс скрестил руки. – Я знаю, что на сегодня задан реферат, но было еще и чтение, поэма. Всего одна, вполне простая. Здесь, в Гарварде, приходится делать сразу несколько дел одновременно. Так что давайте, открывайте свои Нортоны.
Кади не читала к сегодняшнему занятию никакой поэмы, она даже не знала, какая именно задана. Пока студенты вытаскивали увесистые томики «Антологии поэзии», Кади украдкой покосилась на номер страницы парня рядом с собой. Заторопившись, она чуть не порвала тончайшие листы книги.
– Страница тринадцать – сорок четыре, для потерянных, – продолжал профессор Хайнс. – Здесь мы встречаем еще одного выпускника Гарварда, Томаса Стернза Элиота. Выпуск тысяча девятьсот десятого года. Он написал «Песнь о любви Альфреда Пруфрока» в нежном возрасте двадцати двух лет, всего через год после окончания университета. Никаких камней в огород начинающих поэтов в аудитории. У вас еще четыре года, чтобы наверстать упущенное.
На сей раз смеялся только Хайнс.
– Сегодня мы обсудим самую знаменитую поэму Элиота – «Бесплодная земля». Некоторые, возможно, читали ее в старших классах, хотя сомневаюсь, что многие были готовы понять ее тогда. Некоторые, вероятно, не готовы понять и сейчас, это серьезное произведение искусства, но мы будем разбираться в нем вместе.
Он прокашлялся и обратился к Кади по любимому прозвищу:
– Девушка, Которая Опоздала. Почему бы вам не начать нашу дискуссию? Со вступления.
У Кади пересохло во рту. По крайней мере, она нашла нужную страницу, вот только даже первая строка оказалась совершенно не поддающейся расшифровке.
– Это латынь, если что, – произнес голос Роберта. – Ох, как же я люблю Элиота! Не волнуйся, я прочитаю.
Роберт принялся медленно вслух читать для нее, Кади оставалось только повторять за ним, превратившись в рупор его голоса:
– А я собственными глазами видел Кумскую Сивиллу, сидящую в бутылке, – и когда мальчишки кричали ей: «Чего ты хочешь, Сивилла?», она отвечала: «Хочу умереть»[13]13
Здесь и далее перевод Я. Пробштейна.
[Закрыть].
– Да, спасибо, что прочитали нам перевод, содержащийся в сноске, но я искал реального понимания. Двигаемся дальше…
– Сноска? Почему я этого не заметил? Но это всего лишь перевод. Он не рассказывает историю.
– Он не рассказывает историю, – как попугай, повторила Кади.
– Простите? – профессор обернулся.
Расстроившись, Кади потеряла осторожность и выдавала вслух слова Роберта так легко и естественно, словно они были ее собственными:
– Кумская Сивилла была пророком Аполлона. Она просила его даровать ей бессмертную жизнь, но забыла попросить вечную молодость, и поэтому ее желание стало проклятием.
Профессор сверлил ее взглядом из-за стекол без оправы, и, хотя его неприязнь была очевидна, Кади понимала, что хоть где-то дала верный ответ.
– Вы, вижу, немного поднапряглись, разыскивая справочный материал. Похвально.
Но Роберт еще не закончил, и Кади, соответственно, тоже. Она до смерти устала от того, что Хайнс постоянно ее недооценивает, даже если на этот раз она заслужила. Она продолжала:
– Да, это интересно, потому что аллюзия на идею бессмертия как вечной смерти повторяется в последней строфе первой части, начиная с шестидесятой строки, когда Элиот пишет: «Город-Фантом: В буром тумане зимнего утра…» и так далее.
– О, но вы ошибаетесь, – Хайнс просиял. – Строка шестьдесят отсылает к бодлеровским «Les Fleurs du mal», «Цветам зла», написанным в тысяча восемьсот пятидесятых. Это совершенно другой текст.
– Другой текст, но с той же идеей. «Цветы зла» – это сборник. Я о конкретном произведении «Les Sept Vieillards», или «Семь стариков», – уверенно транслировала Кади слова Роберта. – Элиот цитирует только первую строчку, но остальная часть стихотворения Бодлера описывает Париж как город, «где плывут кишащих снов потоки, где сонмы призраков снуют при свете дня…»[14]14
Здесь и далее пер. Эллиса.
[Закрыть]. Затем идет жуткая процессия из семи несчастных стариков, и Бодлер говорит: «Но верь, все эти семь едва влачивших ноги, семь гнусных призраков являли вечный вид!» Подобно Сивилле, которая просила бессмертия, но не вечной молодости, это еще один пример, где вечная жизнь предстает в образе ходячих мертвецов.
Губы профессора Хайнса по-прежнему кривились в снисходительной улыбке, но в глазах отражалась паника.
– Скажи, пусть сам посмотрит, если мне не верит, – закончил Роберт.
– Да, наблюдение хорошее, – Хайнс причмокнул, словно у него пересохло во рту.
«Спасибо», – мысленно обратилась к Роберту Кади.
– Pas de problème[15]15
Без проблем (фр.).
[Закрыть].
Профессор Хайнс продолжил:
– Двигаемся дальше. Сама поэма начинается строкой: «Апрель жесточайший месяц…» Что думаете по этому поводу? Да, Линдси?
Линдси была рослой симпатичной девушкой с высоко завязанным на затылке конским хвостом, одетая в свитшот волейбольной команды Гарварда.
– Я по специальности изучаю психологию и буквально недавно читала, что, по статистике, большее число самоубийств в месяц приходится на апрель.
Эрик покончил с собой, помнила Кади, двадцать шестого марта.
– Интересно, – произнес Хайнс. – Я бы поставил на период поближе к выпускным экзаменам.
Все, кроме Кади, засмеялись. Профессор дождался тишины и спросил:
– Есть гипотеза, почему так происходит?
– Есть мнение, что сезонные изменения влияют на серотонин или гормоны. Я не думаю, что кто-то знает наверняка, – ответила Линдси.
– Полагаю, Элиот представлял бы интерес для психологии. Как считаете?
– Определенно, – продолжала держать аудиторию Линдси. – Его мысли так рассеянны, он перескакивает из прошлого в настоящее, ссылаясь на разных поэтов, и рассказчик постоянно транслирует разнообразных персонажей, разные языки, разные голоса. По-моему, немного отдает шизой.
– То, что кажется спонтанным, или шизой, как вы выразились, Линдси, на самом деле блестяще продумано, пересмотрено и вносит свой вклад во всевозможные оттенки смысла. Гений под маской сумасшедшего, а не наоборот. – Хайнс повернулся к группе, но взгляд вперился в Кади. – У кого-нибудь есть еще идеи по поводу прочтения первой строфы? Каденс, вы проявили усердие, налегая на источники. Но позвольте поставить вас под удар. Почему бы нам не начать с вашей фирменной интерпретации первых десяти или около того строк? И помните, неправильных ответов не существует – на бо2льшую часть вопросов.
Студенты рассмеялись.
Кади начала читать поэму, которую впервые видела:
Апрель жесточайший месяц, гонит
Фиалки из мертвой земли, тянет
Память к желанью, женит
Дряблые корни с весенним дождем.
Зима нас греет, хоронит
Землю под снегом забвенья – не вянет
Жизнь в сморщенном клубне…
Роберт молчал; значит, придется отвечать самой. Кади медленно начала:
– Я думаю, автор считает апрель жестоким, потому что желает новому быть свободным от прошлого, но это не так. В принципе, не может быть. Смерть – часть весны.
Парень по имени Джефф вскинул руку и замахал ею с раздражающим энтузиазмом. Хайнс знаком разрешил ему говорить.
– Не согласен, – сказал Джефф. – Смерть здесь не окончательна. Он использует глаголы несовершенного вида, создавая ощущение постоянного движения, как жизненный цикл. Корни были дряблые, но он их венчает с дождем. Если жизнь возникает из смерти, то смерть – ложное явление. Жизнь вечна.
Хайнс одобрительно кивнул Джеффу, затем повернулся к Кади:
– Что скажете?
– Наверное, я трактую с обратной стороны, – произнесла Кади. – Жизнь – фальшива. Это просто ожившая смерть. Жизнь может возникнуть из смерти, но она не чиста. От останков мертвых никуда не деться. Смотрите, дальше автор пишет: «Зима нас греет, хоронит землю под снегом забвенья». Мы хотим прикрыть прошлое, вымарать, стереть. Но весна напоминает, что это лишь временное решение. Смерть все время лежит внизу, чтобы снова и снова подниматься. По-моему, эти строки выражают, что, если вы думаете, что жаждете смерти, на самом деле вы желаете, чтобы все вокруг обновилось.
– И Каденс выдает нам прочтение Элиота с точки зрения Тима Бертона, – перебил Хайнс. – Хороший спор, оба молодцы. Люблю здравые дебаты. Теперь поговорим о структуре…
Кади внесла вклад в обсуждение, не выставив себя полной идиоткой, а потому мысленно засчитала сегодняшний день победой и позволила себе отключиться до конца занятия. Она практически спала с открытыми глазами. К концу семинара Кади так отчаянно мечтала о сне, что почти ощущала, как ее обнимает пуховое одеяло.
Она уже собирала вещи, как Хайнс вдруг ее окликнул, поманив пальцем, словно маленького ребенка.
– Да? – Кади подошла, изо всех сил пытаясь выглядеть бодрой.
– Вы сегодня были необычайно разговорчивы.
– Я старалась.
– Полагаю, вы уже изучали «Бесплодную землю».
– Нет, поэтому было очень интересно. – Кади улыбнулась, надеясь, что капля вымученного энтузиазма сумеет скрыть ее изможденность.
– Вы бодлеровский стипендиат?
Кади поколебалась:
– Нет.
Профессор вздернул брови:
– То есть вы, новичок в изучении творчества обоих поэтов, и все же, прочитав слова «город-фантом», смогли не только уловить намек, но и прочесть по памяти строки из бодлеровского «Les Sept Vieillards»?
Кади молчала, как и голос в голове. Где Роберта носит? Пришлось импровизировать:
– В этом семестре у меня курс французской литературы, и мы проходим Бодлера. Поэтому, читая «Бесплодную землю», я уловила знакомое. Перепроверила догадку, когда готовилась к семинару.
– Но то, о чем вы сегодня рассуждали, было целиком и полностью из вашей собственной головы?
– Да.
– Почему мне кажется, что вы меня обманываете?
«Потому что я и обманываю», – подумала Кади.
– Я не обманываю.
Роберт. Роберт. Роберт.
– Потому что если вы где-то читали об этой связи, то совершенно нормально ее упомянуть ее в дискуссии, но важно ссылаться на источники. Гарвард придерживается политики абсолютной нетерпимости к плагиату.
Кади кивнула, чувствуя, как начинает потеть.
– Хорошо. Просто хотел прояснить момент. – Профессор Хайнс некоторое время перебирал бумаги на столе, прежде чем снова на нее посмотреть: – Вы можете идти.
– Спасибо. – Кади закинула сумку на плечо и двинулась к двери.
– Ах да, еще один вопрос, – остановил ее Хайнс. – Какое ваше любимое стихотворение из «Цветов зла»? Кроме «Семи стариков».
Роберт.
– Эмн…
– Роберт, какие еще там названия? Роберт!
– Ой, прости, зачитался. Бодлер поистине великолепен. Мое любимое? Боже, так сложно выбрать…
– Дайте подумать…
– Любое, просто назови одно. Любое, одно.
– Так тяжело выбрать.
– Я не спешу, – сказал профессор, растягивая губы в улыбке.
– Сафические очень хороши, но тебе их читать не подобает. Они подверглись цензуре в первоначальном издании, считавшимся порнографическим. Думаю, они таки на самом деле порнографические…
– Черт возьми, Роберт, мне нужно название!
– Понял…
– La Fin de la Journée, Конец дня, – выпалила Кади, как только Роберт произнес слова у нее в голове.
– О, – выдохнул Хайнс, сдаваясь; кошачья лапа, наконец, выпустила мышиный хвост. – С нетерпением жду возможности почитать вашу работу.
Оказавшись в коридоре, Кади сдернула с себя свитер. Футболка прилипла к спине от пота. Кади склонилась попить из старого бронзового питьевого фонтанчика, не обращая внимания на его настораживающий зеленоватый оттенок. Холодная вода с металлическим привкусом лишь вычленила мысли еще четче: Хайнс определенно заподозрил неладное. Он знал, что она неспособна на такой анализ. Она ужасная лгунья и всегда такой была. И все же она не совсем солгала. Эти мысли исходили, как профессор выразился, из ее головы. А вот если бы он спросил про мозг, ну…
– Ох, черт! Надо было сказать, что твое любимое «Рыжей нищенке», понимаешь, из-за цвета твоих волос. Так бы было проще.
Кади утерла рот. Коридоры почти опустели, теперь ее ничего не отвлекало от болтовни Роберта. Кади направилась к лестнице.
– Откуда ты столько знаешь о поэзии? Я думала, ты по точным наукам.
– Может ли человек быть определен чем-то одним? Официально я специализируюсь в химии, хотя если б не заканчивал на год раньше, то перевелся бы на физику. Но я потакаю своим широким интересам – поэзия, литература и языки занимают среди них самое высокое место. Я, кажется, преуспеваю в науках с большим отрывом, и апробация имеет свои прелести, поэтому я посвятил себя не столь высоким материям, но более насущному применению критериев Бернулли, Лексиса и Пуассона. Возможно, когда-нибудь сделаю себе имя.
– Значит, ты хорош во всем.
– Неверно. Женщины. Я уже давно не ходил на свидания. Может, и никогда.
– Серьезно?
– Не надо это так говорить. У меня были возможности с es jeunes filles New Yorkaises[16]16
Молодыми девушками в Нью-Йорке (фр.).
[Закрыть] еще дома. Но я пришел к неутешительному выводу, что две женщины в Уэллсли и примерно дюжина девушек здесь, которые даже притворяются, что положили на меня глаз, вызывают сочувствие.
– Дюжина?
– Ну, я не то чтобы их считал.
– Правильно, потому что у тебя голова не для чисел.
– Ха. Ха. Ну разве мы не умнички?
Кади улыбнулась. Парень, поднимавшийся по лестнице, принял улыбку на свой счет и подмигнул в ответ. Кади покраснела, вспомнив, что разговаривает с призраком, как полоумная. Но это не значило, что она хотела прекратить.
– Сомневаюсь, что у тебя все так плохо с женщинами. Со мной же ты отлично ладишь.
– Это потому, что у меня нет к тебе романтического интереса.
Кади фыркнула.
– Ладно, ты все-таки плохо ладишь с женщинами.
– Не потому что ты непривлекательна! Мое сердце занято.
– Чем?
– Кем, – поправил Роберт.
– Ну скажи.
– Эта женщина, этот ангел, чья кабинка для индивидуальной работы в Уайденере находится рядом с моей. Я любуюсь на нее, в то время как должен изучать термодинамику. Мы никогда не разговаривали, но я посвятил ей несколько стихотворений. В своих фантазиях я называю ее мадемуазель Спиноза, в честь темы ее диссертации.
– Откуда ты знаешь, что она пишет о Спинозе, если вы никогда не разговаривали?
– Я просмотрел книги в ее отсутствие, даже прочитал несколько страниц ее работы. Она блестящая писательница. Ей бы не помешала небольшая помощь в орфографии, но я нахожу эту маленькую слабость очаровательной.
– О боже, Роберт. Вот же змей. Хватит вынюхивать и поговори с ней.
– Я никогда так не поступлю. Разговор с ней все испортит.
– Каким образом? Думаешь, она не оправдает твоих грандиозных ожиданий?
– Если бы. Боюсь, это я не оправдаю ее ожиданий.
У Кади не нашлось остроумного ответа. Он уже не в первый раз удивлял ее таким образом. Роберт был гением и осознавал это, но его академическая бравада, казалось, не распространялась за пределы аудитории. Несмотря на все его знания, иногда он казался таким юным. В этом он напоминал ей Эрика.
– Роберт, почему тебе нравится со мной разговаривать? Почему ты думаешь, что мы друзья?
– Мне кажется, я заметил в твоем горе некоторое сходство с тем, что испытал сам.
– Из-за младшего брата?
– Нет, просто застарелый недуг. Меланхолия, одиночество, довольно противоречивое отношение к собственной личности.
Кади остановилась у подножья лестницы. Ей казалось, что ее единственной проблемой были горе и сожаление из-за Эрика, что до его смерти все было хорошо. И все же Роберт был отчасти прав.
– Думаю, тебе стоит поговорить с девушкой. Ты вряд ли ее подведешь.
– Возможно. Но разве предвкушение не самое лучшее? Вот что так волнует в этом месте – оно искрит потенциальной энергией. Каждый студент несет в кармане лучшие перспективы, топливо для надежды и мечты, и мы пока не знаем, что может пойти не так. Вот почему этот университет столь славен и столь ужасен.
Кади толкнула плечом большие двойные двери Север-холла и сощурилась от яркого солнечного света бодрящего свежестью кембриджского дня.
– Это место, где судьба рождается, предрешенная и все же неизвестная.
Глава 33
Кади медленно спускалась по лестнице перед Север-холлом, а слова Роберта отдавались эхом в голове. Она слишком хорошо знала, что он ошибается – Гарвард не безопасная колыбель надежд и возможностей, не все столь милостиво несведущи. Перспектива грядущих страданий могла развернуться раньше, чем Роберт считал, как это и произошло с Эриком. Но как быть с ней самой? Она тоже отрицала собственное будущее? Голоса больше не казались Кади странными. Она смирилась с существованием призраков, голосов из другого измерения. Они говорят с ней, а она с ними. Ее психика балансировала на краю пропасти, и она должна была удержать себя от падения за край.
Кади вскрикнула от неожиданности – кто-то схватил ее за руку.
– Прости, – со смехом выдавил Никос. – Видела б ты выражение своего лица. Чистый, незамутненный испуг.
Кади замахнулась было ему врезать, но он перехватил ее запястье и притянул к себе. Обняв за плечи второй рукой, крепко прижал.
– Неужели я такой страшный?
– Нет. – Кади позволила себе расслабиться в его руках: так хотелось немного успокоиться, а от Никоса приятно пахло. – Ты не страшный, а очень милый. Еще раз спасибо за вчерашнюю еду. У меня выдался худший день, и она оказалась очень кстати. То, что нужно, чтобы продержаться ночь.
– О, китайская еда хорошо помогает работать всю ночь, а? Я почерпнул это ценное знания из американского кино. Не думаю, что хоть один детектив сумел раскрыть дело без нее. – Кади засмеялась, и Никос провел ладонью по ее волосам. – Но ты, должно быть, с ног валишься. Ты ела сегодня?
– Нет, но я правда буквально падаю. Мне бы просто добраться до комнаты и проспать до репетиции хора вечером.
И повнимательней изучить расшифрованные цифры из тетради Эрика. На сей раз Кади не хотела показывать их Никосу.
– Глупости. Видимо, если тебя не кормлю я, ты вообще не ешь, а я не дам тебе зачахнуть, к тому же сам голодный. Столовые закрыты, так что позволь пригласить тебя в кафе. М-м?
Когда Никос строил щенячьи глазки, ему было просто невозможно отказать, и Кади сдалась.
– Но имей в виду, это последний раз, когда я тебя кормлю без настоящего свидания.
Они прошли по тротуарам из красного кирпича к «Дедалу», роскошному пабу-ресторану на Маунт-Оберн-стрит напротив Куинси-Хауса. Внутри «Дедала» было тепло и уютно, с темным деревом, красными кожаными кабинками и соблазнительным ароматом жареной картошки. Никос и Кади устроились на залитом солнцем втором этаже; в четыре часа здесь почти никого не было, разве что пара парней за баром, смотревших спортивный канал. Изучив меню, Никос поинтересовался, что Кади будет. Услышав, что бургер портобелло, нахмурился:
– Бутерброд с грибком?
– Будешь подкалывать меня всякий раз, как я выбираю вегетарианскую еду?
– Нет. Но предупреждаю, я собираюсь заказывать стейк, с кровью. Возможно, до сих пор на кличку откликается.
Кади усмехнулась:
– Бери, что тебе хочется.
– Ладно. Просто не хочу тебя ошеломить своей плотоядной мужественностью.
– Не смеши.
К их столику подошла официантка – вертлявая девушка с кокетливой улыбкой и крашенными в рыжий цвет волосами. Кади всегда замечала подражательниц.
Никос, кажется, не разделял ее скепсис. Он оживился, улыбаясь:
– Ноэль! Как поживаешь?
«Ну, разумеется, он знает ее имя», – подумала Кади.
После непродолжительной болтовни, во время которой Ноэль делала вид, что Кади не существует, Никос заказал за них обоих и добавил:
– И две Стеллы[17]17
Стелла Артуа – сорт светлого пива.
[Закрыть], пожалуйста.
– Принято, детка. – Официантка наградила Никоса улыбкой и удалилась.
– Детка? – Кади пристально на него уставилась. – И я не просила пиво.
– А она не просила документов. Иногда лучше не просить. Мы празднуем сдачу твоего реферата.
– Фу, я уже как будто почти вычеркнула его из памяти, настолько он плох. Мне кажется, я серьезно прям ходила во сне. То есть печатала.
– Но закончила, а это самое лучшее, что может случиться с работой. Итак, рассказывай. Ты говорила, вчера был долгий день. Что случилось?
Кади потерла лицо; все равно на нем нет макияжа, ничего не испортишь.
– Господи! С чего бы начать?
Официантка поставила перед ними пиво, застенчиво покосившись на Никоса, но на сей раз он не обратил на нее никакого внимания.
– Давай начнем с пены, а потом уже постепенно дойдем до дна.
– Ты был прав насчет Ли. Это она взломала Эрика. – Кади не стала упоминать, что за это ей заплатил их с Эриком отец. – И еще не все: она за ним следила. Ну, то есть она следит за Прокоп.
Никос подавился пивом:
– Погоди, чего?!
Кади рассказала об увиденном на камере и доказательствах, которые Ли пыталась собрать по якобы делу о сексуальных домогательствах.
– Господи… – ошарашенно протянул Никос, когда Кади закончила. – А обо мне она что-нибудь говорила?
– Не особо. – Кади устыдилась, что в последнее время она очень мало думала о Никосе, только об Эрике. – Ну, сказала, что у нее оценки лучше, чем у тебя…
– Чушь собачья! Она даже не полностью совмещает, у нее половина моей учебной нагрузки. И что, собирается разыграть карту принадлежности к женскому полу? Жертва сексизма от рук, простите, сейчас уточню, профессора-женщины?! Все-таки у некоторых особ нет ни стыда, ни совести. Эта сучка просто не дотягивала и прекрасно об этом знает.
Кади удивилась такой вспышке гнева, а Никос тем временем не унимался:
– Это все из-за Бауэра. Она шпионила за Эриком, чтобы разнюхать о его проекте, совала нос в его личную жизнь, куда только дотягивалась, и когда он ушел, логично, что я стал ее следующей целью, так? Нужно рассказать Микаэле.
– Прокоп.
– Да. К счастью, мы сдали проекты прошлой весной, так что Ли упустила шанс устроить саботаж. Если она что-то скопировала или подменила в моей работе, мы об этом не узнаем, пока не объявят победителя. Не хочу поступать опрометчиво. Если обращусь в Администрацию и не смогу предоставить никаких доказательств, то со стороны это будет выглядеть, словно я подрываю здоровую конкуренцию.
– Скоро объявят победителей?
– В эти выходные.
– Ого! – Кади не могла не задуматься о потерянных надеждах брата на эту премию.
– Мои родители приедут из Лондона.
– А, точно, родительские выходные же. – Кади сделала большой глоток пива.
– Совпадение. Они не приезжали ни разу за четыре года. Отец взял отгул на работе, так что путешествие должно окупиться. Он приедет посмотреть, как я выиграю Бауэр.
– Ты настолько в себе уверен?
– Ли Дженнингс меня не пугает. – Никос сверкнул улыбкой. – А ты? Ждешь встречи с родителями?
– Папа не сможет. Мама планирует, я почти готова молиться, чтобы у нее не получилось.
– Пенсильвания не так уж далеко.
– У них небольшие разногласия, и это место… причиняет им боль.
– Конечно. – Никос тяжко вздохнул: – Прости, Каденс, я не подумал.
В горле встал ком. Сегодня Кади слишком устала, чтобы сдерживать эмоции. Лучшее, что у нее вышло, – это кивнуть.
– Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной об Эрике. Я вижу, как ты держишь все внутри, но рядом со мной тебе не нужно быть крутышкой. Я часто скучаю по нему, особенно сейчас, когда Бауэр все ближе. Без Эрика сложно ему радоваться, – сказал Никос, глядя в свой бокал. – В такие осенние дни, пока еще не сильно похолодало, мы обычно хорошо так после обеда выходили на пробежку вдоль реки. Я жаловался на очередные проблемы с девушками, а он покладисто слушал и давал советы. Иногда Эрик откровенничал на этих пробежках, и казалось, это облегчало его «Всплескбергера».
– Его что?
– О, это у нас была своя шутка. Я подтрунивал над Эриком, что у него синдром Аспергера, но только всплесками. Всплескбергер. – Никос улыбнулся и покачал головой: – Глупость, конечно, но мы смеялись.
– Мне нравится, – Кади улыбнулась в ответ.
Приятное разнообразие, чтобы не думать об Эрике, страдающем шизофренией или депрессией.
– Самое лучшее наступало в конце пробежки. Мы сразу направлялись в «Фелипе» и покупали два самых больших буррито, какие у них только были, с гуакамоле и сметаной, сводя на нет любую пользу спорта.
– Ох уж этот Эрик и его страсть к острой еде. – Кади пронзила боль от воспоминаний. – Мама готовила тако, а они с папой устраивали соревнования, кто выдержит больше соуса табаско. Победителей не бывало – оба заканчивали на диване с аспирином. Думаю, это просто был повод, чтобы не убирать со стола.
– Ага! То есть это старая игра? А я-то думал, мы ее придумали.
– Вы тоже так делали?
Никос кивнул:
– Он ловко меня побеждал.
– Я рада, что у него был ты.
– Мы делали друг друга лучше. – Глаза Никоса заблестели.
Кади потянулась было к его руке, но тут официантка, снова появившись, принялась собирать посуду. К тому времени, как она закончила, момент был упущен.
