Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц)
Глава 24
Кади мгновенно положила тост ровнехонько на прежнее место в тарелке, как застигнутый вор возвращает украденную из дома вещь.
– Господи, теперь он твой. Из чужого рта я есть не буду. Он же грязный.
Кади узнала тон – смесь ребячества и превосходства. Роберт.
– Черно-рыжий – мое собственное кулинарное изобретение. Делаю его каждый день. Я бы и тебе сделал, попроси ты вежливо.
– Ты заставил меня его сделать?
От осознания по спине Кади пробежал холодок.
Пока она мысленно пребывала далеко, его сознание заставило ее действовать.
– И? Что думаешь?
Небрежный вопрос Роберта прорвался сквозь гул нарастающей тревоги. Кади откусила немного. На вкус было очень ничего.
– Вы все? – У левого плеча Кади появилась женщина, одетая в серо-черную униформу столовой.
– Надо говорить «вы закончили», – поправил Роберт.
К счастью, женщина его не услышала, как и не стала ждать ответа Кади.
– Если нет, оставьте тарелки, мы пока собираем подносы для мытья.
– Я закончила, но я отнесу, ничего страшного. – Кади отодвинулась вместе со стулом, спросила, куда нести поднос, и женщина махнула в нужном направлении.
– Ты могла бы отдать поднос ей, – проговорил Роберт, пока она пересекала помещение.
– Это не ее работа.
– Где официанты?
– Это столовая, а не ресторан.
– Не глупи, во всех столовых есть официанты. – Роберт был искренне озадачен.
Кади поставила поднос на вертикальный конвейер, помеченный смешной самодельной надписью «Поднос или жизнь», и представила себе более элегантное прошлое. Она уже возвращалась, когда Роберт добавил:
– Я подслушал, что обсуждали твоего брата, Эрика.
Кади мгновенно оживилась:
– Ты знал его? Ты когда-нибудь говорил с ним?
– Не имел чести быть ему представлен. Он на моем курсе?
Кади снова опустилась на стул.
– Нет. Он мертв.
– О, боже мой. Соболезную. Как твоя матушка?
– Почему ты спрашиваешь о ней?
– У меня младший брат умер. Он был младенцем, а я сам едва мог ходить, поэтому не могу представить твою боль. Но смерть брата изменила мою мать, а это в свою очередь изменило меня. Она оградила меня защитным коконом, совершенно непроницаемым. Поэтому, когда в четырнадцать лет я оставил свое изнеженное существование и отправился в лагерь для мальчиков, с тем же успехом она могла кинуть меня на съедение волкам.
Кади очень хотелось его послушать, но она должна была вести себя осторожнее с подобным общением на публике. Она достала из сумки книгу и положила перед собой на стол. По крайней мере, со стороны будет казаться, что она занята чем-то вменяемым. Интересно, как скоро вернется Никос?
– Хотя в детстве мне многое легко давалось, общение с мальчиками ровесниками – не мой конек. Ничего не мог поделать, мне было легче со взрослыми. Я всегда был любимцем учителей.
«То же самое можно сказать и об Эрике», – подумала Кади.
– Милашка – самое мягкое прозвище, которое мне давали. Меня регулярно поколачивали. Я не мстил. Во-первых, насилие противоречит моему внутреннему духу, а во-вторых, я знал, что большинство физических стычек проиграю. Я не был тогда таким высоким, как сейчас. Поэтому я их игнорировал, надеясь, что им наскучит и меня оставят в покое.
Кади внимательно слушала, опустив взгляд на раскрытую страницу.
– Я был не по годам развит, но наивен. Все знания о жизни были почерпнуты из увлекательного чтения журналов для мужчин. Привыкнув, что мое любопытство вознаграждено, я написал об этом в письме домой. Мать позвонила директору лагеря, который, в свою очередь, спровоцировал разгон порнографии по всему кампусу, и меня заклеймили предателем. Я спокойно спал в кровати, как вдруг какие-то мальчишки растолкали меня и выволокли из домика. Один натянул мне рубашку на голову, чтобы я не мог ничего видеть, и они повели меня, спотыкающегося, в полуночный лес.
Наконец, мы остановились, и меня сшибли на землю. Ударившись руками и коленями о мерзлоту, я понял, где мы. Ледник.
У Кади от холода заныли зубы, а Роберт продолжал:
– Меня раздели догола. Вожак держал ведро с чем-то, я боялся, что это вода, но лучше б это была действительно она. В ведре была зеленая краска. Двое схватили меня за руки, чтобы я не мог прикрыться. Потом подлый удар исподтишка в живот заставил меня согнуться пополам. Они облили краской мне…
Его голос затих, но он мог и не продолжать. Горячий румянец на щеках подсказал Кади, как именно Роберт был унижен.
– Они сказали, что это для привлечения таких же мальчишек, «как я». Меня оставили там, голого, заперев дверь снаружи. Я провел в леднике всю ночь.
– Какой ужас!
– Скорее всего, им рассказал мой сосед по кровати. Он, пожалуй, был моим единственным другом и единственным, кто знал о письме домой.
– Он тебя предал.
– Или просто сболтнул. Есть такое понятие, как непредвиденные последствия. Но это меня изменило. Преподало ценный урок: дабы грех породить, достаточно единственной ошибки.
У Кади побежали мурашки. Она уже слышала эти слова…. У шепчущей стены за Север-холлом. Выходит, с ней говорил Роберт, а не Никос.
На стол перед книгой шлепнулась стопка бумаг, заставив Кади подпрыгнуть.
– Два раздела, в общей сложности тридцать три студента, каждый с четырехстраничным набором задач, равны ста тридцати двум страницам, за которые я должен выставить оценки завтра к одиннадцати. Смогу ли я? – Никос рухнул на стул напротив, совершенно бессильно свесив руки.
Кади пыталась выбросить из головы рассказ Роберта.
– Звучит серьезно.
– Не для меня. Это экстра-математика. Для детишек.
– Я думала, все ассистенты преподавателей – аспиранты.
– Как правило, да. Но иногда профессора нанимают продвинутых студентов, особенно для таких предметов, как математика.
– Ты разве не по физике?
– Концентратор, выражаясь по-гарвардски, по физике. Как ассистенты-преподаватели. Если мы не так уж отличаемся, как людям узнать, что мы элита?
Он пафосно снял колпачок с красной ручки.
– Прежде чем начнешь. – Роберт подал Кади идею. – Я тут еще подумала об Эрике. Что насчет соперников по учебе? Они точно должны были быть, раз он шел на премию Бауэра.
– Но он так и не подался.
– Да, но этого никто не мог предвидеть. И Прокоп, крутой профессор, стала его куратором. – История Роберта отдавалась эхом в голове. – Эрик был любимчиком преподавателя, людям такое не нравится, они завидуют. Может быть, это и есть ниточка к тому, кто это сделал? У кого Прокоп теперь куратор?
– У меня, – усмехнулся Никос.
– О! – Кади покраснела. – Я не знала.
– Мой Бауэровский проект требовал экспериментальных исследований этим летом, Прокоп лучше всех подходила по материалу, поэтому я перешел. Но я знаю, что Эрик бы одобрил. Мы с ним всегда делали друг друга лучше.
– Конечно, я понимаю. Но кто-то не из его друзей, кто-то мог затаить на него обиду, ты можешь кого-то припомнить?
Никос тяжело вздохнул, раздувая щеки.
– Никто конкретно на ум не приходит. На физическом факультете не так громогласно заявляют о своей конкурентоспособности, как, скажем, на математическом. Эти животные на самом деле рвут друг у друга конспекты, но в физике существует иерархия. Я бы не сказал, что Эрик был вожаком, но он был любимцем кафедры.
– Он был любимцем Прокоп?
– Она выбрала его из многих – она очень востребованный профессор, как ты и сказала. Так что, безусловно, она в него верила.
Кади неуверенно глотнула воды, не зная, скольким можно поделиться.
– Я ходила на одну из ее лекций, чтобы поговорить об Эрике. Она сказала, что ей было очень тяжело, когда пришлось его уволить. Но потом я пообщалась с Мэттом, его соседом по комнате, и он рассказал, что Эрик называл ее Мика, что они проводили кучу времени вместе и – внимание – она его не увольняла. Он сам ушел.
Кади ждала, что Никос будет шокирован, но он воспринял все спокойно, и она поднажала:
– А когда он уволился, Прокоп приходила к ним в комнату и умоляла его с ней поговорить.
Ноль реакции.
– Да ладно тебе! Как часто профессора бегают к студентам домой для разговора?
Никос пожал плечами:
– Она была так же разочарована, что он бросил проект на Бауэра, как и я. Что касается «Мики», то многие обращаются к профессорам по имени. Это такая форма позерства, чтобы казаться на их уровне. Ты не говоришь: «Меня консультирует профессор Лемке», ты скажешь: «Мы с Питером работаем над…». Это не обязательно много значит.
– Но как ты объяснишь, что она солгала насчет его увольнения?
– А разве не более вероятно, что Эрик солгал насчет увольнения? – мягко проговорил Никос. – Она консультировала его по Бауэру. После того как он отказался подаваться, какой ей был резон держать его в научных ассистентах?
Это был тот самый вывод, к которому и Кади сначала пришла, и сейчас, от Никоса, он звучал еще более разумно. Но она не могла не признаться, что в глубине души верила Мэтту.
– А если у Прокоп были еще причины оставить Эрика?
– Например?
Кади наклонилась над столом:
– Мэтт считал, что Эрик влюблен в Прокоп. Могла она ответить ему взаимностью?
Никос повторил ее движение:
– То есть роман?
Кади приподняла брови. Никос с громким хохотом откинулся на спинку стула.
– Только если у Прокоп нет фетиша на неуклюжих рыжиков, конечно, я не думаю, что твой брат отхватил себе хичкоковскую блондинку факультета. Чтобы окрутить профессора, да еще такого, требуются серьезная ловкость и профессионализм. Эрик был гениален, но не профи. – Никос снова рассмеялся, привлекая внимание нескольких человек, сидевших поблизости.
Кади раздраженно откинулась на стуле.
– Я думаю, что такое вполне могло быть. И это вызвало у кого-то ревность к Эрику. Но не знаю, ты же был его другом, возможно, ты лучше разбираешься.
– Честно говоря, я не могу себе представить. Переспать с Прокоп было бы величайшим переворотом со времен Наполеона. Если бы Эрик такое сделал, он бы мне сказал. Не смог бы удержаться и не похвастаться.
Кади нахмурилась: Эрик никогда не хвастался.
– Ладно. Может, не роман. Но между ними что-то пошло не так. Что-то личное. – Она задумчиво покачалась на стуле. – По версии Мэтта, Эрика заботили больше исследования Прокоп, чем его собственная подача на Бауэр. Если теперь она твой куратор, то ты должен этим заниматься. Над чем она работает?
– Вообще-то она мой куратор, но я ей не ассистент. Она помогает мне в моих исследованиях, но я не имею права работать над ее исследованиями, потому что я «иностранный гражданин». Америка уже стала снова великой? Давно хотел спросить.
– Ты шутишь?
– Нет, ее нынешние исследования засекречены. Они финансируются правительством США, и федеральный грант предусматривает, что никакие «иностранные граждане» не могут в них участвовать. В последний раз, когда я проверял, Британия числилась союзником, но было бы политически неправильно говорить, что под лозунгом имеется в виду «нет арабов, нет китайцев», так что дискриминируют нас всех одинаково.
– Они что, боятся шпионов?
– Я немного ростом не вышел, чтобы играть Джеймса Бонда, но у меня есть акцент, и я могу надеть смокинг.
– Значит, ее работа под грифом «совершенно секретно».
– Ну нет, все не настолько захватывающе. Все-таки это университет. Если в двух словах, я знаю, что она совершенствует метод использования волновых частиц для сканирования грузов на наличие урана или другого ядерного материала. Она изучает смежные темы в физике элементарных частиц последние десять лет, профессор очень продвинута в этой области. И это не секрет. Но сама специфика технологии, которую она разрабатывает, является частной, поэтому детали засекречены. Поэтому другая страна не может ввалиться и взять на себя все исследования. Это дорогостоящая часть.
Мысли Кади роились, как пчелы, вокруг новой информации. Эрик работал с Прокоп над закрытыми правительственными исследованиями – что уже очень похоже на начало какой-нибудь параноидальной теории Эрика. Кади могла представить, что такой ход мог усугубить паранойю, сделать его характер еще более трудным для совместной работы. Возможно, это заставило бы Прокоп его уволить. Или опасение, что он нарушит одно из правил и скомпрометирует исследования. Может, именно поэтому Прокоп приходила к нему в комнату. Может, она солгала, что его уволила, чтобы покрыть собственную ответственность. Но не давал покоя один вопрос: как Прокоп вообще допустила параноидного шизофреника работать над столь секретным материалом?
– Хотел бы внести поправку в одно из прошлых заявлений, – прервал ее размышления Никос. – Я таки припоминаю человека, который мог припасти нож за пазухой для Эрика. Я забыл про нее, потому что она совмещает физику и вычтех. Ее зовут Ли Дженнингс. Кажется, она очень хотела участвовать в Бауэре, хотя сомневаюсь, что у нее есть шансы.
– «Вычтех» – это вычислительная техника?
– Да, верно. Для кого-то вроде нее, уверен, взломать Фейсбук – раз плюнуть.
– Господи, это наверняка она. Сходим в администрацию?
Минуту назад Кади не подозревала о существовании Ли Дженнингс, а теперь страстно желала, чтобы человек, причинивший боль ее брату, был наказан.
– И что скажем? Что ты подозреваешь ее в создании фейкового аккаунта на Фейсбуке?
– Она преследовала студента с психическим заболеванием в период нестабильности. Взлом его социальных сетей мог усугубить паранойю и депрессию. Мы до сих пор не знаем, что толкнуло его на край пропасти. Дабы грех породить, достаточно единственной ошибки.
– Это что, китайская поговорка? – Никос усмехнулся: – Ладно, я тебя услышал. Если это была она – а доподлинно мы не знаем, – то ей должно быть очень стыдно. Но, Каденс, она всего лишь мелкая неудачница. По сути, никто. Она свое получит, когда я размажу ее на Бауэре.
– Как правильно писать ее имя? – Кади вытащила телефон и уже разыскивала ее в Фейсбуке. – Неважно, нашла. Тьфу, фотография профиля закрыта.
Кади просмотрела то немногое, что не было закрыто настройками приватности. Лии была отмечена в одной группе.
– Она офицер в резерве военно-морского флота?
– Вполне возможно. Я видел ее в кампусе в военной форме. Думал, она просто лесбиянка.
Из всех направлений в кампусе Гарварда отделение подготовки офицеров резерва было очень малочисленным. Кади знала только двух новичков из своей группы, первокурсников, которые там числились, и оба были мужчинами. В ее глазах это только добавляло Ли странной и угрожающей загадочности. Кади перешла на страницу группы резерва и просмотрела фотографии. Ли было легко определить среди немногочисленных женщин. Ее вид в униформе подстегнул память:
– О боже, кажется, я знаю эту девушку. Она в моей группе по французскому.
– Отлично! Увидишь ее в следующий раз, кричи «J’accuse!»[10]10
Обвиняю! (фр.)
[Закрыть].
– Не шути так.
– Извини, я просто пытаюсь тебя рассмешить.
Кади открыла еще одно окно в браузере телефона и посмотрела номер комнаты Ли в студенческом справочнике Гарварда.
– Она живет в Киркленде, Н-42. Это где?
– Часть пристройки Киркленда. Каденс, зачем ты смотришь ее комнату? Ты же не собираешься всерьез туда идти?
– Почему нет?
– Потому что это безумие! Ты даже не знаешь толком, причастна она к этому или нет.
– Вот я ее и спрошу, – огрызнулась Каденс в ответ на осуждение в его голосе.
– Ты сама сказала, что вы с этой девушкой вместе ходите на французский. Переспи с этим знанием, дай себе остынуть. И серьезно подумай, стоит ли стремление к мести твоего времени. Назад ничего не отыграть. Эрик бы не хотел, чтобы первый год здесь ты провела в мелких сражениях за него.
– Ты не знаешь, чего бы он хотел.
Никос выглядел уязвленным.
Кади тут же пожалела, что вызверилась, стало стыдно за свое поведение. Она знала, что, несмотря на все шутки, смерть Эрика сказалась и на Никосе.
– Прости.
– Я не хотел диктовать тебе, что чувствовать…
– Все нормально, мне просто пора бежать. Ко вторнику надо сделать доклад для Хайнса, который меня на дух не переносит, а у меня еще конь не валялся, и только что дошло, что я оставила книгу со стихами в комнате. Мне надо вернуться. Я должна была загодя все проверить и принести все нужно с собой. Извини.
– Ой, да ничего страшного, – Никос не смог скрыть разочарования.
Кади быстро собрала вещи, и он поднялся, чтобы обнять ее на прощание.
Прижав Кади к себе, Никос произнес:
– Не забывай, что себя надо беречь, ладно?
Кади кивнула ему в плечо.
Но она уже планировала следующий шаг.
Глава 25
Кади постучала в дверь комнаты Киркленд H-42 и стала ждать, пытаясь языком отлепить пересохшие губы.
Открывшая дверь девушка носила очки с толстыми стеклами и плотно зачесывала светло-каштановые волосы назад. На бледном личике выделялся только красный блестящий нос.
– Да?.. – спросила она и тут же громко высморкалась в салфетку.
– Я ищу Ли, она дома?
– Нет. – Теперь девушка откашляла что-то в салфетку.
– О, – Кади прочистила горло, борясь одновременно с сочувствием и отвращением. По дороге сюда она придумала план на случай непредвиденных обстоятельств. – Меня зовут Джули, у нас с Ли французский общий, и она в моей проектной группе. Могу я оставить ей кое-какие бумаги? Она должна написать заключение для нашей завтрашней сценки.
– Хорошо, проходи. – Девушка повернулась, и Кади увидела, что у нее длинная коса. – Ее комната – вторая дверь налево.
Кади поблагодарила, и девушка вернулась в кокон из одеяла и салфеток, разбросанных по футону. Кади с тихим щелчком закрыла за собой дверь спальни Ли. У нее не было четкой цели, кроме как получить представление о живущей тут студентке. Но чтобы она ни искала, это легко обнаружить. Комната Ли была по-спартански безупречной, как будто девушка уже состояла на службе в армии.
Старые деревянные полы были голыми и чистыми, а кровать застелена на больничный манер. Кади оглядела стол в поисках хоть какого-то ключа к понимаю обитательницы этой комнаты, ежедневника, хотя бы стикеров. Но поверхность столешницы была совершенно пустой, за исключением большого монитора и шнура для ноутбука. Кади разочарованно заключила, что ноут Ли носила с собой. Единственные личные свидетельства – развешанные по стенам фотографии. Не ее собственные, семьи или друзей, а ровные ряды черно-белых снимков птиц в полете. Гуси летят клином над рекой Чарльз. Голуби дерутся за кусок хлеба. Кардинал, лишенный своего кроваво-красного цвета, вот-вот сядет на ветку.
Ли – одинокий человек, подумалось Кади. Или завистливый. Хотя Эрику было сложно завидовать на эту тему, он хорошо себя изолировал. Но у него был Мэтт, и Никос тоже, хоть они и претендовали на Бауэра одновременно. Может быть, для Ли, будущей военной, все становилось ступенью к новому званию, битвой кто кого. Может, это послужило мотивом для онлайн-атаки на Эрика? Выбить его из соревнования? Ли могла не знать, что он уже и так почти на грани.
Взгляд упал на книжную полку, где лежал «Никон-460» с телеобъективом рядом. Кади подняла камеру и принялась пролистывать фотографии на экране: птицы, птицы, снова птицы. Затем фото затылка белокурой женщины, сделанное издалека, по-видимому, без ведома объекта. Кади прощелкала серию снимков, показывавших в обратном порядке выходящую из машины женщину. Она продолжала, надеясь, что хоть на одном будет лицо. С каждым нажатием кнопки голова женщины поворачивалась все ближе, ближе. Бип-бип-бип.
Кади ахнула.
– Что ты делаешь? – в дверях спальни стояла соседка Ли. – Ты сказала, что тебе надо что-то оставить. Не трогай камеру.
Кади выключила фотоаппарат и вернула его на место.
– Прости, я только посмотрела.
– Тебе пора на выход.
Соседка Ли вывела ее из комнаты и захлопнула входную дверь. Кади застыла, на мгновение ошеломленная, на площадке четвертого этажа перед головокружительной лестницей. Внутри кипел адреналин, но вовсе не из-за того, что ее поймали.
Почему Ли Дженнингс фотографировала профессора Микаэлу Прокоп?
Глава 26
Ранджу тихонько похрапывала сверху, а Кади лежала в постели, щурясь от яркого экрана телефона в нескольких дюймах от лица. Она рассматривала каждую деталь присутствия Ли Дженнингс в социальных сетях. К сожалению, еще вначале, только увидев страничку Ли в Лоуэлл-Хаусе, Кади не ошиблась: там было не так уж много интересного. Кади подумала, что напала на золотую жилу, обнаружив страницу Ли в Инстаграме открытой. Но там было только ее хобби – фотографии. Они не показались Кади особенно хорошими, но она пребывала не в настроении для снисходительности. Крайне редко на снимках Ли встречались люди и практически никогда она сама. Самым близким к селфи было фото отражения в разбитом зеркале, прислоненном к знаку остановки. Большую часть лица Ли закрывала все та же модная камера, которую Кади нашла в комнате. Все, что видно, – один темный глаз над надменно-высокой скулой и половину пухлогубого рта. Девушка не улыбалась.
Яркий свет экрана стал нестерпимым, Кади зажмурилась, потирая зажирнившуюся кожу лба, в котором занималась головная боль. Что Ли имела против Эрика? Кади задавалась этим вопросом. Зачем преследовать ее брата?
– Не его, – ворвался в мысли голос Билхи. – Кого-то другого.
Глаза Кади распахнулись. Она не видела ничего, кроме темноты спальни, но понимала, что не одна.
– Если кто-то выдает себя за вашего брата, значит, метят не в него. Маску надевают не для того, чтобы обмануть саму маску. Ее надевают, дабы обмануть кого-то другого. Так что лучше задать вопрос – кого ходят обмануть?
Да. Кади слишком сосредоточилась на защите Эрика. Кого должен был провести профиль самозванца?
– Я расскажу историю. Несколько месяцев назад в Кембридж-виллидж приехал незнакомец, мистер Бристоль, в поисках кого-то, кто мог бы помочь его больному сынишке. Я говорила вам, что знаю индейскую медицину. Я решила, что смогу помочь, и Холиоки меня отпустили. Мистер Бристоль посадил меня в коляску, хлестнул лошадь, и мы помчались так быстро, что мне казалось, колеса вот-вот отвалятся. Но когда мы добрались до его дома, было слишком поздно. Ребенок был мертв уже несколько часов. Его кожа побелела, как мука, но мать не отпускала его и не подпускала никого, кто попробовал бы его отобрать. На меня она даже не взглянула. Я оплакивала ее горе всю дорогу домой. Этот мальчик Бристоль, единственный их сын, очень напомнил мне моего. Илай того же возраста, те же мягкие кудряшки. Я словно увидела призрак своего ребенка. – Ее голос стал тише. – Я не могла дождаться, когда окажусь дома и смогу убедиться, что с ним все в порядке, когда его обниму.
И тогда же я поняла: если миссис Бристоль увидит моего мальчика, она не будет раздумывать, она его заберет.
– То есть?
– Илай никогда не будет в безопасности рядом со мной. Но Бристоли подумают, что их молитвы были услышаны, если Илая найдут на пороге их приходской церкви. Драгоценный белый ребенок, мальчик-сирота, такой же, как тот, которого они потеряли, и которому нужен дом.
Кади не понимала.
– Но… твой ребенок не сирота и не белый.
– Он может им быть. Я мулатка, а он пошел в отца – светлые глаза, христианские волосы.
То немногое, что Кади знала об этой женщине, складывалось в довольно мрачную картину – рабыня с ребенком-полукровкой, женщина, которая знала, как предостеречь Кади об опасности пьяных, заносчивых, привилегированных мужчин. Кади не надо было дальше выспрашивать. Она знала, что зачатие было лишь одним из многих ужасов, которые наверняка пережила Билха, но также слышала, что боль в ее голосе рабыни вызвана глубокой любовью к сыну.
– Бристолям захочется в это верить. Если я достану Илаю подходящую одежду, кожаную обувь, они поверят, что он один из них, никаких сомнений. И как только они это сделают, так же поступят остальные. Люди всегда видят то, что хотят.
– Но как ты можешь с ним разлучиться?
– Скажите мне, как я могу его сохранить? Белым матерям дозволено держаться за своих детей даже в смерти. Черных детей забирают из черных рук при рождении. Я либо жду, когда моего сына продадут в рабство, либо даю ему шанс переродиться белым человеком. Я люблю его больше всего на свете, но если попытаюсь удержать, они все равно его заберут, он навсегда останется вещью, которой можно владеть, использовать и сломать. Если я смогу освободить его от себя сейчас, до того, как он вырастет, до того, как он запомнит, он сможет жить свободным вечно.
Я не стану цепью на ногах собственного ребенка.
Ее слова придавили Кади к кровати, единственное, что она могла, – это дышать.
– У людей много причин скрываться. Вы пытаетесь понять, почему во лжи использовали именно вашего брата. Тогда нужно спросить, на кого велась охота? Кого обманывали?
Кади сморгнула слезу, дрожащей рукой взяла телефон. Как тут продолжать думать о фейке после услышанного? Разум был слишком затуманен голосом, чтобы соображать четко.
– Ищите того, кто поверит в эту ложь, – настаивала Билха. – Давайте же.
На экране снова появился поддельный профиль Эрика. Она перешла к списку друзей, который был заблокирован для просмотра, за исключением одного профиля, указанного в разделе «Общие друзья»:
Эндрю Арчер.
Отец.
– О господи, – прошептала Кади вслух.
– Я пробыла слишком долго. Моя свеча почти догорела.
– Подожди! Пожалуйста, подожди еще немного.
Кади не могла пока осознать бомбу, которую только что увидела, но ей не хотелось, чтобы голос исчез, не ответив на ее вопросы.
– Почему ты пришла ко мне? Почему хочешь помочь?
– Потому что вы слушаете. Потому что никто здесь, кажется, вас не знает и никогда не видел, кроме меня. И потому вы идеальный человек, чтобы спасти моего сына. В следующий раз объясню больше. Надеюсь, вы согласитесь помочь мне, когда я снова приду.
– Да-да! Я помогу. Я и раньше хотела помочь, я ходила в Уодсворт-Хаус…
– Нет! Не говорите им, что я с вами общалась. Никому не говорите.
– Нет-нет, я не говорила и не собираюсь.
Кади чувствовала себя сумасшедшей, доказывая кому-то, что она не выдаст ее никому на двести лет вперед, и тем не менее она задумалась, как бы объясниться, не растревожив Билху.
– Я сохраню твой секрет, очень-очень постараюсь.
– Постарайтесь. Тот ужасный пожар…
– Пожар в библиотеке?
– О, печальный рев над сгоревшими в прошлом году книгами. Но нет, это не то пламя, которое преследует меня в ночных кошмарах.
– Тогда что же?
– Моя первая осень здесь. Двое рабов, Марк и Филлис, убили хозяина отравой. Их поймали только потому, что они украли мышьяк. Жаль, они не знали, как отравить грибами. Их протащили через весь Кембридж и казнили прямо за этими воротами Гарварда. Все собрались посмотреть. Марк был повешен. Но бедная Филлис, она годилась в бабушки, была заживо сожжена на костре. Дым разносился по всему Ярду. С тех пор осень приходила десять раз, и когда листья опадают, я все еще чую запах гари. Если вы кому-нибудь расскажете, то следующей буду я.
