Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 30 страниц)
С другой стороны, Виви была насквозь очевидной, от макияжа до чувств. Фиаско с конфирмацией Джексона вряд ли стало бы столь большой проблемой, если бы Виви просто позволила Кади и ее родителям тихонько со всем разобраться. Виви была паникершей; она так выла, когда Шэдоу вернулся, будто его таки сбили, она квохтала, что нужно звонить в полицию, чтобы найти Эрика, вместо помощи и открыто жаловалась, что дедуля пропустил разрезание торта Джексона, как будто тринадцатилетнему мальчику было до этого вообще какое-то дело.
В голове Кади вдруг всплыл позабытый отрывок дня конфирмации: когда дедуля и мать наконец вернули Эрика в дом Линды и усадили на диван с электроодеялом, чаем и горячей ванночкой для ног, чтобы его согреть. В знак примирения Виви принесла угощение.
«Мы оставили немного десерта. Слушай, Эрик, ты ничего не хочешь сказать Джексону?» – поинтересовалась она, подсказывая ему, как малому ребенку, что следует извиниться.
Эрик посмотрел на нее как без симпатии, так и без неприязни и произнес:
«Начнем с того, что если бы я считал этот торт съедобным, то не стал бы уходить».
Виви знала Эрика только таким – странным, высокомерным, эгоистичным мальчишкой, от которого одни проблемы. Непредсказуемый. Нестабильный. Паталогический любитель обратить на себя внимание. Опасный для себя и окружающих. Думая о точке зрения Виви, Кади вспомнила правду о последних двух годах их жизни. Они были сложными. Эрик был сложным. У Виви сложилось справедливое мнение в справедливых обстоятельствах.
Возвращаясь из уборной, Кади заметила, что Виви превратила гостевую спальню в дворец скрапбукинга с полными ее ослепительных фотоальбомов полками. Причудливое хобби, милое, но немного пошлое, как и все у Виви. Поддавшись любопытству, Кади сошла с намеченного пути и заглянула внутрь.
На корешке каждого альбома значилась подпись. Кади вытащила тот, что был подписан «Счастливые каникулы 72-го!». Она просмотрела фотографии, лишь примерно угадывая, кто из ребятни на них превратился в кого из теперь уже взрослых детей Виви, несмотря на одежду и прически в стиле семидесятых. Незнакомым мужчиной с бакенбардами, наверное, был покойный муж Виви, Кади вспомнила, что его звали Майкл и он выглядел счастливым и добрым. На одном полароидном снимке он играл с детьми на полу рождественским утром, на другом – с огромной гордостью держал в руках какую-то кастрюльку. Кади задалась вопросом, был ли он таким хорошим отцом и мужем, каким казался на избранных фотографиях. Она думала, что так ясно помнит историю своей семьи, но тут вдруг «забыла» дурное поведение Эрика при Виви. Неужели мы все выбираем лишь лучшие снимки для наших альбомов памяти и выбрасываем плохие? Быть может, все альбомы следует озаглавливать: «Прошлое – то, каким ты хочешь его запомнить».
Кади вернула альбом на полку и развернулась к выходу, как вдруг краем глаза заметила кое-что еще: незаконченный альбом на столе, усеянном цветной бумагой, лентами, скотчем и ножницами. Как будто подарок для дедули. Фотографии на открытой странице изображали, как они с Виви играют в гольф, ниже значились небольшие подписи витиеватым почерком а-ля ученица католической школы, но Кади не могла не умилиться. Может, она слишком поддалась цинизму. Она порой гадала, не стал ли единственной причиной так быстро жениться страх дедушки умереть в одиночестве, однако эта женщина его явно любила, и, судя по глупой влюбленной улыбке дедули на этих снимках, чувства были взаимны.
– Как думаешь, ему понравится? – Виви улыбнулась, стоя на пороге комнаты.
– Он будет в восторге.
– Вот уж я его удивлю, прямо жду не дождусь.
Улыбка на полном морщин лице стала по-девичьи радостной; Кади могла только представить, какой красивой девушкой была Виви когда-то.
– А эти видела? – Она пересекла комнату и с некоторым усилием наклонилась к нижней полке за обувной коробкой. – Я спасла кучу снимков из старого дома Мэтти. Тут полно старых, но таких замечательных.
Кади взяла у нее коробку и открыла; внутри оказалась мешанина старых фотографий, включая потертые черно-белые снимки дедули и бабушки в пятидесятые годы с малышкой, которая потом станет ее матерью. Остальные были более новыми, с Кади и Эриком в детстве. Она достала снимок бабушки и Эрика – где ему года три, вряд ли больше, – и ощутила, как сердце разбивается на куски. Она так сильно скучала по ним обоим.
– Можешь забрать коробку домой. Я думала, вдруг вы с мамой захотите пересмотреть их вместе.
Кади насилу сглотнула ком, чтобы поблагодарить Виви.
– Спасибо.
– Какой альбом ты смотрела?
– А? – Кади заставила себя оторваться от фотографий в коробке. – А, старый один.
– Который?
Кади немного занервничала.
– Счастливые каникулы семьдесят второго. Но вы, наверное, не захотите…
Виви сняла его с полки быстрее, чем Кади успела договорить, открыла и принялась перелистывать страницы. Уголки ее глаз повлажнели.
– Простите, если вам грустно или не по себе их видеть.
– Почему? Из-за Майки? Не. – Затем Виви подняла взгляд и сказала нечто, от чего Кади чуть не рухнула как подкошенная: – Майки одобряет, что я вышла за твоего дедулю. Он сам об этом сказал.
Несколько месяцев назад Кади сочла бы эту фразу очередной эксцентричной фишкой своей приемной бабушки, но на фоне голосов, которые она слышала, сказанное прозвучало не так глупо.
– Как? Он с вами разговаривает?
– По-своему. Когда твой дедушка сделал мне предложение, на следующий день я увидела радугу и поняла, что Майки говорит: «Вперед, Вив, будь счастлива».
С голосами Кади ничего такого не испытывала, но от Эрика она не получала и этого. Кади убила бы за радугу.
– Но как до него дотянуться?
– Никак, он сам ко мне приходит. Ой, милая… ты что, плачешь?
Кади не смогла сдержаться.
– Эрик никогда ко мне не приходит. Я слушаю, но… – Она покачала головой: – Его никогда нет.
Виви приблизилась и прижала Кади к надушенному бюсту, мягко утешая, как маленькую.
– Мир духов дает нам то, что нужно, когда это нужно. За таким нельзя гнаться. Постарайся быть открытой, послание может принять любой вид.
Слова нашли отклик в сердце Кади, и она искренне поблагодарила Виви.
– Ну вот, не плачь, испортишь макияж. А теперь пойдем-ка обратно, скоро уже начнем церемонию.
Церемония вышла удивительно трогательной. Дедуля и Виви прочитали написанные от руки клятвы с юмором, обещая «смотреть телевизор на достаточной громкости, чтобы мне было слышно без слухового аппарата, но выключать его во время ужина», поддерживать друг в друге дух молодости, с любовью, путешествиями, здоровым питанием и «смотреть по одному новому шоу, которое нравится нашим внукам». Все смеялись. Кади поглядывала на мать: почти все.
Затем на кухне накрыли фуршетный стол.
– Еда выглядит неплохо, – произнес отец Кади, но мать лишь пожала плечами. – Что, ты так не думаешь?
– Я помню, как мама вырезала скидочные купоны, когда я была маленькая. Папа был таким скупым. Помнишь, как она хотела построить оранжерею? И как он тянул резину? А теперь женится на этой женщине и тратит деньги направо и налево.
– Может, сожалеет. Может, хочет наконец жить по-другому.
– Как мило с его стороны выстроить правильные отношения с Виви. – Мать произнесла ее имя так, словно оно было мерзким на вкус. – Прости, я не в восторге, что новая жена прожигает его деньги на пенсии. Хочешь, чтобы они к нам переехали?
– Упаси боже, с нами жить никому не стоит, – огрызнулся отец.
– Мам, пап, может, не будем? – вмешалась Кади, заставив их обоих устыдиться и умолкнуть.
Они сели за самый большой стол, зарезервированный для членов семьи, единственные родственники со стороны дедули. У Виви было трое детей – Мишель, Линда и оторва Майки-младший. Обе дочери были привлекательными женщинами, собранными, с французским маникюром и пятеркой симпатичных детей, сидящих между ними. С единственным различием – Мишель выпрямляла каштанового цвета волосы, а Линда оставляла завитые локоны. Майки-младший олицетворял собой стереотип о младшем любимчике семьи и единственном мальчике; Виви и его сестры нянчились с ним, словно он оставался подростком, хотя Кади не сомневалась, что ему под сорок.
Ближе к концу ужина дедушка Кади поднялся и постучал по бокалу:
– Хочу поблагодарить вас всех за то, что пришли. У моей Виви такая большая семья, и как чудесно видеть каждого и чувствовать, что тебе так рады. Я гляжу на моих трех красавиц – невесту Виви, дочь Коричку, для всех вас – Карен, и малютку-внучку Кади, которая, видимо, должен признать, уже не такая уж малютка. Не знаю, откуда на меня свалилось столько счастья. Спасибо, Виви, что ты снова вернула в мою жизнь любовь.
Присутствующие дружно заохали в умилении; дедуля наклонился поцеловать супругу, отчего накрахмаленный воротник впился в дряблую кожу его шеи.
Затем встала старшая дочь Виви, Мишель, и произнесла короткую речь о том, насколько благодарна, что мать обрела любовь после смерти папы, и как считает, что покойному отцу понравился бы дедушка Кади, если бы они встретились.
Когда Мишель села, Виви тут же схватила ее, чтобы расцеловать, так что дедушка положил на ее плечо ладонь и снова поднялся:
– Ох, Мишель, милая, спасибо за теплые слова и не спасибо за то, что заставила старика плакать на людях. – Дедуля и гости рассмеялись. – Не хочу ставить под удар свою семью, но, Карен, может, хочешь что-нибудь сказать?
Кади глянула на мать. Та выглядела изможденной, глаза слегка покраснели. Кади не знала, сколько бокалов шампанского в ней плескалось, но догадывалась, что давать ей слово – плохая идея. Прежде чем мать успела ответить, Кади подала голос сама:
– Я хотела бы.
– О? – удивился дедуля. – Что ж, чудесно! Дорогие все, моя внучка, Каденс.
Мать бросила на нее благодарный взгляд, придавая дочери столь нужную той уверенность. Кади стряхнула с юбки крошки торта и встала:
– Привет всем. Я просто хотела сказать, что было очень приятно поучаствовать в сегодняшней церемонии, отметить свадьбу дедушки и Виви. У нашей семьи сейчас непростой период, и празднование столь светлого, радостного события для нас самый настоящий подарок. – Кади украдкой глотнула воды. – Мы все еще узнаем вас поближе, Виви, и вашу семью, но как раз сегодня, когда мне выпала возможность увидеть вашу комнату с альбомами, меня поразило, насколько идеально вы подходите дедуле и нашей семье. Ему так повезло встретить женщину, которая понимает, насколько важно чтить прошлое, которая наполняет его смелостью и надеждой, чтобы двигаться дальше и начать с чистого листа. Мне кажется, это и есть особое сочетание, которое хотели бы обрести все мы, даже те, кто уже не с нами.
Виви промокнула слезы, дедуля со всей серьезностью кивнул.
– Эм-м, так что выпьем! – подняла Кади бокал, и все за столом принялись со смехом чокаться.
Кади села.
– Отлично сказала, – тихонько произнес отец, наполняя ее гордостью.
Даже мать улыбнулась. Дедушка дотянулся через стол и обхватил руку Кади своей теплой мозолистой ладонью. Для слов он казался слишком растроган.
Виви обошла стул Кади и обхватила ее плечи пухлыми ручками.
– Кади, это было так мило, спасибо тебе огромное, ангелочек. Карен, ты ни разу не упоминала, что у вас в семье растет такая поэтичная личность. – Виви постучала по столу розовыми ногтями. – Я даже не догадывалась, что у тебя талант выступать на публике, Кади. Приятно видеть, что у тебя наконец появилась возможность блеснуть.
Кади собиралась было поблагодарить Виви, как вдруг мать фыркнула.
– Она и так блистала всегда, – проговорила она слегка заплетающимся языком.
– Ну, мне казалось, что Кади тихоня, – заметила Виви, усаживаясь на свободное место рядом с Кади. – Но, может, сегодня я просто впервые увидела ее в центре внимания, без отвлекающих факторов.
– Что ты имеешь в виду? – На этот раз мать произнесла все четко, ее слова обжигали, словно кислота.
Виви вздохнула:
– Я пыталась сделать твоей дочери комплимент. Не перекручивай, пожалуйста.
– Я правильно понимаю, что «отвлекающим фактором» был мой сын?
Кади вжалась в спинку стула, стараясь как можно сильнее с ней слиться.
Виви бросила взгляд на дедулю:
– Вечно я говорю ей что-то не то.
– Она ничего такого не имела в виду, – сказал дедуля матери Кади.
Та пропустила его слова мимо ушей и продолжила обращаться к Виви:
– Ты вечно говоришь что-то не то, потому что ты бестактно относишься к памяти о моем сыне.
– Признавать, что было трудно, – это не бестактность.
– Кому, тебе?! – изумилась мать Кади.
– Всем. Не притворяйся, что на нас это не отражалось. Мы ни за что не смогли бы провести такое свадебное торжество. – Виви вскинула нарисованную карандашом бровь. – Почему, думаешь, мы тогда сбежали?
Мать Кади повернулась к дедуле:
– Папа, это правда?
– Ну… – Он разинул рот, заметавшись взглядом между двумя главными женщинами в своей жизни, и его губы нерешительно дрогнули.
Однако молчание само по себе стало красноречивым ответом. Кади тоже была потрясена. Она всегда считала, что их свадьба на борту корабля – спонтанный романтический порыв, а не запланированный побег от Эрика.
Мать, качая головой, впилась взглядом в Виви:
– Мало тебе плясать на могиле моей матери, так надо еще нагадить на могилу моего сына?
– Довольно! – рявкнула Мишель, вставая. – И хватило же тебе наглости так говорить с моей матерью. Это вообще-то ее праздник.
Линда с отвращением вскинула руки:
– Прямо как на конфирмации Джексона. Вечно они тянут одеяло на себя.
– Ой, иди на хер, Линда, – отозвалась мать Кади.
И тут начался ад. Майки-младший подскочил и принялся орать в защиту Линды, Мишель закричала на Майки, чтобы он уселся, Линда сверлила взглядом мать Кади, а Виви пыталась что-то сказать, но ее никто не слышал.
– Так, тайм-аут! – Отец Кади вклинился между женой и остальными, после чего обернулся к дочери: – Кади, собери наши вещи. Нам пора.
Они как можно скорее проскользнули мимо остальных столов со смущенными и любопытными гостями. Дедуля, бросившись за ними так быстро, как только позволяли слабые ноги, нагнал их в прихожей:
– Карен, погоди, ты все не так поняла. Мы просто ждали, когда Эрик поправится, я все время верил, что он поправится.
Отец Кади попытался их утихомирить, но Карен и не думала сбавлять шаг, а дедуля все продолжал попытки достучаться до дочери:
– Виви не хотела, чтобы так вышло. Не уходи вот так, я тебя люблю, ты же моя доченька.
Мать Кади рывком развернулась и ткнула в отца дрожащим пальцем, но Кади видела в ее глазах больше боли, чем злости.
– У тебя нет верности, папа. Ни маме, ни мне, ни, по всей видимости, собственному внуку. – И Карен ринулась прочь из дома; отец Кади, извиняясь, последовал за ней по пятам.
На дедушку, который остался беспомощно стоять с тяжело вздымающейся цыплячьей грудью, оглянулась только Кади. Они встретились взглядами, и лицо дедули исказила гримаса. Затем он притянул внучку к себе и стиснул в отчаянных объятиях.
– Мне так жаль, – срывающимся голосом пробормотал дедуля ей в макушку.
Кади напряглась, он навалился на нее дрожащим телом.
– Ничего, все будет хорошо.
Когда дедуля отстранился, его лицо было бледным, слезящиеся голубые глаза покраснели, в уголках губ запеклась слюна. Когда Кади с родителями приехала, он выглядел таким жизнерадостным, а сейчас стал надломленным, убитым горем.
– Позаботься о ней за меня, ладно?
Кивнув, Кади быстро поцеловала дедушку в щеку и поспешила за родителями. Машина была заведена, отец с каменным лицом сидел за рулем, мать лежала ничком на заднем сиденье, прикрывая глаза ладонью. Кади, не говоря ни слова, забралась на переднее.
– Ты в порядке? – спросил отец.
Она была потрясена и не могла выбросить из головы выражение лица деда. Ссора вызывала у нее тревогу и стыд, ее семья испортила торжество, и теперь все будут их обсуждать. В то же время Кади понимала, что ее мать мучит ужасная боль – боль скорбящей матери и боль дочери. И Кади понятия не имела, как быть с обеими.
Глава 21
Кади прилетела обратно в Бостон уже на следующий день. Она надеялась, что поездка домой станет перезагрузкой, после которой получится вернуться на учебу отдохнув и набравшись сил, но нервы оказались лишь сильнее истрепаны. Андреа так и не отвечала на эсэмэски с извинениями и перестала с ней разговаривать, отчего в их жилище воцарилась напряженная атмосфера. Но у Кади всю жизнь был только один способ справиться со стрессом – работа. В кафе при библиотеке Ламонта уютно гудели посетители. Оно располагалось в передней части здания, и Кади урвала заветное мягкое коричневое кресло у окна. Колени согревал открытый ноутбук, рядом лежала папка с материалами по истории Средневековья и стояла чашка латте, но Кади все никак не могла взяться за дело. Она сидела как на иголках и кое-что ждала. Она ждала, когда вернутся призраки.
Кади не слышала ни голосов, ни вообще чего-либо необычного с тех самых пор, как ступила за пределы гарвардского кампуса. Их отсутствие позволило вздохнуть с облегчением, но надежда, что подобная поездка домой могла исцелить какой бы то ни было психический кризис, была слишком уж опрометчивой. Кади все сильнее убеждалась, что голоса сверхъестественны, внепространственны. Она не понимала как или почему, но пересекалась с ними именно здесь. Это были призраки Гарварда. Но куда это приводило саму Кади? К попыткам сделать домашку в доме с привидениями.
В окошке замерцало новое письмо.
Как успехи?
Провайдер веб-почты определял отправителя как abrousard@fas.harvard.edu.
я: Кто это?
abrousard: Сорян, это Алекс.
С семинара Хайнса.
А еще с другого конца кафе.
Кади подняла голову и обвела зал внимательным взглядом. Большинство студентов сидели, склонившись над учебными материалами, один парень вообще крепко спал в кресле, продолжая держать опасно накренившуюся чашку с кофе. Затем Кади наткнулась на взъерошенную светлую шевелюру Алекса, который как страус вытянул шею. Когда их взгляды встретились, он помахал рукой. Кади улыбнулась. Алекс вновь уткнулся в ноут.
Спустя несколько мгновений пришло еще одно послание:
Как доклад?
Кади отправила в ответ лишь нолик.
abrousard: Та же фигня.
я: Не верю.
abrousard: ха! Подойди и убедись.
Тут рядом свободное место как раз.
Кади задумалась, но поняла, что так только продолжит прокрастинировать.
я: Подошла бы,
но надо сосредоточиться:(
abrousard: ок. пока.
Еще через мгновение никнейм стал серым, и в чате появилось системное сообщение:
abrousard@fas.harvard.edu не в сети.
Кади ощутила укол сожаления, но затолкала его поглубже и открыла сборник материалов по истории Средневековья на эту неделю. Пролистала страницы, по большей части фотокопии древних текстов, ранних библейских письмен и упрощенных космических карт. Кади нашла раздел под названием «Ранние видения: библейские и неканонические, 200 до Р.Х. – 400 от Р.Х.». Ей пришлось напомнить себе, что «Р.Х.» означает «Рождество Христово», религиозная форма периодизации лет «до нашей эры» и «нашей эры». Обычно Кади великолепно запоминала даты, но ее всегда сбивало с толку, что годы «до н. э.» считались задом наперед; она открыла рядом с временным отрезком скобочку и вывела «с 200 до н. э. до 400 н. э. = 600 лет», чтобы не забыть.
На уроках истории в старшей школе Кади было до невозможного трудно взять в толк, почему пришествие Христа навеки изменило то, как целая культура осмысляет время. Их учили, что это жест почтения и способ подтвердить важность Христа. Но Кади не могла представить, как люди во время его земной жизни мысленно разворачивали стрелу времени и считали годы задом наперед. Это же так путанно и неудобно, и Кади сомневалась, что простой люд и правда так поступал в быту. Теперь, когда умер ее брат, такой способ обрел смысл. Мозг сам хочет так работать. Когда в нашей жизни случается нечто значительное, оно становится начальной точкой, а все до него – лишь обратным отсчетом. Сейчас был год первый жизни без Эрика. Прошлый год был годом первым до жизни без Эрика. Единственное различие состояло в том, что Кади вела отсчет от его смерти, не рождения.
Она попыталась выбросить Эрика из головы – непростая задача, если альтернативой были страницы убористого текста, – как вдруг ее внимание привлекла иллюстрация. Под первым изображением значилось: «Рис. 2: Позднесредневековое представление о местоположении полостей в человеческой голове – с орнаментом (Гийом Лерой II, изд. 1523)». Оно представляло собой схему головы в профиль; череп в поперечном сечении с подписями на латыни, а вот лицо вывели с выпученными глазами, разинутым ртом и высунутым языком. По краям тянулась вязь буйной виноградной лозы. Когда-то такое, вероятно, считалось научным трудом, но для Кади все это выглядело выдержкой из книги заклинаний. Комментарий гласил:
Энциклопедия Бартоломея Английского тринадцатого века давала следующее происхождение термина «вентрикула»: «У мозга есть три полости, которые врачеватели называют «ventriculos», который переводится с латыни как «маленькие чрева».
Маленькие чрева. Кади засомневалась, неужели именно это и происходило? Ее мозг рождал сущности, чьи голоса она слышала, непорочное зачатие безумия? Вполне разумное для тринадцатого века объяснение шизофрении. Однако голоса не казались Кади ее собственным порождением; скорее чужаками, неизвестными, но целостными, из иного времени, но настоящими. Они казались призраками.
Так что Кади оживилась, когда увидела средневековое определение духа как «жидкость, которая содержится в вентрикулах мозга», дух как синоним души, как нечто среднее между телом и душой, и дух как «физическая величина, подобно вдоху».
Подобно вдоху – или голосу? Кади вспомнились слова Виви, что мир духов дает нам то, что нужно, когда это нужно, и она должна постараться «быть открытой, послание может принять любой вид». Что, если эти голоса – послание с того света, измерения, где обитают духи? Они пытаются связаться с Кади по причине, и нужно всего лишь ее выяснить. Появился соблазн: если Кади станет открыта для этих духов, свяжется ли с ней Эрик?
К делу. Ей нужно было заняться делом, прочитать материалы и написать доклад. Кади потерла глаза, чтобы сосредоточиться, и вернулась к письму с заданием. В текстовое поле включало и общий план материалов для чтения:
Библейские и постбиблейсткие видения в материалах этой недели подтверждают важность снов и прочих видов откровений в еврейской культуре, из которой вытекло христианство. «Апокалипсис», от греческого apocalypsis, или «откровение», использовался как жанр определенного типа провидческих текстов, часто включающих в себя смесь катастрофы и обещание трансформации. Напишите доклад к тексту по вашему выбору.
Кади не знала, что апокалипсис переводится как откровение. Вот бы в реальной жизни катастрофы приносили с собой откровения. Она до глубины души надеялась получить хотя бы одно, однако, как показывал ее опыт, они оставляли только руины.
Кади открыла первый заданный текст: «Видение апостола Павла», очень длинный и написанный в библейском стиле простыми пронумерованными предложениями. Нет. Следующий вариант, «Откровение», был таким же. Третий текст показался Кади уже чуть интереснее. Он назывался «Страсти святой Перпетуи», о мученичестве двадцатидвухлетней женщины из Карфагена, и во вступительном замечании значилось, что он считался трудом самой Фивии Перпетуи. Кади была заинтригована. В программе и так очень мало авторов-женщин, и уж вряд ли кто-то из них практически ее ровесник.
Рассказ Перпетуи шел от первого лица и казался таким откровенным, как запись в личном дневнике. Она писала о том, как ее терзают видения мертвого брата, Динократа, который мучился в загробной жизни. В этих видениях Динократ пребывал ни в раю, ни в аду, но где-то между жизнью и смертью. Кади вспомнила, как Уит рассказывал, что его отец погиб в Первую мировую, а значит, и сам Уит уже должен быть мертв. Однако он говорил с Кади, словно она его современница, такой же студент, живой и здравствующий. Где он был? И где Эрик?
«Сосредоточься», – одернула себя Кади. Обратно к Перпетуе:
И проснувшись, я узнала, что брат мой страдает, но верила, что смогу помочь в его страданиях… И я творила молитву за него днем и ночью со стоном и плачем, чтобы мне это было даровано. В день, когда мы были в колодках, было явлено мне это. Я вижу то место, что видела прежде, и Динократа с чистым телом, хорошо одетого и посвежевшего… И я проснулась. Тогда я поняла, что он освобожден от страдания.
Могла ли она облегчить страдания Эрика? Она безусловно мучилась, глядя, как он превращается из ее веселого, милого, неловкого гения-брата в злобного, чокнутого чужака. Еще до его смерти она пережила потерю своего ближайшего друга, самого надежного советника. На протяжении всей жизни Кади в ее внутреннем компасе Эрик был севером. Когда он заплутал в недрах болезни, заблудилась и Кади.
Однако она не обладала уверенностью Перпетуи. Не обладала верой, чтобы вести корабль самой. Она лишь с тревогой наблюдала, как родителям и карусели врачей и спецов не удавалось спасти Эрика. И когда была возможность помочь, Кади ее упустила.
Она вернулась к чтению; оставалась только мрачная концовка. Пленники, которых недостаточно истерзали леопард или медведь, оказались приговорены к смерти от меча. Палач Перпетуи был новичком, ему не хватило смелости довести дело до конца, и в итоге Перпетуя взяла меч и «сама направила его к своему горлу». Последняя строка гласила: «Быть может, такая женщина не могла быть убитой не так, как она того пожелала».
Так, значит, Перпетуя покончила с жизнью сама. То есть, если совершить это из религиозных соображений, то это делает тебя мучеником, героем, святым. А если поступить так, будучи психически больным студентом, тебя начнут считать жалким, слабым или эгоистичным. Кади терпеть не могла, что некоторые думали так про ее брата, но люди хотели знать причину, а без оной приходили к собственным выводам.
Кади уставилась сквозь стеклянную стену перед собой. Снаружи все выглядело ясным, пронзительным, в такой день с первого взгляда понятно, что стоит холод. Вдали, за зеленью, белоснежный шпиль Мемориальной церкви пронзал идеально голубое небо, а бегущие по нему облака выдавали сильный ветер. По земле носилась опавшая листва, словно оперившиеся птенцы, которые желают взлететь, но тушуются. Лишь один маленький клен отказывался расставаться с рыжими листьями, пламенеющий и непокорный. Если Кади утратила мужество, когда Эрик был жив, как обрести его сейчас, когда брат мертв? Способна ли она исправить эту ошибку отсюда? Если призраки обращаются к ней из прошлого, может ли она установить связь с ними в ответ?
«Видение подтверждает веру», – написала Кади на полях. Перпетуя не родилась отважной; она обрела храбрость после своих галлюцинаций. В прошлом году Кади вела себя слишком пассивно, даже трусливо; изменения в Эрике ее пугали. Но это было раньше. Голоса, которые она слышала, тоже пугали, но что, если этот опыт можно «перенести» на Эрика? Что, если она впустит этих призраков в свой разум и это станет ключом к тому, как достучаться до брата или, по крайней мере, его понять? Кади чувствовала, что голоса вели ее куда-то: или к безумию, или к ясности, она не знала наверняка. Если бы только приснился какой-нибудь сон, явился какой-нибудь знак, если бы в ней нашлась хоть капля веры, может, она тоже сумела быть храброй.
Шмяк!
В окно что-то врезалось. Кади подскочила на месте, сбив свою бутылку. Пока она копошилась, чтобы спасти ноутбук от разлитой воды, студенты вокруг наперебой обсуждали случившееся:
– Твою ж мать!
– Это что, птица?
– Ой, бедняжка!
Кади встала и подошла к окну, рядом с которым уже стояла пара студентов.
– Я ее даже не вижу.
– Может, улетела?
– С такой силой ударилась, а? Перья, блин, оставила.
И в самом деле, на стекле темнело грязное пятно с крошечными клочками пушка, приставшими из-за чего-то пугающе вязкого. Кади прижалась к окну лбом, силясь увидеть землю внизу, но ничего не вышло. Она шагнула назад. Неужели птица и была ее знаком?
Кади направилась на выход, бросив открытый ноутбук и мокрые конспекты на кресле, миновала библиотечные двойные двери, и в нее тут же ударил порыв холодного ветра, швырнув в глаза и рот пряди волос. Кади придержала их и поспешила к главному окну. Вдоль подножья библиотеки росла густая живая изгородь, и добравшись, как ей казалось, к нужному месту, Кади опустилась на колени, чтобы посмотреть под кустарником.
Голубь лежал на боку, вытянув крыло, под которым виднелись белые перышки, в то время как остальные были серыми, прижав чешуйчатые лапки к телу. Осторожно приблизившись, Кади с облегчением заметила, что пернатая грудка вздымалась и опадала. Кади бы и сама не отказалась, чтобы ее собственное дыхание было таким же ровным. Она попросила знак, и Вселенная буквально швырнула его с неба: голубь, словно почтовый, с посланием. Отголосок слов Виви: «Постарайся быть открытой, послание может принять любой вид». Послания доставляют птицы – или духи. Может, ей уже пора перестать сомневаться и начать обращать внимание?
Голубь устремил на нее красный глаз, и Кади уже было хотела коснуться птицы, как вдруг раздался треск веток под чьей-то подошвой.
– Кади? – глянул на нее сверху вниз Алекс в дутой куртке, в которой его долговязое тело казалось еще длиннее. – Увидел, как ты бросилась наружу. Все в порядке?
– Видел, как птица влетела в окно? Кажется, она ранена. – Кади стряхнула с коленей землю.
Алекс наклонил голову и улыбнулся:
– Ты вышла проверить, как там птица?
– Да. Это бредово? Не отвечай.
– Нет, это мило. И куда интереснее, чем домашнее задание. Так где там наш маленький шахид? – Алекс опустился рядом с Кади на корточки. – Оу, бедняга. У меня в доме тетушки однажды такое было: птица врубилась в окно веранды и упала в мусорку. С ней было все в порядке, но нам пришлось ее встряхнуть. Они впадают в ступор или типа того и считают, что не могут улететь, хотя это не так. Надо достать его из кустов.
Кади потянулась к голубю.
– Воу, ты что делаешь?
– Достаю его из кустов, как ты и сказал.
– Голыми руками? С ума сошла? Голуби отвратительны, ты птичий грипп подхватишь или еще что.
– Он ранен. Я не могу его просто так бросить. – Ей было нужно помочь хоть кому-то.
– Тогда погоди. – Алекс дернул с шеи полосатый шарф. – Оберни руки вот этим.
– И осквернить твой шарф?
– Ничего, но это максимум моей помощи. И предупреждаю: если голубь хлопнет крылом мне в лицо, я заору.
Кади заползла глубже в кусты и бережно сжала обернутыми тканью руками крылья голубя, но тот, впрочем, вообще не сопротивлялся. Только шевелил розовыми лапками, которые стискивались вокруг открытого большого пальца Кади крепко, словно цепкая ладошка младенца. Его кожа оказалась на удивление теплой.
