Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)
Глава 64
Отец снова покинул мероприятие в Болтон-Лэндинге и вернулся в Кембридж, как только мать позвонила ему и сказала, что Кади не пришла на ужин, просто на всякий случай. И единственный случай, которого он не мог предусмотреть, – это что его дочь едва пережила покушение на убийство. Он чуть с дороги не съехал, когда ему позвонили во второй раз и сказали, что их везут в «Скорой». Отец вернулся из Олбани в Кембридж в рекордное время.
Теперь он стоял рядом с больничной койкой Кади, по другую сторону от своей почти бывшей жены, и держал дочь за руку, защищая, пока она и ее мать рассказывали подробности последних трех часов.
– Поверить не могу, что это все случилось, – сказал он, когда они закончили. – И этот шпионский заговор, в который, по словам Эрика, он попал, правда?
– Если бы все было ложью, думаешь, она бы пыталась убить меня после того, как я сказала ей, что у меня есть доказательства? – ответила Кади.
Лицо отца покраснело, челюсти сжались.
– Я хочу ее убить. Я имею в виду, в юридическом смысле. Беру свои слова обратно, в обоих смыслах. Я уверен, что Прокоп уже вызвала адвоката, но у нее нет шансов ни по одному из обвинений – покушение на убийство и измену. Надеюсь, она сгниет в тюрьме. Сгниет!
Кади сжала руку отца. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понять: гнев был способом перенаправить страх. А случившееся сегодня вечером чертовски его напугало.
– Какое доказательство ты нашла? – спросил он.
– На самом деле не доказательство. Я ошибалась, когда высказала ей все. На фотографиях Прокоп не было. – Кади глянула на мать: – Там была ты. Вот откуда я узнала, что ты была с Эриком в момент смерти.
– Есть фотографии? – спросила мама почти шепотом.
Отец отшатнулся:
– Погоди, что?
– Все в порядке, мама рассказала мне о том, что случилось в ночь смерти Эрика, как она была там и как вы оба лгали мне об этом.
Он бросил холодный взгляд на жену:
– Ты не могла подождать, пока я смогу присутствовать при таком разговоре?
– Папа, послушай, нам еще многое нужно уладить, – перебила Кади, прежде чем мать успела оправдаться. – Девушка, которую ты нанял взломать веб-страницу Эрика, Ли Дженнингс… Мам, я не знаю, была ли ты в курсе.
По выражению ее лица Кади догадалась, что нет.
– Ли ответила на твое объявление, потому что она была конкурентом Эрика на Бауэр и у нее был зуб на Прокоп, потому что та взяла его под кураторство. Ли подозревала, что фаворитизм имел сексуальный подтекст, но она ошибалась: Прокоп выбрала Эрика, потому что его болезнь позволяла ей манипулировать им и обеспечивала хорошее прикрытие для ее незаконной деятельности, к тому же Ли – активный член кафедры резервистов военно-морского флота, она буквально была последним человеком, которого Прокоп хотела бы видеть рядом, поскольку продавала исследования, принадлежащие Министерству обороны. Но Ли следила за ними и фотографировала в надежде получить доказательства их романа. Ли шпионила за Эриком в ночь его смерти.
– Значит, она видела меня и у нее есть фотографии? – Мать выглядела испуганной.
– Не волнуйся, Ли думает, что на снимке была Прокоп, качество ужасное, и это соответствует рассказу, который у нее уже сложился в голове. Под этим предлогом Ли дала мне фотографии, и именно поэтому я сказала Прокоп, что у меня есть доказательства того, как она пыталась убить Эрика. Когда я действительно просмотрела фотографии, я поняла, что Ли ошиблась. В любом случае это уже сейчас неважно. Не фотографии изобличат Прокоп, а я. – Кади оглянулась на мать и вдруг увидела, что у нее лицо стало свекольно-красным. – Мама, что такое? Я же говорю, тебе не о чем беспокоиться.
– Я не беспокоюсь о себе. Я сочувствую тебе. – Мать с трудом сдерживала слезы, глаза сильно покраснели, сердце разрывалось. – Поверить не могу, что ты видела этот момент. Ты не должна была его увидеть никогда. Я понимаю, что было неправильно скрывать это от тебя, но мне даже подумать страшно, что ты почувствовала. Что я заставила тебя чувствовать. – Она судорожно вздохнула: – Этого недостаточно, но я прошу у тебя прощения. И у тебя, Эндрю, я тоже прошу прощения за все.
– Карен, если кто-то на этой земле и мог остановить Эрика, так это ты. – Отец тяжко вздохнул: – Я просто злился. Злился на Эрика, что он так поступил, злился на тебя за то, что поехала без меня, но больше всего я злился на себя, что не смог нас всех защитить. Но я не мог ни с кем об этом говорить. Вот я и выместил на тебе злость и потом ненавидел себя, вспоминая это снова и снова. Ты этого не заслуживала, и я больше не мог так с тобой поступать. Вот почему я переехал. Дело не в тебе. И смотри, ты спасла нашу малышку. Меня здесь не было, а ты ее спасла.
Впервые за долгое время Кади увидела мягкость в глазах отца, и он смотрел на мать с почтением к их любви, к их общему горю. Кади всегда думала, что она на шаг впереди них, анализируя их ссоры с другой стороны двери, но теперь она осознала, как многое неправильно толковала. Так многое было неправильно понято.
Но мать Кади оставалась удрученной.
– Кади не оказалась бы на крыше, если бы не эти фотографии. Я выжила мужа из дома и чуть не довела до самоубийства обоих своих детей.
– Мама, не только фотографии заставили меня сегодня подняться на крышу.
Кади посмотрела на обоих родителей, неуверенная, что сейчас самое подходящее время для откровенности. Они все были в разных состояниях изнеможения, одежда отца была помята после долгой поездки, мама выглядела так, словно побывала в эпицентре урагана, и сама Кади устала до мозга костей, болел каждый мускул, сердце ныло больше всего.
Но время секретов прошло. Тех самых секретов, которые привели их сюда.
– С тех пор как умер Эрик, я пытаюсь понять, почему он сделал то, что сделал. Как только я попала в кампус, осмысление его самоубийства взяло верх над всем остальным. В то же время я беспокоилась, что его шизофрения – генетически унаследована и это только вопрос времени, когда она обнаружится у меня. Я начала слышать голоса. Я не могла вам рассказать, зная, что вы подумаете. Я сама так думала. Но голоса не пугали, не приказывали ничего плохого. Они были больше похожи на воображаемых друзей, но из прошлого, как призраки.
Кади лишь слегка коснулась поверхности, описывая призраков, но какое было облегчение говорить об этом вслух.
– У каждого из них была своя история, но они вскрыли много моих собственных воспоминаний об Эрике, которые я заблокировала. После его смерти во мне было столько чувств, с которыми я не справилась, и единственный человек, которого я могла винить, была я сама. Голоса помогли мне разобраться. Во всяком случае, теперь они ушли, и не думаю, что они вернутся.
Даже по молчанию Кади понимала, насколько родители взволнованы, но не больше чем она сама, рассказывая все это. Во рту совершенно пересохло. Она сделала глоток воды из маленького пластикового стаканчика, стоявшего у кровати, прежде чем продолжить:
– Когда я нашла тетрадь Эрика с координатами, это дало мне цель и надежду, что, возможно, я не виновата. Может быть, даже Эрик не был виноват, может быть, он не хотел умирать. Может быть, я могла бы обвинить во всем Прокоп и поступить правильно с Эриком, оправдав его. Я возлагала на это все надежды, это единственное, что отвлекало меня от собственных страхов. Потом, когда фотографии оказались не тем доказательством, каким я их считала, а правда оказалась еще сложнее, я потеряла ее.
Она осторожно потерла украшенные синяками руки, по коже побежали мурашки.
– Я пошла на крышу Леверетта не для того, чтобы покончить с собой. Я чувствовала себя ответственной за такое количество решений, которые не были моими, и за ситуации в жизни других людей, что не осознавала, как потеряла контроль над своей собственной жизнью. Сознательно или нет, крыша стала испытанием, проверкой, была ли судьба Эрика моей или я могла доверять себе, чтобы сделать свой собственный выбор. – Кади глубоко вздохнула. – Стоя на том выступе, я не знала, что делаю, не знала, кто я, может быть, до сих пор не знаю, но я поняла одно: я не Эрик. Я не лучше и не хуже. Я сама по себе.
Кади посмотрела матери в глаза:
– Я спускалась с выступа, когда Прокоп меня толкнула.
Кади взяла мать за руку, будто обмениваясь с ней силами.
– Но после всего этого я знаю, что не виню тебя, потому что больше не виню себя.
Несколько мгновений они все молчали, пространство палаты заполняло низкое гудение медицинского оборудования и запах холодной пиццы.
– Так куда мы теперь двинемся с этой точки? – В один вопрос отец сумел вложить так много.
– Детективы просили оставаться в городе, на случай если понадобится нас еще раз допросить, – сказала мама. – После этого, думаю, ты должна вернуться домой, Кади. Нам есть с чем поработать в этой семье.
Кади кивнула.
– Тебе нравится местный психотерапевт, Грэг? – спросила мать.
– О, на самом деле я не хожу к психотерапевту, я соврала, чтобы проверить четвертый тайник, но я пойду, я хочу. Я понимаю, что мне нужна помощь. Один мой профессор посоветовал психиатра в Бостоне.
– Не уверен насчет Бостона, – сказал отец. – По-моему, тебе лучше перевестись.
– В этом году я возьму академ, но вернусь, – ответила Кади.
– Каденс, тебе больше нечего доказывать, – произнес он.
– Это равносильно бегству. И именно из-за этого мы вляпались в историю. Вся наша семья, мы все бежим от того, что тяжело или что пугает нас, вместо того чтобы встретиться с этим лицом к лицу. Мама так поступила в ту ночь. Папа, ты поступил так же, съехав. Я так делала много раз. В этот раз я впервые пошла навстречу боли. Как бы ни было сложно, я должна была это сделать. – Кади села, воодушевленная своей убежденностью. – Я не оправдала ни Эрика, ни себя, как намеревалась. Но касательно Прокоп я закончила дело, начатое им. Это письмо было последней миссией для меня. И я горжусь тем, что он сделал, даже если сейчас его нет с нами. Оно того стоило.
– Это чуть не убило тебя, – сказала мать.
– Нет, – услышала Кади свой собственный голос, и он звучал уверенно. – Это нас спасло.
Глава 65
Кади и ее родители оставались в городе всю следующую неделю по просьбе властей, у которых были дополнительные вопросы. Кади использовала это время, чтобы прийти в себя в отеле и собраться в комнате в Уэлде. Ей нужно было многое объяснить соседкам и извиниться, теперь, когда она более ясно видела их обоснованную озабоченность, но они приняли ее с сочувствием и благодарностью. Они сказали, что грустят, поскольку она берет годичный отпуск, и пообещали поддерживать связь, и Кади надеялась, что они действительно так думают. Она искренне задыхалась от эмоций, когда обнимала их на прощание, жалея, что не встретила их обеих в более подходящее время.
Хотя новость об аресте профессора Прокоп за нападение на неназванную студентку потеснила заметку с первой полосы «Кримсона», Кади прочла, что Лиэнн Дженнингс выиграла Бауэр. Выиграла, так что она определенно не вернется за фотографиями. Более поздняя статья о Прокоп включала сноску, что впоследствии она была обвинена в сексуальных домогательствах своим подопечным Никосом Николаидесом, который дополнительно обжаловал решение Бауэра в связи с этим заявлением.
Административная комиссия постановила, что дело Кади о плагиате было неубедительным и она должна быть оценена без штрафа. Дождавшись письма Хайнса, признавшего, что она получила пятерку за реферат, Кади сообщила, что бросает все свои занятия и берет годичный отпуск.
К вечеру следующей субботы коробки были упакованы, незаконченных дел не осталось, и Арчеры готовились отправиться домой. В воскресное утро отец зашел к ним с матерью, чтобы позавтракать вместе, прежде чем отправиться в путь, но именно мать предложила посетить воскресную службу в Мемориальной церкви. Поднимаясь по ступенькам церкви, Кади с болью осознала, что это первый раз, когда они все вместе переступили порог храма после похорон Эрика, но она была уверена: они справятся.
Бывало и хуже.
Кади поняла, что еще и первый раз посетила Мемориальную церковь днем, и это было великолепно. Солнечный свет струился сквозь окна от пола до потолка, наполняя белое помещение теплом. То, что раньше казалось неприступным, теперь виделось воздушным и манящим, наполненным светом, звуком и людьми. Красная дорожка казалась не зловещей, а веселой, цвета клубники летом. Полоска неба, видневшаяся в окне, была ясного, четкого цвета крыла голубой сойки. Высокое открытое пространство заполнено суетой и болтовней прихожан, студентов, преподавателей и членов общины.
Здесь никто из студентов, казалось, не имел типичного покрова воскресного страха; вместо этого атмосфера была светской и непринужденной. Впервые за несколько недель Кади почувствовала, как напряжение покидает ее разум и тело. Они с родителями заняли места в середине скамьи, недалеко от того места, где она впервые встретила Уита тем вечером. Когда священник подошел к кафедре, все расселись и затихли.
Священник оказался невысоким, кругленьким чернокожим человеком в маленьких круглых очках и с ореолом мягких седых кудрей, окружавших его лысеющую голову. У него были улыбающиеся глаза и большой, щедрый рот; казалось, он либо рожден, чтобы быть проповедником, либо его тело изменялось и приспособилось к призванию. Кади он сразу понравился. Он приветствовал всех баритоном, одновременно скрипучим и звучным, с гласными, растянутыми сильным бостонским акцентом брамина. В его голосе чувствовался одновременно элитный интеллектуализм и легкий покой.
– Добро пожаловать, друзья, – начал он. – Некоторые из вас пережили на прошлой неделе первые родительские выходные и остались целы.
Зал засмеялся, Арчеры хранили молчание.
– Некоторые, возможно, даже немного тоскуют по дому после того, как попрощались с людьми, которые вас вырастили. Они дали вам пищу, одежду и кров, они в значительной степени обеспечили вам поддержку, чтобы попасть сюда. Но теперь они дома, и вы снова сами по себе. Итак, сегодня я хочу поговорить о том, что значит быть поставленным на ноги. – Преподобный поднял руки ладонями вверх. – Есть много оттенков этого выражения. Можно поставить сарай, то есть построить его с нуля. Или поставить вопрос, то есть предложить на рассмотрение. Поставить на кон, играя с неизвестностью. Поставить работу фонда по сбору средств, это то, что мы в Гарварде умеем делать хорошо – то есть собирать и объединять. Я оглядываюсь вокруг, и мне все время вспоминаются те герои и благодетели, которые поставили эту славную церковь. Прежде всего, конечно, павшие герои, чьи имена начертаны на этих стенах…
Пока он указывал на каждую из мемориальных стен, Кади никак не могла отогнать мысль, что имени Уита не будет ни на одной из них. Несмотря на то что он умер, служа своей родине через несколько лет после основания этой церкви, его имени не будет просто по техническим причинам – он погиб не на войне. Но она никогда не забудет его, Джеймса Уитакера Гудвина-младшего.
– …ризница церкви Троицы на Копли-сквер подарила мне кафедру, за которой я стою, в память об их ректоре и нашем выдающемся выпускнике Филлипсе Бруксе. Гарвардское отделение Фи Бета Каппа даровало золотого орла в память о своих членах, погибших в той войне. А бывший президент университета аббат Лоуренс Лоуэлл пожертвовал колокол на нашей башне в память о погибших в Первой мировой войне и начертал на кромке слова: «В память о голосах, которые утихают».
«Утихают». Было в этом слове что-то успокаивающее, как в спящем ребенке. Когда Кади впервые услышала голоса Роберта, Билхи и Уита, она упрекала их, что никак не могут утихнуть, позже она страстно желала их услышать. Но теперь впервые она нашла утешение в надежде, что они утихли. Упокоились с миром. Больше всего – ее брат.
Проповедник вернулся к основной теме:
– Предлагать, ставить, поддерживать, чтить. Поставить на ноги ребенка – значит все вышеперечисленное. Но, пожалуй, самое простое определение – поднять. Многие могут вспомнить, когда вы были еще совсем маленькими, ощущение, как ваш отец или мать поднимает вас на свои плечи. Это был жест радости, который обязательно вызовет взрыв смеха у ребенка и улыбку у любого прохожего.
Кади оглянулась и увидела, как отец накрыл ладонью руку матери и сжал ее.
– Но вспомните, что целью этого было дать возможность лучше видеть. Наблюдать мир с лучшей точки зрения. Этого мы не можем сделать сами…
Слова отзывались внутри. Кади думала о врожденной ущербности любой точки зрения. Главным и самым болезненным примером был Эрик, ее замечательный, беспокойный, блестящий, близорукий и любимый брат. Теперь она понимала, что причины, по которым он решил покончить с собой, никогда не будут известны, но точно вовсе не для того, чтобы наказать их семью.
Она вспомнила слова Уита: «Только потому, что это мой выбор, не значит, что мое сердце не разбито, покидая тебя». Но Эрик не дал себе достаточно времени или своим близким достаточно места, чтобы провести его через самые темные времена болезни к светлому выздоровлению, которое, возможно, было за углом. Любить Эрика не всегда было легко, но любой из них пронес бы его через огонь, чтобы спасти ему жизнь. Но не только сам Эрик и его болезнь заставили ее так думать. Такова человеческая природа – не принимать во внимание собственную узкую перспективу. Истории, которые мы себе рассказываем, обладают огромной силой и все же могут быть ошибочны или просто выдуманы. Кади вспомнила, как Никос считал, что самоубийство Эрика связано с ним и их конкуренцией. Как Ли видела только Прокоп на фотографии. Как отец, считавший, что все знает, не замечал, насколько отдалился от жены и дочери. Как мать видела только свою вину в смерти Эрика, и как точно так же думала сама Кади.
Никто из них в одиночку не мог видеть ясно. Они нуждались друг в друге, чтобы увидеть всю картину целиком или как можно ближе. Они должны были воспитать друг друга, чтобы пережить трагедию смерти Эрика. Кади подумала, что призраки появились, чтобы этому ее научить. Она считала, что их голоса – ее кармическое наказание за то, что она подвела брата. Ее проклятие – встретиться с каждым в поворотный момент жизни, упустить его и потерять их и повторить агонию упущенной возможности с Эриком. Но сложность их жизней показала девушке, что этой золотой возможности никогда не было. Думать так узко, упуская из виду их собственную свободу действий, лишь их пределы и ее собственные. История никогда не бывает столько проста, как пишут в книгах.
Кади не могла изменить призраков и их пути так же, как не могла изменить путь Эрика, и она должна была просто смириться с этим. Но он могла позволить им изменить себя. Она могла бы усвоить уроки Билхи, что ДНК не должен определять судьбу и что история нашего будущего – это наша история. И Уит, который нес бремя отцовского наследства, но никогда не забывал, что выбор за ним. И Роберт, который показал, что судить себя задним числом никогда не будет ни справедливым, ни правильным научным методом. Она могла видеть свою жизнь лучше, потому что видела их.
И она видела, как похожа на своего брата и как отличается от него, и все равно лелеяла его память и его уроки.
– Вам ничего не гарантировано, – прогремел проповедник. – Вопреки тому, что вам, возможно, говорили, Гарвард – не золотой билет. Вы будете зарабатывать себе на пропитание и пожинать то, что посеете. И даже тогда вы можете не получить того, что заслуживаете. Ничего не изменилось, кроме одного: вас поставили на ноги, взрастили. Так что оглянитесь. Будьте благодарны за каждую новую перспективу, с которой вы сталкиваетесь в этом кампусе. Прислушивайтесь к голосам вокруг вас, какими бы не похожими они ни были на ваши собственные. Решайте сами, прокладывайте свой собственный путь, ваша жизнь – только ваша. Такова цель вашего нового привилегированного положения в качестве студента этого высшего учебного заведения. – Он поднял палец: – И самое главное, не забывайте, на чьих плечах вы стоите: семья, история, дух.
Давайте помолимся.
Кади опустила подбородок и закрыла глаза, но снова открыла их, когда почувствовала, как рука матери накрыла ее руку. Она сжала ее в ответ.
Теперь она поняла, что мы должны любить людей, которых не можем контролировать, на самом деле нам повезло любить и быть любимыми. Если бы мы могли контролировать человека, любовь не была бы даром. В этом была неопределенность жизни и смерти. Именно она делала жизнь прекрасной и ужасающей одновременно. Это было состояние благодати.
Они сидели втроем, связанные цепью рук, сердец и воспоминаний. Это, конечно, уже не та семья, в которой выросла Кади; ее семья была и всегда будет состоять из четырех человек. Без Эрика они никогда будут целыми. Но только эти люди, ее семья, знали форму того, чего не хватало. И они заполнят пространство, насколько смогут, все вместе.
