Текст книги "Призраки Гарварда"
Автор книги: Франческа Серрителла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 30 страниц)
Глава 59
Ее мать.
Кади пересекла Масс-авеню на красный и не вздрогнула, когда водитель нажал на клаксон. Ожидая увидеть на фотографиях Микаэлу Прокоп, Кади сначала не узнала мать, но правда была очевидна на каждом снимке. Ростом она была слишком мала, чтобы быть Прокоп на первом изображении. И этот жест – убрать волосы со лба, – сколько раз Кади чувствовала те же самые кончики пальцев на своем лбу? И все же это было непостижимо.
Единственной мыслью, более ужасной, чем то, что ее брат покончил с собой, была мысль, что ее мать видела собственными глазами, как он это делает.
Кади миновала железнодорожную станцию. Как она сейчас мечтала о поезде Роберта в никуда, но время было неотвратимо, и она вступила в момент необратимого знания. Тем самым она сделала постоянство самой извращенной альтернативной реальностью из всех возможных. Теперь ни у кого из них не было шанса на спасение. Кади не отомстит за брата, покончив с Прокоп, каракулей параноика-студента будет недостаточно, чтобы ее осудить, а Кади своим безрассудным поведением разрушила доверие к себе. Прокоп не убивала Эрика, но она использовала его, травила в самые слабые моменты, и ей это сойдет с рук, – Кади нашла способ подвести брата даже в смерти.
Неужели Кади узнала об этом последней? Неужели оба ее родителя держат это в секрете от нее, позволяя тонуть в одиночестве? Или ее мать скрывает все даже от отца?
Была какая-то нездоровая кармическая справедливость, что, нанимая Ли, отец непреднамеренно заплатил за то, чтобы она запечатлела на пленке худший момент их жизни. Она больше не узнавала этих людей, даже саму себя.
Но сердце ее разрывалось: всего на один день Кади позволила себе поверить, что Эрик не хотел их покидать, что он стал чьей-то жертвой. Это не облегчало боль от потери брата, но в этом горе было что-то мягкое, за что можно было держаться.
Голая правда была иной. Эрик не был убит. Он покончил с собой на глазах у их матери. Кади, не останавливаясь, прошла по улице, ведущей к отелю матери.
Она больше не искала правильных ответов, их не осталось. Кади бросилась бежать, хотя почти не чувствовала ног. Она парила над собой и смотрела, как ее безмозглое тело мчится вниз к реке, как и в прошлый раз, только теперь буря бушевала внутри нее, и впереди не было никакого укрытия. Не осталось ни места, ни человека, на которого она могла бы положиться; даже собственное сердце, разум, интуиция сбили ее с истинного пути.
Она остановилась у подножия Леверетт-Тауэрс. Старое общежитие Эрика было одним из немногих высотных зданий в кампусе. Почти в каждом окне горел свет, оно походило на оживленный улей. Оно было полно студентов, которые разговаривали, учились, занимались сексом, жили своей жизнью, не обращая внимания на то, что кто-то когда-то жил в такой же комнате, как и они, в чистом мучении.
Вот как работает непостоянное время. Для некоторых оно состоит из минут, нанизанных, как жемчужины, прямо и ровно, двигаясь только вперед. Для других, таких как Кади, время было веревкой, в которой прошлое и настоящее переплетались, складывались пополам и обвивались вокруг шеи. Когда один студент вышел из передней двери ближайшей башни, Кади проскользнула внутрь. Она направилась к лифту, но когда стальные двери открылись, оттуда выскочили еще три студента, шумные и смеющиеся. Кади попятилась с их пути.
В двенадцатиэтажной башне со множеством комнат она никогда не будет в лифте одна. Кади резко свернула налево, к лестнице.
Лестничная клетка была пуста, отлитая из некрашеного бетона, освещенная на каждой площадке единственной люминесцентной лампой в клетке. Поднимаясь по ступеням, она отмечала галочкой все, что пошло не так.
Никос ее обманул. Прокоп от нее ускользнула. Мать ей солгала.
Она подумала о самоотверженной молодой матери, отдавшей последнюю частичку своего сердца за сына. Блестящем молодом человеке, который мечтал о развитии науки, но вместо этого обрушил на человечество бич. Парне, которого она любила, чье спасение оказалось эпицентром бури.
Кади оплакивала их всех: Билху, Роберта, Уита и Эрика. Все всегда касалось Эрика. Оплакивала за всю несправедливость, которую они перенесли, за неправедные руки, с которыми они связались, за недостатки семьи и школы, общества и нации, за весь их блестящий потерянный потенциал.
Каждый пролет был разделен на две секции, огибающие друг друга без единого окна. Напряжение, усталость, ощущение бесполезного кружения – на этот раз ее тело было в согласии с разумом. Мышцы дрожали, свитер прилипал к спине, дыхание было прерывистым и хриплым, но Кади не замедляла шаг. Боль в ногах принесла ей удовлетворение от самобичевания. Она подтянулась к перилам, ее влажная ладонь скрипнула по трубе. Каждый шаг приносил свою горькую правду. У них был ритм, похожий на барабанный бой.
Она предала.
Ее обманули.
Она была слаба.
Она ошибалась.
Она опустошена.
Она одинока.
С ней покончено…
Уже на самом верху Кади чувствовала, как бешено колотится сердце, и все же на нее снизошло спокойствие. Она стояла перед металлической дверью с табличкой:
«Доступ на крышу воспрещен. Внимание: подключена сигнализация, при открывании раздастся сигнал».
У осторожности был шанс. Кади пинком распахнула дверь.
Глава 60
Не обращая внимания на вой сирены за спиной, Кади вышла на крышу, словно лунатик. По краю был выступ высотой в полметра перед двенадцатиэтажным обрывом. Она прошла по нему, как будто это бордюр тротуара. Перед ней черным нефтяным пятном расстилалась река Чарльз. Слезы затуманили зрение, размазывая огни по ту сторону реки, так что здания казались объятыми пламенем. Она хотела бы, чтобы это было на самом деле. Если мост погрузится в черную воду и звезды упадут с неба, как бомбы, тогда мир будет честным. Тогда мир сдержит свои обещания.
Эрику обещалось, но мир не мог выполнить обещанного. Из всех голосов, которые преследовали Кади, его голос был единственным, до которого она не могла дотянуться. Эрик был единственным, кто мог понять ее и объяснить все, и он ушел, запертый в каком-то недоступном прошлом. Она хотела, чтобы он сказал ей не делать этого или что он будет ждать ее там, когда она сделает. Она хотела снова почувствовать себя рядом с ним. Но время двулично. Минуты, которые тикали, как и любые другие, были моментами, которые навсегда меняли жизнь, но обнаруживали себя слишком поздно. И то, что она теперь знала, поймало ее в ловушку невыносимого настоящего, без возможности вернуться назад или вперед. Только вниз.
Ее брат не мог смотреть в лицо своему будущему, а Кади не могла убежать от прошлого, но оба направления вели к одному и тому же – сюда. Ей очень хотелось узнать, почему он это сделал. Она думала, что ответ ее излечит. Но теперь, узнав правду, она чувствовала себя еще более одинокой.
Кади всегда задавалась вопросом, было ли самоубийство безрассудным и импульсивным или разумным и преднамеренным. Теперь она знала. И то и другое. Безрассудство в замедленной съемке. Кади остановилась на уступе, балансируя на пятках – пальцы ног висели над пустотой. Ноги все еще были ватными после подъема по лестнице, но она усилием воли заставила их выпрямиться. Мимо пронесся ветер; его холодная рука казалась ласковой.
У нее перехватило дыхание, стоило глянуть вниз. Кади вернулась на десять лет назад, когда маленькой девочкой стояла на крыше гаража Джереми. В первый раз слепо следуя за Эриком в пропасть, которая была слишком высока. Только сейчас его не было рядом, чтобы ее поймать.
Теперь она слышала голос в своей голове, говорящий ей: «Нет, спустись», но это были не призраки и не ее брат, это был ее собственный голос. Она не хотела умирать. Самоубийство не станет ее спасением, не должно быть ее судьбой. В отличие от Роберта, Билхи, Уита и Эрика, она все еще могла выбирать, чем закончится ее история.
Она повернулась, чтобы сойти с карниза, и в этот момент увидела Микаэлу Прокоп, бросившуюся к ней, чтобы столкнуть.
Глава 61
Кади попыталась блокировать толчок, но Прокоп врезалась в нее, и обе они по инерции полетели вниз, сцепившись. Прокоп ударилась о крышу, но нижняя часть тела Кади соскользнула с края здания. Теперь она изо всех сил цеплялась в нападавшую, как в спасательный круг. Кади закричала, зовя на помощь, но рев тревоги заглушил ее голос. Прокоп застонала и забилась, как аллигатор, пытаясь вырваться, но Кади еще крепче вцепилась в ее плечи, ведь ноги болтались в воздухе. Их лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, и Кади в ужасе искала пощады в глазах женщины.
Прокоп боднула ее головой с силой футболиста. Шок ослабил хватку Кади, и руки Прокоп выскользнули из ее пальцев. Она чувствовала, что начинает падать. Бетонный край крыши быстро поднялся навстречу ее подбородку – боль пронзила челюсть, и Кади ощутила металлический привкус крови. Но она все еще держалась. Голова ушла ниже уровня крыши, и Кади больше не видела Прокоп. Но эта угроза сменилась куда более страшной. Шахматный двор был всего в нескольких секундах падения и более чем в ста футах под ней. Кади брызгала кровью и слюной от напряжения, тщетно пытаясь подняться, ее ноги цеплялись за фасад здания.
Наконец под ногу попалась незначительная канавка между двумя бетонными плитами. Достаточно, чтобы упереться, но не достаточно, чтобы оттолкнуться и подняться. Кади прижалась правой щекой к шершавому цементу и запрокинула голову. Она заметила Прокоп, склонившуюся над краем, ветер развевал ее волосы над искаженным от ярости лицом, потом она исчезла из виду.
Кади знала, что должна действовать быстро, прежде чем Прокоп закончит начатое, но она не могла подтянуться в таком положении, а силы убывали с каждой секундой. Скоро их не останется, даже чтобы держаться. Затем она почувствовала, как руки сомкнулись на запястьях, сильные, как сталь, и вольт свежей энергии пронзил ее. Кади знала, чьи это руки: Прокоп, пытающейся вырваться из ее хватки и столкнуть вниз. Но, казалось, давно похороненные инстинкты вернулись к Кади – бороться, выживать, надеяться.
Она будет держаться так крепко и так долго, как только сможет. И если Прокоп разожмет пальцы, Кади вцепится в нее, чтобы либо взобраться по ее телу, либо потянуть вниз. Она не откажется от себя. Больше никогда.
А потом руки потянули ее вверх. Кади почувствовала, что поднимается. Еще несколько рук схватили ее выше, потащив быстрее. Пришлось отвернуться, чтобы не стесать щеку о крышу. А потом руки подхватили ее под мышки и вздернули над выступом.
Кади лежала на спине на горизонтальной безопасной крыше, живая и тяжело дышащая. Она наконец-то смогла разглядеть двух полицейских. Они отступили, глядя на нее сверху вниз. Один из спасителей никак ее не отпускал.
– Мама?
Глава 62
– Я держу тебя, малышка, держу, – сквозь слезы повторяла мать, баюкая голову Кади у себя на коленях. – Теперь ты в безопасности, я здесь.
Все тело Кади дрожало от переизбытка адреналина, она переводила взгляд с двух полицейских кампуса на мать, силясь осознать их присутствие сквозь ментальный туман. Один из офицеров поднял фуражку, вытер лоб, а потом опустился рядом:
– Мэм, «Скорая помощь» уже в пути, пока она не…
– Прокоп! – Кади резко выпрямилась, ее голос звучал высоко, хрипло и грубо. – Она толкнула меня, пыталась убить! Где она? Вы должны ее задержать!
Офицер успокаивающе положил руку ей на плечо:
– Хорошо, хорошо. Мы задержали подозреваемую, вам ничего не грозит.
Кади вытянула шею, стараясь заглянуть за ноги его напарника партнера, стоящего по другую сторону. При свете открытой двери на лестничную клетку она увидела еще двух офицеров: один говорил по рации, другой держал Прокоп за локоть – руки у нее были скованы за спиной наручниками.
Кади с облегчением упала обратно в объятия матери.
– Вот правильно, успокойтесь, у вас на голове довольно большой рубец. Скорая приедет с минуты на минуту, они вас подлатают, и мы встретимся в больнице, чтобы взять полные показания.
– Я могу рассказать прямо сейчас. – Тело все еще дрожало, но взгляд Кади был твердым. – Микаэла Прокоп пыталась меня убить, так как я узнала, что она продает свои исследования, финансируемые правительством, России.
Полицейский нахмурился, глядя на нее, затем недоверчиво посмотрел на своего напарника.
– На самом деле это обнаружил мой брат, – добавила Кади. – Но он покончил с собой, не успев о ней сообщить. У меня есть доказательства, которые он собрал. Они в мамином гостиничном номере прямо на Гарвард-сквер.
– Правда? – переспросила мама.
Офицер глубоко вздохнул и встал поговорить с напарником:
– Придется поставить в известность полицию города и федералов.
Напарник кивнул, отходя и поднимая защебетавшую рацию. Офицер двинулся было за ним, но вдруг обернулся к Кади:
– Мы еще поговорим в больнице. Вдумчиво поговорим.
Кади снова задрожала, а мать сняла пальто и закутала дочь в него, как в одеяло. Кади осторожно села и посмотрела матери в глаза:
– Как… как ты узнала?
Мать прикусила дрожащую губу, помедлила, чтобы убрать волосы с лица Кади; Кади заметила, что ее руки тоже дрожат.
– Когда ты не пришла на ужин и не отвечала на звонки, я пошла тебя искать. Должно быть, мы разминулись с тобой в комнате, твоя соседка сказала, что ты очень расстроена из-за чего-то, связанного с Левереттом. Я не могла рисковать. Я позвонила в полицию и направилась прямо сюда. – Мать посмотрела на небо и крепко зажмурилась. Когда она снова взглянула на Кади, ее глаза были полны слез. – Я не могла допустить, чтобы все повторилось.
Глава 63
В больнице Кади осмотрели, промыли царапины, подключили капельницу и выдали пакет со льдом для головы. А потом начался парад правоохранительных органов. Сначала местная бостонская полиция, потом агенты ФБР – все прибыли, чтобы она повторила официально свое заявление. Снова и снова.
Кади описала стычку с Прокоп в Факультетском клубе, стараясь назвать или описать всех, кто был свидетелем их ссоры, и рассказала о неожиданном нападении Прокоп на крыше. Она объяснила историю Прокоп и брата, как сама ее понимала, его записи об шпионаже, содержание его письма, где эти доказательства находились в гостиничном номере, и все остальное. Объяснила, что Эрик устроил ловушку и что, если они посмотрят запись с камер наблюдения Кембриджского сберегательного банка на дату и время, которые он записал в своем блокноте, у них должна быть запись русского сообщника, которому Прокоп передавала информацию. Допрос длился так долго, что один из полицейских, спасших ее на крыше, ушел и вернулся в больницу с сицилийской пиццей из «Ночс» для Кади и ее мамы.
Наконец полиция и федеральные агенты ушли, и Кади с матерью впервые обрели покой и тишину. Мать обмякла в потрепанном кресле, придвинутом к больничной койке. Кади лежала под тройным слоем одеял – даже спустя несколько часов она все еще дрожала от адреналина. Мать в изнеможении потерла лицо.
– Я не могу поверить в то, что случилось, что эта женщина сделала с тобой. И я знала, что она была куратором Эрика, я доверяла ей, даже встретилась с ней однажды и поблагодарила. Я пожала руку человеку, который чуть не убил мою дочь. – Она с отвращением покачала головой: – Не думала, что могу быть еще более бестолковой.
– Даже Эрик не знал, какая она на самом деле. А потом он был уже слишком болен, чтобы просить о помощи… или, по крайней мере, слишком болен, чтобы ему поверили. Поэтому она его и выбрала.
– А ты? Почему ты мне не сказала, когда узнала?
– Я подумала, что лучше справлюсь в одиночку. – Кади подергала выпущенную нитку на тонком одеяле и тихо задала следующий вопрос: – Почему ты не сказала мне, что была с Эриком в ту ночь, когда он умер?
Мать выглядела удивленной, но потом ее лицо исказило выражение смирения:
– Отец тебе рассказал.
– Папа знает?
Губы матери приоткрылись, но она промолчала, только глаза наполнились слезами, когда она увидела боль на лице дочери.
– Мама, просто расскажи. Мне нужно знать.
На ее щеках пролегли влажные дорожки, мама сжала дрожащие губы, чтобы не разрыдаться окончательно.
– Я пыталась вернуть его домой. – Она глубоко прерывисто вздохнула, прежде чем начать рассказ: – Пыталась уговорить твоего брата приехать домой и взять отпуск с самого Рождества. Когда он отказался от проекта Бауэра, я думала, что он сдастся, но он все еще хотел закончить год. Потом он перестал отвечать на мои звонки, сообщения, электронные письма. У меня не было никакой возможности поддерживать с ним связь. Мне было страшно. В те выходные тебя не было, мы с твоим отцом сильно поссорились из-за этого, и я подумала: «К черту все, я сама его заберу». Я даже не сказала твоему отцу, куда еду, слишком злилась. Я приехала в тот же вечер.
Не было зрелища более тревожащего ребенка, даже для взрослого, чем плач родителей. Маленькой девочке в Кади хотелось забраться к матери на колени и спрятать лицо у нее на плече, но она слишком боялась того, что мать расскажет, чтобы прикоснуться к ней. Так что Кади слушала, и ее сердце было готово к удару.
– Твой брат не обрадовался моему внезапному визиту. Вторжение в личную жизнь, сказал он мне. Я требовала, чтобы он вернулся домой, я кричала, он кричал, я умоляла, мы плакали. Он сказал, что ему не станет лучше, и что он больше не хочет заставлять нас проходить через этот ужас. Я пыталась сказать что-то правильное, но не смогла. Потом он попрощался со мной. Я думала, он просто хочет, чтобы я ушла, поэтому ничего не ответила. Он просил: «Попрощайся со мной, попрощайся», а я не стала. Сказала, что не уйду, пока он не вернется со мной домой, что останусь там на всю ночь, если понадобится. А потом он обнял меня. – Улыбка на мгновение скользнула по ее лицу, прежде чем оно снова застыло. – Я обняла его в ответ, а он сказал, что любит меня, и попросил прощения. Я была рада, думала, он наконец-то согласился вернуться домой. Я повернулась за пальто, и в ту же секунду он оказался у окна.
Ее глаза расширились от вновь переживаемого ужаса.
– Все произошло так быстро. Он протиснулся наружу, не знаю как, там была ширма. То есть он уже ослабил ее, я не знаю, но это произошло в одно мгновение. Я не могла до него дотянуться. Он исчез.
Мама замолчала, пережидая наплыв эмоций. Немного помолчав, она продолжила:
– Я позвонила в полицию, у меня была истерика, я сказала, что он прыгнул, что нам нужна «Скорая». Я помню, как сбежала вниз по лестнице, выскочила на улицу и бросилась к нему. – Она прикрыла глаза, словно пытаясь спрятаться от воспоминаний. – Это было самое ужасное зрелище, мой прекрасный мальчик… сломанный.
Она опустила руки, заплаканное лицо исказилось от боли.
– Что было дальше?
– Я слышала сирену, видела приближающиеся огни. Но не могла их встретить. Случившееся окончательно стало бы реальностью. А мне уже было слишком много. Потому что я знала.
– Знала, что он мертв?
– Знала, что это я виновата. И никто и ничто не могло это исправить. И вид, и ужасный, необратимый факт случившегося. Я запаниковала, и мне так стыдно за это, что я сбежала.
Кади молчала, пытаясь переварить услышанное. Через несколько мгновений она смогла спросить:
– Так ты рассказала папе?
– Нет. Позже я узнала, что полиция позвонила домой вскоре после произошедшего, и он ответил. Он все еще не знал, где я осталась ночевать, и уж точно не знал, что я была здесь. Он продолжал звонить мне на мобильный, но я не брала трубку, не могла. Ехала домой как маньяк, в полном шоке, не знаю, как удержалась на дороге. Когда я увидела, что звонит твой отец, у меня возникла безумная мысль, что он звонит, чтобы сказать мне, что с Эриком все в порядке, что все это было большой ошибкой, что я напрасно беспокоилась. Я не прослушивала голосовую почту, пока не подъехала к дому около девяти утра.
Она прижала кулак к груди.
– Я слышала по голосу, что он пытался говорить спокойно, не хотел меня пугать, но сказал, что мне очень важно вернуться домой. Я подумала, не соврать ли ему. Я думала, он возненавидит меня навсегда, если узнает, что я была здесь и не смогла остановить Эрика. Но когда я вошла и поняла, что он мне пытается мягко втолковать, то возненавидела себя еще больше. И я рассказала ему все.
Мама снова помолчала.
– Я взяла с него обещание ничего не говорить тебе.
– Но почему? – в отчаянии спросила Кади.
– Мы оба согласились, что от этого будет только хуже. Это должно было остаться тайной.
– Это не тайна, а ложь.
– Я боялась, что если скажу тебе правду, то потеряю и тебя. Ты только что лишилась брата, тебе нужна была мать.
– Но, мама… – Кади могла принять или понять все решения матери, кроме этого. Это был удар под дых. – Все это время я задавалась вопросом, почему Эрик покончил с собой, о чем он думал, каждый оставшийся без ответа вопрос о его последних минутах. И все это время единственным ответом, который приходил на ум, была я сама. Это была моя вина.
– Что? Нет! Никогда! Как ты могла такое подумать?
– А как иначе? – У Кади затряслись руки, когда она сказала это вслух: – С той самой ночи, когда он отрезал мне волосы, мы были в больнице, и я сказала, что боюсь его, поэтому он должен остаться. Я просто злилась. Ты сказала, что это разобьет ему сердце, и ты была права. Это разбило ему сердце. Я разбила ему сердце.
– Бог знает, что я наговорила той ночью. Это не имеет значения.
– Имеет! – В горле Кади встал ком, ее душила вина. – Когда ему надо было прикрыть спину, я отвернулась. Я его предала. После того случая он уже не стал прежним.
– К тому моменту он слишком долго боролся.
– Пребывание в больнице стало последней каплей.
– Остановись! – Мать встала из кресла и крепко взяла Кади за руку. – Посмотри на меня. Месяцы, последовавшие за этим пребыванием, были одними из самых стабильных в том году, ясно? Это правда. Я слишком много ему уступала, позволяла обходить болезнь, вместо того чтобы лечить ее. Я нашла ему психиатров вне университетской системы здравоохранения, помогла остаться в школе и избежать вынужденного академического отпуска. А потом, когда ему стало хуже, а не лучше, у меня не осталось никакой институциональной поддержки, чтобы вытащить его. Вот почему мы с Эриком оказались там той ночью. Дело во мне. Я все делала неправильно, до самой последней минуты его жизни, все мои решения были неверными. Если ты собираешься кого-то винить, вини меня.
Кади слушала, как ее мать прослеживает путь своих действий, которые привели к самоубийству Эрика, так же как и сама Кади. Ни одна не говорила о ситуации с Прокоп или о стрессе в колледже или о его личном опыте психического заболевания, о котором ни одна не могла знать, и вдруг стало так очевидно, что есть сотни таких путей, пересекающихся друг с другом. Линия, проведенная нечистой совестью Кади от того пребывания в больнице до смерти Эрика, казалась такой прямой, и все же, как сказал Роберт и продемонстрировала ее мать, память о той ночи была изменчивой. В ту ночь ей было страшно. Она боялась, что брат настолько сошел с ума, что может причинить ей боль. Она все время боялась, когда Эрик болел, боялась за него, за себя, за свою семью. Она боялась своей беспомощности, боялась того, как в попытках помочь брату семья разрывается. Она действительно хотела, чтобы помогали профессионалы, чтобы ей не пришлось брать все на себя, и это не было изначально неправильно, жестоко или эгоистично. Ей было легче сделать из себя злодейку, чем признать, что она не контролирует поступки брата.
Мама продолжала:
– Я перебирала каждое слово, сказанное в тот вечер. Пробовала, представляла, как могла бы расположить их по-другому, найти правильный порядок, правильную комбинацию, которая удержала бы его от этого поступка.
– Такого нет. – Впервые Кади в полной мере ощутила, что это правда. – Нет ни одного момента, который ты могла бы изменить. Время так не работает. Мы так только думаем.
– Он мой ребенок. Мой долг оберегать его от опасностей.
– Он был самостоятельным человеком, отдельным от тебя. Ты не могла его контролировать. Из-за шизофрении он не мог сам полностью себя контролировать. Ты не могла его спасти.
Мать значительно кивнула:
– Это очень мило с твоей стороны, но я никогда в это не поверю. Когда ты станешь матерью, ты поймешь.
Кади испытывала к ней более глубокое сочувствие, чем когда-либо. Она всегда думала, что разочаровала мать, будучи совсем на нее не похожей. Но оказалось, в глубине души они очень похожи. Они обе чувствовали огромную, невыразимую вину за то, что находится вне их контроля. Они проглотили одну и ту же каплю яда – наивность, нарциссизм или созависимость, – которая заставила их поверить, что они могут быть ответственны за счастье другого.
Они не могли.
Ее мать пережила самую страшную пытку, видя, как ее ребенок страдает и умирает у нее на глазах. Словно приговор. Но Кади надеялась, со временем мать поймет, что не имеет никакого отношения к болезни Эрика, и не могла руководить его выздоровлением, если он не позволил бы. И как бы ни была ужасна та ночь, как бы ей ни хотелось, чтобы ее матери не пришлось быть свидетелем этого, на каком-то уровне Кади была благодарна Эрику за то, что он взял ее с собой. В момент величайшего отчаяния он был не один. Он знал, что его мать и вся семья любили его, что в последний момент его жизни, даже во время самого жестокого поступка, его любили. Они все еще его любят.
– Я его сестра. И я понимаю, потому что чувствовала то же самое.
Мать встретилась с ней взглядом, и Кади показалось, что они впервые ясно видят друг друга.
Затем дверь в комнату распахнулась, и появился отец, запыхавшийся и бледный, как привидение.
