Текст книги "Глубокие воды (СИ)"
Автор книги: Фиона Марухнич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)
Глава 10. Ева
Эта неделя в больнице тянулась нескончаемой пыткой. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью: сегодня снова придёт он. И он, разумеется, приходил. Его показушная опека вызывала у меня приступы тошноты. Как же он старался быть заботливым, участливым, словно ему не все равно. Лицемер. Он во всем этом виноват. Точка. Никаких «может быть» или «если бы».
И вот, день выписки. Я сидела на кушетке, уставившись в серую больничную стену, и ждала. Ждала, как казни. Наконец, дверь тихо скрипнула, и в палату вошёл он.
Адам.
Он был, как всегда, безупречен. Чёрный костюм сидел на нем идеально, подчёркивая широкие плечи и спортивную фигуру. Ткань, должно быть, стоила целое состояние. Его зелёные глаза, обычно мерцающие насмешкой, сейчас казались серьёзными, даже немного грустными. Но я не поддамся на эту игру. Тёмно-русые волосы, слегка волнистые, небрежно падали на лоб, придавая его образу какую-то… опасность.
– Доброе утро, Ева, – его голос был низким, бархатным. Он говорил так, словно мы были старыми друзьями, а не врагами.
– Сегодня тебя выписывают. Я заберу тебя домой.
Домой? Этот человек называет своим домом то место, где я должна буду жить?
Он поставил на кровать большой пакет, вероятно, с одеждой. Я даже не взглянула в его сторону.
– Мне ничего от тебя не нужно, – процедила я сквозь зубы, глядя в окно.
Уголки его губ слегка дрогнули, намекая на снисходительную улыбку.
– Это пройдёт, Ева. Я понимаю, тебе сейчас тяжело.
Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал серьёзным, даже мрачным.
– Теперь я в ответе за тебя. Твой отец... мой брат хотел бы, чтобы я позаботился о тебе.
Я вскочила с кушетки, как ужаленная.
– Заботиться? Ты просто хочешь откупиться! Тебе стыдно за то, что ты бросил нас, и теперь ты пытаешься искупить вину!
Я смотрела на него, задыхаясь от ярости. Он стоял молча, его лицо оставалось непроницаемым. Я видела, как напряжены мышцы его челюсти, как сжаты кулаки. Ему было что сказать, я это чувствовала, но он молчал.
– Ты думаешь, деньги всё решат? Ты думаешь, купишь мне новую жизнь своими подачками? – Я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, но не собиралась их показывать. – Я не нуждаюсь в твоей жалости! Я сама справлюсь!
Он вздохнул, и в его глазах мелькнула какая-то усталость.
– Ева, послушай…
– Не смей произносить моё имя, – прошипела я. – Ты для меня никто. Ты тот, кто предал мою семью. Ты должен был быть с нами, но ты выбрал свою… другую жизнь. И теперь ты думаешь, что можешь просто вернуться и всё исправить?
Его внезапное движение лишило меня остатков самообладания. Адам наклонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. Его руки, сильные и уверенные, упёрлись в металлические поручни больничной койки. А этот запах – терпкий микс дорогого одеколона и чего-то неуловимо мужского, волной накрыл меня. Я невольно затаила дыхание, пытаясь удержать равновесие.
Его взгляд… Этот взгляд прожигал меня насквозь, заглядывая в самую душу. В нём читалась и боль, и гнев, и какая-то неприкрытая, пугающая решимость. Он смотрел на меня так, словно видел все мои слабости и страхи, каждую трещинку в моей броне.
– Да ты хоть представляешь, какой жизнью ты жила? – Его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная хватка, заставляющая меня вздрогнуть. – Как ты думаешь, откуда у твоего отца, моего брата, брались деньги на содержание машины, на еду, на всё остальное, что у тебя было? Как ты думаешь? Если твои родители оба не работали!
Его слова хлестнули меня, как пощёчина. Я растерянно хлопала глазами, не понимая, как такое возможно.
– Мы… мы постоянно брали в долг еду у продавщиц из соседнего магазина, – пролепетала я, чувствуя, как щёки заливает краска стыда. – Так что еда была в долг… А деньги… Я не знаю, где они их брали… Может, какая-то заначка была…
Уголок его губ скривился в презрительной усмешке.
– Заначка? Наивная ты девочка, Ева. Я переводил деньги твоей матери. Регулярно. Оплачивал долги в магазинах, чтобы ты хоть что-то ела. И в школу ты ходила не самую плохую, только потому, что я оплатил и это. Так что да, я бросил вас… Но не так, как ты сейчас это говоришь.
Я отшатнулась, как от удара током. Всё плыло перед глазами. Неужели всё это время… Нет, это не может быть правдой. Он лжет! Он просто пытается оправдаться!
– Мне плевать, – выпалила я, отворачиваясь от него. Слезы всё-таки просочились сквозь ресницы, оставляя предательские мокрые дорожки на щеках. – Мне плевать, откуда брались деньги, мне плевать на все твои подачки! Это ничего не меняет! Ты всё равно для меня никто.
На секунду воцарилась тишина, оглушительная и давящая. Я чувствовала на себе его взгляд, но не могла заставить себя посмотреть на него.
Наконец, я услышала, как он тяжело вздохнул, и почувствовала, как его руки отстранились от кровати. Как не странно, но мне стало холоднее.
– Одевайся. Будь готова через пятнадцать минут.
Он развернулся и, не проронив больше ни слова, вышел из палаты, оставив меня наедине с моими разочарованием и новыми, свалившимися на меня, шокирующими секретами.
Я вздохнула и с какой-то обречённой покорностью открыла пакет. Там лежало обычное белье, правда, чувствовалось, что дорогое. Никаких кружев и рюшечек, просто качественный хлопок. Брендовые джинсы, такая же футболка, чёрная косуха, расчёска и резинки для волос.
Я скривилась, разглядывая вещи. Дьявол. Он даже знает, что модно, что бы мне понравилось. Неужели он сам это выбирал? Мысль о том, что Адам мог стоять в бутике и выбирать мне белье, заставила мои щёки вспыхнуть. Надеюсь, это делали его помощники по дому… Или кто-то из прислуги. Но мысль была навязчивой, и от неё становилось некомфортно.
Не теряя времени, я надела джинсы и футболку. Они сидели идеально, словно сшиты по моим меркам. Это раздражало ещё больше. Косуху накинула поверх, чувствуя себя немного более защищённой в этой броне. Расчесала волосы и завязала высоким хвостом. Никаких сложных причёсок, ни желания выглядеть лучше.
Подошла к зеркалу. Вид, конечно, был неважный. Светлые волосы вчера помыла, но лицо оставалось бледным, синяки под глазами никуда не делись. Даже тон не спас бы. Серые глаза казались безжизненными.
«Замечательно выгляжу» – пронеслось в голове с саркастичной иронией. Мало того, что отправляюсь к дяде в его логово, так ещё и каникулы через неделю, а там я проведу с ним всё лето. Прекрасно! Просто великолепно!
Я ненавидела, что должна была ему подчиниться. Ненавидела свою беспомощность и зависимость от этого лицемерного человека. Я пообещала себе, что ни за что не покажу ему свою слабость, что ни за что не дам ему увидеть, как меня задевают его слова. Я буду сильной, я справлюсь.
Взяла сумку с вещами, что у меня были и направилась к выходу из палаты.
Адам стоял в коридоре, ожидая меня. Когда я вышла из палаты, он обернулся, окидывая меня оценивающим взглядом. В выражении его лица мелькнуло что-то, похожее на лёгкое удовлетворение. Меня передёрнуло. Он смотрел на меня, как на вещь, которой теперь владел. Мерзкое чувство собственности, исходившее от него, было почти физическим.
– Вижу, ты готова, – констатировал он, и я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. Его голос звучал слишком ровно, слишком уверенно, словно он заранее знал, что я никуда не денусь.
– Пошли, – бросил он, разворачиваясь. Каждое его слово, каждое его движение вызывало во мне бурю негодования. Я шла за ним, словно на заклание, чувствуя себя абсолютно беспомощной в его руках.
Выйдя из больницы, мы остановились перед роскошным Рейндж Ровером. Меня перекосило от злобы. Пока мы с отцом ютились в нашей старой ладе-колымаге, этот… разъезжал на такой машине. Естественно. Всегда было так. Он жил в мире роскоши, а мы барахтались в нищете. А теперь, когда отца не стало, он решил сыграть роль благодетеля.
Адам открыл переднюю дверь машины, приглашая меня сесть рядом с ним. Я демонстративно проигнорировала его жест и, обойдя машину, открыла заднюю дверь. Уселась на сиденье с выражением глубочайшего презрения на лице.
Предоставлю ему роль личного водителя. Чтоб не расслаблялся.
В зеркале заднего вида я видела, как уголки его губ слегка приподнялись в усмешке. Весело ему, ничего, он ещё повеселится. Я приготовила для него достаточно сюрпризов.
Он сел за руль, и машина плавно тронулась с места. В салоне повисла тишина, напряжённая и невыносимая. Я смотрела в окно, стараясь не замечать его присутствия, но чувствовала каждый его взгляд, ощущала его энергию, давящую и властную.
Наконец, он прервал тишину, и в его голосе послышались стальные нотки:
– Теперь ты будешь жить у меня. И с этого момента твоя жизнь – моя ответственность.
Глава 11. Адам
Я сидел за рулём Рейндж Ровера, ощущая этот дорогой кожаный руль как что-то чужое, слишком комфортное. Заткнулся в этот комфорт. В зеркале заднего вида я наблюдал за Евой. Она сидела, отвернувшись к окну, будто я был заразной болезнью. Она выросла… превратилась в настоящую колючку. От той наивной, смешливой девчушки, которую я помнил с детства, не осталось и следа. Впрочем, чего я ожидал?
Я видел её краем глаза в зеркале заднего вида, и не мог не отметить, как дерзко на ней сидели вещи, которые я оставил для неё в палате. Подбирала их ассистентка, конечно, но финальное одобрение было за мной. Я старался представить, что бы она выбрала сама, если бы у неё была возможность. Наверное, что-то менее… броское. Она казалась слишком дикой, чтобы носить что-то кричащее, слишком настоящей.
Когда-то я называл её "мышкой". Сейчас это прозвище звучало бы как издёвка. Скорее маленький тигрёнок. Или волчонок, ощетинившийся против всего мира. Маленькая дикарка, истерзанная горем и разочарованием. И вся эта ненависть была направлена на меня.
«Это пройдёт,» – пронеслось в голове глупое, успокаивающее клише. Но я должен был в это верить. Я должен был быть уверенным, что она перерастёт эту ненависть, что сможет найти в себе силы жить дальше. Даже если для этого мне придётся стать её личным врагом.
Мы ехали по утренней Москве. Майский день дышал свежестью и обещанием тепла, но в салоне нашего Рейндж Ровера было холодно. Город просыпался, мимо проносились спешащие на работу люди, яркие витрины приветствовали первых покупателей. А мы молчали. Каждому из нас было что сказать, но между нами лежала пропасть, которую в одночасье не перепрыгнешь.
Я знал, что она думает обо мне. Читал это в её взгляде, в каждом её движении. Предатель. Лицемер. Бросил семью на произвол судьбы, а теперь вернулся, чтобы откупиться. И в какой-то степени она была права. Я чувствовал вину.
Но я не мог объяснить ей всего. Не мог рассказать о тех компромиссах, на которые мне пришлось пойти, о тех жертвах, которые я принёс ради семьи, пусть и издалека. Она бы не поняла. Ей нужно было время, чтобы увидеть правду, чтобы понять, что я не монстр, каким она меня сейчас считала.
Наконец, мы свернули с шоссе и поехали по тихой, усаженной вековыми соснами дороге. Вскоре впереди показался мой особняк. Высокие кованые ворота распахнулись, пропуская нас на территорию. Аккуратные газоны, мраморные дорожки, фонтан, бьющий в самом центре парадного двора… Всё это выглядело внушительно, даже помпезно.
Я знал, что этот дом производит впечатление. Он был символом моего успеха, моей власти. Но в то же время он был холодным. Бездушным.
Я понимал это. И Ева тоже поймёт. Здесь не было тепла, уюта, запаха свежей выпечки и смеха детей. Здесь была только дорогая мебель, произведения искусства и приглушённые голоса прислуги. У меня не было настоящей семьи, чтобы наполнить этот дом жизнью. И вот, теперь я собирался поселить сюда её.
Я остановил машину перед главным входом. Слуги уже стояли на крыльце, ожидая нас. Пока я обходил машину, чтобы открыть ей дверь, Ева вышла сама. Она окинула взглядом особняк. Ничего не пропустила – ни высоты потолков, ни дорогих отделочных материалов, ни отполированного до блеска мрамора. И её презрительное выражение лица говорило само за себя.
– Добро пожаловать в склеп, – процедила она, не глядя на меня. "В склеп". И ведь не поспоришь.
Я прочистил горло, стараясь сохранить ровный тон.
– Ева, – сказал я, стараясь вложить в это обращение как можно больше мягкости, – это твой дом теперь. И я надеюсь, что ты сможешь почувствовать себя здесь… комфортно. Да, сейчас сложно, понимаю. Но дай нам обоим время.
Видел, как она закатила глаза. Классика. Я ожидал чего-то подобного. Ей, наверное, казалось, что я читаю заученный текст, и, вероятно, отчасти так и было. В глубине души я понимал, что все мои слова – это лишь слабые попытки загладить вину, которая сидела во мне глубоко, как заноза. Но что мне оставалось? Я должен был хоть что-то сделать.
– Пойдём, – предложил я, кивнув в сторону распахнутых дверей.
Вся прислуга исчезла в глубине дома, оставив нас наедине с этой помпезной пустотой. Я направился к лестнице, ведущей на второй этаж, и жестом показал ей следовать за мной. Она двинулась следом, не отставая, но и не приближаясь, словно между нами была натянута невидимая, но ощутимая стена.
На втором этаже я остановился перед одной из дверей.
– Это твоя комната, – сказал я, толкая дверь и пропуская её вперёд.
Комната была оформлена в светлых, пастельных тонах. Огромная кровать под балдахином, пушистый ковёр у ног, элегантный туалетный столик с зеркалом в полный рост. Всё было новым, безупречным, и, уверен, абсолютно чужим для неё.
Ева окинула комнату критическим взглядом. Я видел, как её губы презрительно скривились.
– Как мило, – процедила она сквозь зубы, – прямо как в дорогом борделе.
Я усмехнулся, не показывая, что меня немного задели её слова.
– И откуда в тебе столько цинизма, мышка? – спросил я, стараясь придать своему голосу оттенок шутливости.
Старое прозвище сорвалось с языка случайно. Я тут же пожалел об этом, увидев, как её глаза наполнились яростью.
– Не смей меня так называть, – прошипела эта дикая кошка. – Я тебе не мышка.
– Нет, конечно, – согласился я, не отрывая от неё взгляда. – Скорее, маленький дикий котёнок. Ногти выпустила, спину выгнула. Кто бы мог подумать, что из тихони вырастет такой зверь…
Она ещё сильнее стиснула зубы.
– Я не котёнок, – отрезала она.
Я вздохнул. Спорить с ней сейчас было бесполезно.
– Как знаешь, – сказал я, махнув рукой в сторону гардеробной. – Вещи для тебя подготовлены. Думаю, там найдётся что-нибудь подходящее. Спускайся к завтраку.
И, не дожидаясь её ответа, я вышел из комнаты, оставив её наедине со своими мыслями. Я знал, что она сейчас чувствует. Ярость, боль, разочарование. Но я был уверен, что время залечит её раны. Нужно было просто перетерпеть. Переждать эту бурю.
Она всё ещё ребёнок, и её злость – это лишь способ защититься от мира, который разрушился у неё на глазах. Мне оставалось лишь быть терпеливым и дать ей пространство. И, конечно, не забывать о том, что даже самый дикий котёнок рано или поздно захочет ласки.
Я спустился вниз, чувствуя себя выжатым лимоном. Разговор с Евой высосал из меня остатки энергии. Понимал, что это только начало, но чертовски устал. Снял пиджак, ослабил узел галстука. Здесь, в этом огромном доме, я чувствовал себя таким же одиноким, как и в своих кабинетах ночных клубов. Только там я мог хотя бы притвориться, что занят делом, а здесь приходилось смотреть в лицо своим ошибкам и их последствиям.
За завтраком мы не встретились. Да я и не ждал. По привычке выпил чашку крепкого кофе и ограничился тостом с маслом. Аппетита не было. Вместо этого принялся названивать помощнику, нужно было разрулить накопившиеся дела, хотя бы частично. Чувствовал себя дёрганым, но старался говорить спокойно, отдавая чёткие распоряжения. Хотелось отвлечься, зарыться в работу с головой, но чувство ответственности перед Евой не давало мне этого сделать.
Приближалось время обеда. Я прошёл в столовую, обвёл взглядом натёртый до блеска стол, расставленные приборы, идеальную сервировку. Подумал – это всё так бессмысленно. Хотелось чего-то настоящего, живого.
Вскоре появилась Анна, старшая горничная, неизменно вежливая и вышколенная.
– Адам Александрович, что желаете на обед? – поинтересовалась она, склонив голову.
Я на секунду задумался. Ева, наверное, сейчас не оценит изыски высокой кухни.
– Приготовьте что-нибудь простое, – ответил я. – Борщ со сметаной, вареники с картошкой и грибами. И салат из свежих овощей.
Анна кивнула, записывая мои указания в блокнот.
– Может быть, позвать Еву? – робко предложила она.
Я посмотрел на неё внимательнее. В её глазах читалось сочувствие. Она, наверное, уже всё поняла.
– Да, конечно, – ответил я. – Скажите, что обед готов и я жду её.
Анна удалилась, а я подошел к окну. За ним раскинулся ухоженный сад, яркие пятна тюльпанов перемешивались с сочной зеленью газона. Май в Подмосковье – это всегда красиво. Но даже эта красота не могла заполнить пустоту внутри меня.
Я присел за стол, машинально перекладывая вилку. Время тянулось медленно. Представлял, как сейчас Ева сидит в своей комнате, полная гнева и обиды. Интересно, думает ли она обо мне?
Вскоре я услышал шаги. Сердце почему-то забилось чаще. Поднял голову и увидел её.
Она стояла в дверях, опираясь о косяк, и смотрела на меня с вызовом. На ней были рваные джинсы, чёрная футболка с вызывающим принтом и массивная цепь на шее. Поверх этого бунтарского наряда был накинут короткий джинсовый жакет.
Я мысленно отметил, что ассистентка наверное сошла бы с ума, увидев это сочетание. И где она успела всё это раздобыть? Неужели действительно нашла в своём гардеробе? Маленький дерзкий котёнок, который решил показать свои коготки. И самое забавное, что ей это шло.
«Маленький сорванец», – подумал я, невольно усмехнувшись.
Я встал из-за стола.
– Присаживайся, – пригласил я её, стараясь говорить как можно более непринуждённо.
Она, не отвечая, двинулась к столу и села на самый дальний от меня стул. Я попытался пододвинуть для неё стул, но она отмахнулась от меня. Во взгляде – ни капли дружелюбия, только презрение и вызов.
Анна внесла борщ, разлила его по тарелкам. Аромат домашней еды, казалось, немного смягчил напряжение в воздухе.
Я взял ложку, посмотрел на Еву. Она сидела, скрестив руки на груди, и молча смотрела на меня в упор.
Я невольно усмехнулся. Её поза выдавала напряжение. Она пыталась казаться неприступной, но я видел, как в глубине её глаз плещется боль. И этот её бунт, этот дерзкий вид, всё это было лишь защитной реакцией. Если бы она только знала, как всё это – знакомо мне…
«Что ж, чем сильнее сопротивление, тем интереснее игра» – горькая усмешка промелькнула в голове.
И вопреки всему, я почувствовал прилив надежды. Злость – это ведь тоже эмоция. Значит, не всё потеряно. Значит, я ещё могу достучаться до неё.
Но тут всё пошло совсем не по плану. Ева отставила ложку, даже не притронувшись к еде. Взгляд её стал совсем ледяным, пронзительным.
– Когда мы будем хоронить родителей? – её голос был тихим, но в нем звучала сталь.
Вопрос прозвучал как удар под дых. Я на мгновение потерял дар речи. Как сказать ей? Как объяснить?
Я постарался говорить максимально спокойно и чётко. Нельзя было поддаваться эмоциям.
– Ева, я уже всё сделал, – ответил я, смотря ей прямо в глаза. – Организовал похороны. Обо всём позаботился, тебе не о чем беспокоиться.
И тут я увидел, как её лицо начинает наливаться багрянцем. Кожа, обычно бледная, почти прозрачная, вдруг вспыхнула неестественным, пугающим румянцем. Длинные светлые волосы только подчёркивали этот контраст, делая её похожей на разъярённого ангела. В её глазах я увидел такую ярость, что я слегка опешил.
«Ну всё…» – мелькнуло у меня в голове. «Сейчас будет взрыв. Надеюсь, она не размажет по мне свой чёртов борщ…»
Глава 12. Ева
Я сидела напротив него, и каждое его слово отдавалось ударом в груди. Он уже всё решил? За меня? Как он посмел? Мои родители… Их больше нет, и этот монстр, сидящий передо мной, не считает нужным даже посоветоваться со мной, дать мне право попрощаться?
Гнев захлёстывал меня, поднимаясь от кончиков пальцев до самых корней волос. Мои руки дрожали. Я опустила взгляд на тарелку с борщом. Яркий, наваристый, он смотрелся сейчас как издевательство. В горле пересохло, а моя решимость только нарастала.
– Только попробуй, – прозвучал его ледяной, предостерегающий голос в моей голове.
Я даже не посмотрела на него, но почувствовала, как его взгляд прожигает меня насквозь. Как он смеет? Он считает, что я испугаюсь?
Я резко оттолкнула от себя тарелку, и она с громким стуком ударилась о столешницу.
– Да как ты смеешь?! – заорала я. Голос сорвался, предательски дрогнул, выдавал боль и отчаяние, которые я тщетно пыталась скрыть. – Как ты смеешь распоряжаться моей жизнью?! Моими родителями! Ты даже не предупредил меня! Даже не спросил!
– Ева, – его голос был стальным, но в нем проскальзывала тень раздражения. – Не будут же они в морге ждать, пока тебя выпишут из больницы. Нужно было что-то делать.
– Удобно, – прошипела я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. – Очень удобно прикрываться такими отмазками. Спасти свою репутацию и не волновать мою персону. Как будто я чужой человек, как будто я никто для них.
– Я…
– Да пошёл ты! – выпалила я, с трудом сдерживая рыдания. – Я тебя просто ненавижу!
Я вскочила с места и бросилась прочь из столовой, из этого проклятого дома, из его жизни. Слышала, как Адам что-то кричит мне вслед: "Вернись немедленно!"
Но я его не слышала. В голове пульсировала только одна мысль – бежать. Бежать как можно дальше от него, от этого места, от всего, что он сделал с моей жизнью.
Я неслась по коридорам, как загнанный зверь. Видела расширенные от испуга глаза слуг, застывших у стен. Они смотрели на меня, как на сумасшедшую, но мне было всё равно. Я расшвыривала всё на своём пути, ничего не замечая. Мне нужно было выбраться из этого склепа.
Вылетев из дома, я помчалась по вымощенной плиткой дорожке к воротам. В груди жгло, в глазах стояли слёзы. Дыхание сбилось, ноги заплетались, но я не останавливалась. Я бежала, бежала, бежала…
И словно в насмешку, мир вокруг меня изменился. Небо заволокло тёмными, грозовыми тучами. Почувствовала первые холодные капли на лице. И как только я добежала до ворот, разразился настоящий ливень.
Он обрушился на меня всей своей яростью, промочив до нитки в мгновение ока. Холод сковал тело, но физические ощущения были ничем по сравнению с той бурей, что бушевала в моей душе. Я стояла у ворот, дрожа от холода и ненависти, и смотрела на дом, который теперь казался мне настоящим мавзолеем. Мои родители похоронены. И у меня тоже нет выхода из этого склепа.
До ворот оставалось всего несколько шагов. Я уже чувствовала холодный металл под ладонью, предвкушала свободу. Но вдруг чья-то сильная рука грубо развернула меня, заставляя споткнуться.
Адам.
Он стоял передо мной, промокший до нитки, волосы прилипли ко лбу, делая его похожим на дикого зверя. Но больше всего меня напугали его глаза. В них метали настоящие молнии. Я никогда не видела его таким. Он был не просто зол, нет. Он был в ярости. Разъярённый бог, решивший обрушить свой гнев на жалкую смертную.
– Ты никуда не пойдёшь, – прорычал он сквозь зубы, и я отшатнулась, подчиняясь инстинктивному страху. В его голосе сквозила такая власть, такая угроза, что мои ноги на мгновение приросли к земле.
– Не смей мне указывать! – выплюнула я в ответ, собирая остатки смелости. – Ты меня здесь не удержишь!
– Это мой дом, – его голос стал ещё ниже, ещё опаснее. – И пока ты здесь находишься, ты будешь делать то, что я говорю.
– Твой дом? – я громко рассмеялась, несмотря на подступающие слёзы. Это был истеричный, безумный смех. – Вот и живи в своём доме сам, окей? И оставь меня в покое!
– Не говори глупостей, Ева! – он схватил меня за плечи, впиваясь пальцами в кожу. Его хватка была такой сильной, что я поморщилась от боли. – Я пытаюсь тебе помочь.
– Помочь? – я вырвалась из его хватки. – Да ты разрушил мою жизнь! Ты забрал у меня всё!
– Я знаю, что тебе больно, – он сделал шаг ко мне, пытаясь обнять, но я отшатнулась.
– Не смей ко мне прикасаться! – закричала я. – Я не хочу ничего от тебя, слышишь? Ничего!
– Ты ещё ребёнок, Ева, – он вздохнул, словно я была невыносимой проблемой. – Ты не понимаешь, что делаешь.
– Я ребёнок? – повторила я, и во мне снова вспыхнул гнев. – Да, я ребёнок, который недавно потерял родителей! Ребёнок, который не имеет права даже попрощаться с ними! Ребёнок, которого ты запираешь в своём золотом гробу!
– Замолчи! – он рявкнул, и я вздрогнула. – Ты живёшь в этом доме только полдня, а мне уже кажется, что я постарел на десять лет!
– Тогда отправь меня в детский дом! – я закричала во всё горло, захлёбываясь слезами. – И проваливай из моей жизни!
И в этот момент что-то сломалось в его взгляде. Терпение, которое он так старательно демонстрировал, лопнуло как мыльный пузырь. Его лицо исказила гримаса ярости, и я инстинктивно сжалась, ожидая удара. Но вместо этого он сделал то, чего я совершенно не ожидала.
Он просто подошёл ко мне, молниеносно и неумолимо, и перекинул меня через плечо, как мешок с картошкой.
Воздух выбило из лёгких. Я завизжала, чувствуя, как у меня закружилась голова. В нос ударил его запах – резкий, мужественный, с нотками дорогого одеколона и чего-то ещё, неуловимого, что вызывало странный, нежелательный трепет. Я тут же одёрнула себя, мысленно отталкивая это предательское чувство. Ненависть. Только ненависть.
– Отпусти меня! – орала я, колотя его кулаками по спине. – Ты слышишь? Отпусти!
Он не отвечал, лишь упрямо двигался в сторону дома.
– Я сказала, отпусти! – продолжала я, захлёбываясь слезами и ненавистью. – Ненавижу тебя! Ненавижу!
Наконец, его голос прозвучал, низкий, угрожающий, пропитанный стальным холодом.
– Ещё одно слово, – прорычал он, – и ты узнаешь, какие бывают последствия за непослушание.
Ярость и ненависть клокотали внутри меня, отравляя каждую клетку тела. Я ненавидела Адама за то, что бросил нас на три года, за лживость, за эту мнимую участливость после смерти родителей. За то, что он забыл обо мне, а теперь, вдруг, решил прикинуться заботливым дядюшкой. Я старалась не напоминать себе о том, что раньше безумно его любила. Это была прошлая, наивная Ева, та, которой больше нет. Предательские воспоминания пытались всплыть на поверхность, но я яростно отталкивала их, сосредотачиваясь на одном: на ненависти.
Он внёс меня в дом, как захваченную добычу, и я услышала, как он прошипел на прислугу:
– Уйдите с дороги!
Он всегда казался таким собранным, излучающим один лишь позитив, а сейчас… Сейчас, кажется, я открыла его тёмную сторону, или он её так тщательно скрывал за маской открытого человека? Он ведь всегда умел нравиться людям. Лжец.
Он поднимался по лестнице, шагая тяжело и решительно, а я всё ещё висела у него на плече, как тряпичная кукла. Внутренности скручивались в тугой узел, голова раскалывалась от боли и унижения. Презрение к себе нарастало с каждой секундой. Как он смеет так со мной обращаться?
Он ворвался в мою комнату и просто кинул меня на кровать. Не поставил, не положил, а именно кинул, как ненужную вещь. Пружины жалобно скрипнули, приняв на себя мой вес. Боли я почти не почувствовала – она потерялась в водовороте гнева.
Он стоял в дверях, возвышаясь надо мной, как над поверженным врагом. Лицо всё ещё искажала гримаса злости, но в глазах уже проскальзывало что-то похожее на… сожаление?
– К ужину, – его голос был всё ещё низким и хриплым, – ты должна подумать над своим поведением. И объяснить мне, что это вообще было. Мы спокойно поговорим.
Спокойно? После всего этого? Он издевается?
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Замок с щелчком защёлкнулся, запирая меня в этом золотом склепе.
Комната поплыла перед глазами от ненависти. Ярость, копившаяся внутри, вырвалась наружу, сметая всё на своем пути. Я вскочила с кровати и с диким криком схватила первую попавшуюся под руку вещь – хрустальную вазу с цветами, – и швырнула её в стену. Брызги воды, лепестки роз, осколки стекла – всё разлетелось во все стороны.
Я не останавливалась. С туалетного столика полетела косметика, флаконы духов, зеркальце, которое разбилось вдребезги. Я хватала всё подряд и бросала, ломала, крушила. В ход пошли подушки с кровати, картины со стен, книги с полок.
Крик не стихал, сливаясь с грохотом разбивающихся предметов. Я ревела, выла, плевалась словами ненависти. Комната превращалась в хаос, в отражение той бури, что бушевала в моей душе.
Я сорвала балдахин с кровати, сбросила на пол шелковые покрывала, растоптала пушистый ковёр. Больше никакого комфорта, никакой клетки. Только разрушение.
Зеркало. Я подбежала к туалетному столику и схватила осколок зеркала. Нет, не для того, чтобы порезать себя. Чтобы увидеть. Увидеть ту, прежнюю, наивную Еву, которая верила в сказки. И разбить её. Уничтожить.
Я подняла осколок и со всей силы ударила им по остаткам зеркала. Звон стекла, кровь на руках, отражение обезумевшего лица. Это была не я. Это был зверь. И я не собиралась останавливаться.
Пусть он увидит, что натворил. Пусть он поймёт, какую цену придётся заплатить за его ложь и за его тиранию. Пусть он знает, что я не сломаюсь. Я буду бороться. Я буду мстить.
