Текст книги "Глубокие воды (СИ)"
Автор книги: Фиона Марухнич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)
Глава 4. Ева
Я проснулась измученная, будто меня били всю ночь, или я разгружала десятитонку в «Пятёрочке». В голове проскользнула саркастическая мысль.
«Если я буду так дальше жить, то разгружать товары в «Пятёрочке» станет для меня реальностью».
Кое-как встала с кровати, стараясь не думать ни о чём. Проснулась раньше обычного и пошла в душ. Когда я вымылась дочиста, то почувствовала облегчение.
Подойдя к зеркалу, я увидела просто серую мышь, то есть, меня. Светлые, длинные волосы облепляли измученное лицо, серые глаза… В голове вспылили воспоминания того, как дядя Адам называл меня "мышкой".
– Мышка… да, блять, я мышка… чёртова серая мышь, ненавижу тебя… ненавижу, Адам! – прошептала я самой себе и с яростью посмотрела на себя в зеркало.
Мои серые глаза вспыхнули, и я увидела там настоящий холод. От самой себя у меня побежали мурашки по коже. Прекрасно, ненависть, это было то, что нужно, то, что питало меня, давало мне силы. Ненависть к Лёше, к его папаше-депутату, ко всем этим самодовольным ублюдкам, уверенным в своей власти и безнаказанности. Ненависть к отцу, за его слабость и пьянство. Ненависть даже к матери, за её вечное смирение и отсутствие сил, чтобы что-то изменить. И да, ненависть к Адаму, за его фальшивое участие, за его лицемерные слова поддержки, за то, как он вычеркнул меня из собственной жизни, будто меня там и не было.
Я вытерла запотевшее зеркало и снова взглянула на своё отражение. Больше никакой серой мышки. Сегодня родится кто-то новый. Кто-то, кто не позволит себя топтать. Кто-то, кто даст сдачи. Кто-то, кто будет бороться.
Я с грохотом пронеслась по квартире, замечая на себе удивлённые взгляды родителей. Да плевать, плевать мне на всё! С силой хлопнула дверью своей комнаты и стала рыться в вещах. Мне нужен был наряд, который бы говорил сам за себя. Что-то вызывающее, дерзкое, чтобы соответствовать образу, который мне так щедро навесили. "Шлюха"… Сука, они все увидят, как эта "шлюха" наступит на их глотки.
На дне шкафа я обнаружила старую кожаную куртку, которую выпросила у матери лет пять назад. Она была мне велика, но сейчас сидела идеально. Под куртку я нашла короткое, обтягивающее платье, которое никогда не надевала – слишком вульгарное, слишком откровенное. Сегодня – самое то. Дополнила образ грубыми ботинками на толстой подошве и ярким макияжем. Подвела глаза чёрным карандашом, густо накрасила губы алой помадой. В зеркале на меня смотрела незнакомка – дерзкая, самоуверенная, готовая к бою.
В таком виде я направилась на кухню. Отец уже сидел там, похмельный и злой, как обычно. Его красные глаза с подозрением изучали меня, когда я вошла. Мать стояла у плиты, бледная и встревоженная.
Реакция последовала незамедлительно.
– Ты куда это вырядилась? – прорычал отец, с трудом фокусируя на мне взгляд. – Ты что, совсем с ума сошла?
Мать всплеснула руками.
– Евочка, зачем ты так? Ты же у меня хорошая девочка, умница. Что ты творишь?
Я злорадно усмехнулась. Именно этого я и добивалась. Пусть смотрят, пусть судят.
Отец, кажется, окончательно проснулся. Его лицо покраснело, он вскочил со стула, готовый сорваться в очередной приступ ярости.
– Я тебе сейчас покажу, куда ты вырядилась! Я тебя…
Но потом он осекся, словно внезапно потерял интерес. В его глазах появилось какое-то странное выражение – смесь разочарования и… подтверждения. Он махнул рукой.
– А, ну да… Теперь понятно… Слухи, значит, не врали.
Усмешка стала ещё шире. Пусть верит. Пускай. Да – шлюха. Буду для них не просто шлюхой, а самим дьяволом.
Я открыла холодильник, достала оттуда кусок сыра и колбасы и принялась с аппетитом жевать, глядя прямо отцу в глаза.
– Вы же поверили слухам, – проговорила я, не отрываясь от еды. – Так чего теперь удивляетесь? Нужно соответствовать образу.
Отец нахмурился, его брови сошлись на переносице.
– Если так и есть, – процедил он сквозь зубы, – ты будешь наказана. И всё лето просидишь дома.
Я с ледяным спокойствием посмотрела на него.
– Пожалуйста, – проговорила я, отчётливо выговаривая каждое слово. – Как вы можете наказать меня ещё больше, чем жизнь с вами?
– Видишь, кого мы воспитали? Видишь? – отец повернулся к матери, причитая.
«Конечно, воспитали вы демона, и не просто воспитали, вы все меня бросили, это результат вашего полного пофигизма!» – подумала я, пережевывая колбасу с сыром, демонстративно причмокивая.
– Она просто подросток, Коля, шестнадцать лет, вспомни какими мы были! Это пройдёт, – сказала мама.
«А как же? Конечно, пройдёт, когда я вырвусь из этой клоаки на свободу, тогда, может быть, пройдёт.» – с досадой подумала я.
Дожевав колбасу, я с нетерпением ожидала их в коридоре, ждала, когда они оденутся, когда соберутся, когда отец соберёт своё хмельное лицо до кучи.
Нервно теребила телефон в руках и перекладывала рюкзак с одного плеча на другое. Как же они меня бесят! Все до одного. И чем дольше тянется это утро, тем сильнее горит внутри меня этот огонь ненависти. И он обязательно вырвется наружу. Испепелит их всех, к чертям собачьим. Я не буду больше серой мышью. Я стану ураганом.
Вышли они, наконец, одевшись, и я встретила их кривой усмешкой.
– Давай, двигай булками, и к машине, бегом!
Я вспыхнула от такого пренебрежительного тона, но не стала спорить, а молча пролетела с пятого этажа нашей старой панельки на первый. Совершенно не дожидаясь их.
Когда я выскочила на улицу, остановилась, вдыхая свежий майский воздух. На улице пели птицы, природа цвела, оживала, резко контрастируя с холодом, и пылающей злобой у меня внутри.
Когда родители спустились, я подошла к нашей старенькой "Ладе".
Отец открыл дверь и буркнул:
– Особое приглашение нужно?
Я ничего не ответила и пролезла внутрь. Захотелось кричать, орать, даже ударить его, но я сдержала гнев. Не буду я показывать свою слабость.
Наконец, они оба умостились в машину.
Мама, вся какая-то съёжившаяся, робко посмотрела на меня и попыталась улыбнуться.
– Евочка, ну чего ты такая хмурая? Посмотри, какая погода хорошая! Наверняка, у тебя сегодня будет отличный день!
Я лишь отвернулась к окну, не желая демонстрировать притворную радость. Какая хорошая погода, о чём она говорит? Моя жизнь катится в тартарары, а она про погоду. Хотелось заорать ей в лицо, чтобы она проснулась, сняла свои розовые очки и увидела реальность. Но я промолчала. Молчание – моя новая броня.
Отец завёл машину, и мы тронулись с места. Душный салон "Лады" наполнился привычным запахом старого бензина и дешёвого табака. В голове пульсировало одно: как же я ненавижу это место, эту машину, этих людей. Казалось, будто меня заживо похоронили в этой убогой жизни.
Мама, всю дорогу до школы, пыталась завести разговор. Сначала о погоде, потом, как бы невзначай, о школе. О том, какие предметы я собираюсь сдавать на выпускных экзаменах, куда хочу поступать. Я чувствовала её тревогу, её отчаянное желание вернуть всё на круги своя, к той Евочке, которая была «умницей и хорошей девочкой».
Но мне было плевать. Плевать на экзамены, на будущее, на её надежды. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо серые дома, на редкие деревья, ещё не успевшие одеться в зелень. В ушах стоял звон, в голове – пустота. Мне хотелось только одного – чтобы они замолчали, чтобы оставили меня в покое.
– Может, на юриста? – робко предложила мама, словно боялась спугнуть меня резким словом. – У тебя всегда хорошо получалось убеждать людей. И потом, это такая престижная профессия…
Я не ответила. Просто отвернулась дальше к окну, демонстрируя полное отсутствие интереса к разговору. Юрист. Престижная профессия. Как же это всё неважно, как всё это далеко от того, что сейчас клокочет у меня внутри.
Отец, молчавший до этого, вдруг хмыкнул:
– Юрист? Да с её-то репутацией её дальше подворотни никто не пустит!
Мама укоризненно посмотрела на него:
– Коля, ну зачем ты так? Не говори глупости.
Я едва заметно усмехнулась. Спасибо, папаша, что напомнил мне, кто я теперь в глазах окружающих. Шлюха. Идеальный кандидат в юристы.
Тишину нарушил резкий визг тормозов. Я даже не успела испугаться, не успела ничего понять. Только заметила краем глаза, как навстречу нам летит огромная, блестящая машина.
Мир перевернулся. Время замедлилось. Я увидела, как смялся капот нашей "Лады", как лобовое стекло покрылось паутиной трещин. Как в нос ударил тошнотворный, металлический запах крови.
Перед глазами возникло какое-то месиво из металла, осколков стекла и… красного. Много красного. Брызги крови полетели на мою куртку, на лицо, забились в волосы. Я смотрела в оцепенении, как алая жидкость, словно краска, заливает всё вокруг.
А потом был удар. Сильный, оглушительный удар, который пронзил всё моё тело. Я почувствовала, как меня швырнуло вперёд, как ремень безопасности врезался в грудь. В глазах потемнело, в голове зазвенело. Последнее, что я увидела, перед тем, как потерять сознание, – это лица родителей. Искажённые ужасом, залитые кровью. Передние сиденья превратились в груду искорёженного металла. И алые брызги, повсюду алые брызги.
Глава 5. Ева
В нос ударил резкий запах медикаментов, едкой хлорки, всего того, что, казалось, пропитало воздух. Даже сквозь вату в голове, сквозь пелену неясности, этот запах пробивался, раздражая и вызывая тошноту. Веки были словно свинцовые, не слушались меня. Я лежала, не открывая глаз, и слушала. Слушала, как пищат какие-то датчики, мерно, монотонно, как тикают часы, отсчитывая секунды моей… чего? Жизни? Муки?
В голове проносились обрывки недавних событий. День рождения, пьяный угар отца, унизительное поздравление дяди, ссора с родителями, их вечное недовольство, их обвинения. Унизительная поездка в школу, чтобы… чтобы что? Чтобы подтвердить или опровергнуть грязные слухи о том, что я шлюха?
Мы не доехали до школы.
А потом… потом удар. Оглушительный, всепоглощающий. И кровь. Много крови.
Резко распахнула глаза. Сухой воздух обжёг слизистую. Передо мной склонились лица. Размытые, неясные, как будто смотрела сквозь толстое стекло. Врачи? Медсестры? Какие-то ещё люди в белых халатах… Они что-то спрашивали. Видела, как двигаются их губы, как хмурятся брови. Видела беспокойство в их глазах. А я… я ничего не понимала. В ушах стоял гул, словно внутри меня работала какая-то адская машина. Звуки доходили как сквозь толщу воды.
С трудом подняла руку. Холодные, липкие датчики приклеились к коже.
Мелькнула мысль:
«Что это? Зачем они здесь?».
Повернула голову. Палата. Белые стены, тусклый свет, капельница, свисающая с металлической стойки. В окно еле пробивались солнечные лучи, размытые и слабые.
Врачи продолжали щёлкать перед моим лицом какими-то инструментами. Имитация проверки зрения? Да плевать! Пусть щёлкают, пусть светят, пусть тычут. Всё внимание было сосредоточено на одном – понять, что произошло.
Неужели… авария?
И тут, как вспышка, в памяти возникла картина. Месиво из металла, искорёженная "Лада", лица родителей… залитые кровью. Волна ужаса окатила меня с головой. Мама… папа… Где они? Живы ли?
Попыталась что-то сказать, спросить. Но изо рта вырвался лишь хрип. Горло пересохло, язык не слушался. Лица врачей стали ещё более обеспокоенными. Они зашептали что-то друг другу, жестикулируя и поглядывая на меня.
Я снова перевела взгляд на свою руку. Датчики, трубки, капельница… Я – словно сломанная кукла, подключённая к аппаратам, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь. Но что насчёт моих родителей? Что насчёт того, кто виноват в этой аварии? И почему этот запах хлорки, этот больничный холод, проникают мне под кожу, парализуя волю?
Я должна узнать. Я должна вспомнить. Я должна выжить.
Я закрыла глаза, чувствуя, как пульс пульсирует в висках, как дыхание постепенно приходит в норму. Сейчас все мои недавние проблемы, ссоры и обиды казались такими мелкими, такими ничтожными перед лицом того, что со мной случилось. Открыв глаза, я сфокусировала взгляд на лицах врачей, и наконец… смысл их слов начал доходить до меня.
– Как вы себя чувствуете? – спросил один из них, наклоняясь ближе.
Я попыталась ответить, и из моего горла вырвался лишь хрип. Я прокашлялась, с трудом прочищая горло.
– Вроде бы… нормально, – проговорила я, чувствуя, как саднит в груди. – Только… такое чувство, что я… сломана.
Врач слегка наклонил голову, его взгляд смягчился.
– Вам повезло, – сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее сочувствие. – Вы отделались относительно легко. Сотрясение мозга, несколько ушибов… Но, по большому счёту, вы практически не пострадали.
Его слова казались нереальными. "Легко"? "Не пострадали"? А как же остальное?
Я смотрела на него, пытаясь собраться с мыслями. Но в голове была лишь каша, обрывки воспоминаний.
– А мои… родители? – выдохнула я, с трудом выговаривая слова. – Как они?
Врач замер. Его взгляд метнулся в сторону, словно он искал, куда спрятаться. Он откашлялся, избегая смотреть мне в глаза.
– Они… – он запнулся, подбирая слова. – Они были в реанимации…
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– И… – подтолкнула я его, замирая от ужаса.
Он снова отвёл взгляд. В палате повисла тягостная тишина.
– Их не удалось спасти, – проговорил он тихо, едва слышно. – Они… они умерли сегодня утром.
На мгновение меня парализовало. Я не могла пошевелиться, не могла дышать. Слова врача не хотели складываться в единое целое, отказывались обретать смысл.
Я с трудом прочистила горло.
– Это… это какая-то очень не весёлая шутка, – проговорила я дрожащим голосом. – Так шутить нельзя.
Глаза наполнились слезами, предательски размывая все образы вокруг.
Врач покачал головой, и его лицо стало ещё более скорбным.
– Боюсь, это не шутка, – сказал он. – Мы бы никогда не стали шутить подобным образом.
Мир рухнул. Раскололся на тысячи осколков, и каждый из них вонзился в моё сердце. «Умерли». Это слово звучало как приговор, как погребальный колокол, от которого некуда бежать. Мама… Папа… Нет, этого не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка, злая шутка.
Я попыталась сесть, сорвать эти проклятые датчики, доказать им, что они лгут. Но тело не слушалось, пронзила острая боль в висках, комната закружилась.
– Нет! Нет! Это неправда! – пыталась закричать я, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.
Я дёрнулась, пытаясь высвободиться от капельницы, от этих трубок, что привязывали меня к кровати. Сорвать их, вырвать с корнем! Может, тогда этот кошмар закончится?
– Вы лжёте! Вы все лжёте! – теперь это был уже не просто крик, а истошный вой, полный моей боли и отчаяния.
Я плевалась проклятиями, словами, которые никогда бы не сорвались с моих губ в нормальной жизни. Но сейчас я была ненормальной. Обезумевшей от горя.
Всё вокруг плыло, звуки доносились словно из другого мира. Я видела их лица, испуганные и обеспокоенные. Слышала обрывки фраз.
«Срочно успокоительное…»
«…вколоть снотворное…»
Пелена. Вязкая, липкая пелена окутывала разум. Я больше ничего не соображала. Только боль. Невыносимая, всепоглощающая. Мне хотелось причинить кому-то вред. Им? Себе? Неважно. Главное – прекратить эту муку.
Я впилась ногтями в свою кожу на руках. Рвала её, царапала до крови. Хотелось почувствовать физическую боль, заглушить душевную. Но тщетно. Эта боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри.
Острая игла. Укол. Всё померкло. Я чувствовала, как сознание ускользает, как тьма подступает со всех сторон. Но даже в этой тьме, в самом её центре, пульсировала одна мысль: «Они мертвы. Мама и папа мертвы».
Дальше – лишь пустота. Тишина. Небытие. Измученное тело обмякло на больничной койке, разум погрузился в глубокий, искусственный сон. Но даже во сне, наверное, я продолжала кричать. Кричать от боли, от потери, от ужаса.
============ • ✠ • ============
Я медленно открыла глаза. Мысли путались, в пелене от странного, болезненного сна я не могла понять, где я. Дома? Но когда я распахнула глаза шире, сразу стало ясно: это не мой дом. Больница. Белые стены, резкий запах лекарств, писк приборов…
В голову ворвались обрывки воспоминаний: авария, родители погибли сегодня утром, а я… осталась жива. Сердце сжалось от невыносимой боли. Я всхлипнула, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам, обжигая кожу.
– Тише, тише, – услышала я тихий голос врача, который будто из ниоткуда появился рядом. Он наклонился ко мне, его лицо выражало сочувствие, но в глазах читалась усталость.
«Наверное, привык видеть такое», – промелькнула циничная мысль.
– Мне очень жаль, Ева, – произнёс он мягко, но слова его звучали как приговор. – Я понимаю, что сейчас тебе очень тяжело. Поверьте, мы сделали всё возможное…
«Всё возможное? А их это вернуло?»
Хотелось закричать, обрушить на него весь свой гнев, но я лишь молча смотрела на него затуманенным взглядом.
– Вы не виноваты, Ева. Это был несчастный случай, – продолжил он, словно читал мои мысли. – Никто не мог этого предвидеть.
Виновата ли я? А кто тогда? Отец, пьяный за рулём? Дядя, из-за которого отец запил? Или может, я сама?
Собрав остатки сил, я вытерла слёзы тыльной стороной ладони.
– Сколько я проспала? – прохрипела я, чувствуя, как саднит в горле.
– До вечера. Сейчас около восьми часов, – ответил врач, его взгляд был полон сочувствия.
– Ясно, – прошептала я, и просто погрузилась в свои чувства, не ощущая ничего вокруг. Комната словно расплылась, звуки стали приглушёнными. Я проваливалась в глубокую яму отчаяния и боли, от которой не было выхода.
– Я понимаю, что вам сейчас очень тяжело, – продолжал врач, – Но нам нужно решать, что делать дальше.
– В каком смысле? – резко спросила я, вырываясь из оцепенения.
– Мы связались со всеми вашими родственниками, пытаясь найти того, кто захочет взять над вами опеку.
Он замолчал, ожидая моей реакции. Но что тут скажешь? Я и так знала, чем всё закончится.
– И? – подтолкнула я его, предчувствуя худшее.
Врач опустил глаза.
– Все они отказались.
Уголки моих губ приподнялись в кривой усмешке.
– Конечно. Что и следовало ожидать…
Они всегда были такими. Только когда нам было хорошо, они были рядом, а стоило отцу потерять всё, как все исчезли.
– Но… – врач снова поднял взгляд, – Я позвонил вашему дяде, Адаму, и сообщил о трагедии…
Ненависть вспыхнула во мне мгновенно, прожигая всё вокруг. Дядя Адам. Ненавистный, отвратительный. Как я вообще могла его так любить? Предатель. Бросил нас… меня. А теперь он вдруг решил объявиться? Как пропал, так пусть там и сидит. Он мне больше не нужен.
Вдруг, меня осенило. А ведь это он во всем виноват! Именно он бросил нас! Возможно, этого всего и не случилось бы, если бы он простил отца за тот проигрыш. Отец бы не стал так пить, не продал бы особняк и всё, что у нас было. А сейчас… я вынуждена не только лишиться родителей, нормального детства, но и вообще какого-то будущего…
– И что? – резко спросила я, прожигая врача взглядом.
– Что? – он вздрогнул от моей резкости.
– Я сразу заявляю, я не буду жить с дядей. Не буду под его опекой. И если меня надо отправить в детдом, я готова. Только не с дядей. Точка.
Врач покачал головой.
– Ева, поймите, он ваш единственный родственник, кто согласился приехать, кто действительно волнуется…
Я фыркнула. Волнуется он, как же! Мразь.
– Нет. Я не буду под его опекой.
Врач, казалось, не слышал меня.
– Он скоро приедет, и вам нужно поговорить наедине.
Я прожгла его ненавистным взглядом. Что он себе позволяет?
Врач тяжело вздохнул.
– К вам гости. Ваша подруга – Катерина, кажется. Она узнала о трагедии и очень хочет зайти.
Катька… единственная, кто осталась со мной, несмотря ни на что. Единственный лучик света в этой кромешной тьме.
– Пожалуйста, – прошептала я, чувствуя, как снова подступают слёзы. – Пусть зайдёт. Я… я очень хочу её увидеть.
Глава 6. Адам
Дым дорогой сигары медленно поднимался к потолку моего кабинета, закручиваясь в причудливые кольца. Это, пожалуй, единственное, что сейчас хоть как-то помогало мне отвлечься от вороха мыслей, терзающих сознание. Вчера Еве, моей племяннице, исполнилось шестнадцать. Шестнадцать лет… Кажется, совсем недавно она была маленькой девчушкой, обожавшей лазить ко мне на колени и рассказывать свои детские секреты. А я… я даже не соизволил приехать.
Чувствую ли я себя подонком? Наверное, да. Но, чёрт возьми, у меня просто не было другого выхода. Мой брат, этот беспечный идиот, загнал нас всех в такую глубокую яму, что я до сих пор не вижу из неё выхода. Он проиграл деньги. Чужие, огромные деньги. И те, кому они принадлежали, не привыкли прощать долги. Они дали мне выбор: смерть ему и, возможно, всей его семье, или… или я становлюсь их марионеткой.
Десять лет. Десять лет мои ночные клубы и казино будут не просто местом развлечений, а перевалочным пунктом для их грязных делишек. Десять лет я буду покрывать их, улаживать проблемы, брать всю вину на себя, если что-то пойдет не так. А брата… брата я больше не увижу. Таковы были условия. На Еву и её мать, по крайней мере, не было никаких чётких ограничений. Но я не мог рисковать. Я просто не мог допустить, чтобы они пострадали из-за долгов моего брата. Поэтому я обрубил все концы. Официально.
Конечно, я тайно слежу за ними. Знаю, что брат пропивает всё, что у него есть. Знаю, что он продал особняк, и теперь Ева живёт совсем не так, как раньше. Но лучше такая жизнь, чем никакой. Лучше бедность, чем пуля в голове.
Телефонный звонок вырвал меня из этих мрачных раздумий. Незнакомый номер. Я вздохнул и принял вызов.
– Да… понял, сколько нужно перевести?
Короткий ответ, и я сбросил звонок. Кривая усмешка тронула мои губы. Я уже много лет покрываю долги брата. Он даже не подозревает об этом, вечно пьяный и беспечный. Но тайные переводы денег на их содержание – это единственная возможность помочь им, не привлекая к ним внимание тех, кто жаждет расправы. Это мой способ защитить их, даже если они об этом никогда не узнают. Это моя плата за ту сделку с дьяволом, которую я заключил, чтобы спасти их жизни.
Дверь резко распахнулась, и в мой кабинет вошла Кристина, одна из танцовщиц. Её вызывающие наряды обычно оставались за пределами моего личного пространства, но сейчас она стояла передо мной в коротком, блестящем платье, которое едва прикрывало бёдра. Я не спорю, фигура у неё была отменная, но сейчас мне было не до секса.
Она подошла ко мне совсем близко, на высоких шпильках, покачивая бёдрами, и я тут же ощутил удушающий запах её духов – сладкий, приторный, он казался слишком осязаемым, заполняя собой всё пространство моего кабинета, где обычно всё было пропитано лишь моим присутствием, запахом дорогой кожи мебели, сигары и терпкого коньяка. Это вызвало во мне внезапное раздражение, будто кто-то нагло вторгся в мой личный кокон. Мне захотелось немедленно проветрить комнату, вытеснить этот навязчивый аромат.
Кристина наклонилась, и её крашеные в блонд волосы коснулись моего уха. Она шепнула, обжигая кожу горячим дыханием:
– Поедем сегодня к тебе? Или ты тут надолго застрял?
Я не ответил. Просто отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел в глаза. В этих васильковых глазах, на дне которых плескалась глубина, я видел лишь отражение собственной похоти. Ничего больше.
– У меня нет настроения… – сухо отрезал я.
Её лицо исказилось в недоумении, но она не отступила. Эта девица привыкла получать то, что хочет. Кристина зарылась пальцами в мои волосы, ощутимо сдавливая кожу головы, и потянула меня ближе к себе, впиваясь в губы требовательным, настойчивым поцелуем.
Я ощутил, как её язык нагло проникает мне между зубами, как жадно она пытается приласкать мой язык. Вкус алкоголя, смешанный со сладкой помадой, вызывал во мне смешанные чувства. С одной стороны, хотелось схватить её за задницу, нагнуть прямо на этом массивном столе из красного дерева и утолить свою животную потребность в тепле женского тела. Но с другой стороны, что-то внутри противилось этому. Сейчас я отчаянно нуждался в одиночестве, в тишине своих мыслей, в возможности переварить груз, который давил на меня.
А она продолжала ласкать меня, её рука скользнула вниз, к моей ширинке, умело и настойчиво пытаясь расстегнуть брюки. Да, я почувствовал возбуждение, как и всегда. Мне всего тридцать лет, я молод, здоров, и моё тело требует женского общества. Но сейчас… сейчас я не хотел этого. Это было что-то большее, чем просто отсутствие желания. Это было какое-то отторжение, на каком-то духовном уровне. Чушь конечно, но это было так.
Я резко оттолкнул её от себя, холодно произнеся:
– Не сейчас! Не сегодня.
Кристина отшатнулась, хлопая накрашенными ресницами, как глупая кукла.
– Почему? – обиженно пролепетала она.
Я смотрел на неё, на её идеально выбеленные зубы, на пухлые, накрашенные губы, на эти длинные, нарощенные ресницы, и не мог понять, почему она вызывает во мне лишь похоть, и ничего больше. Мне нравились блондинки, это правда. Но эта её искусственная красота… Она была как дорогая подделка, красивая снаружи, но пустая внутри. Она знала, что мне нравятся блондинки, и покрасилась, только чтобы понравиться.
Раньше, лет пять назад, меня бы это даже не волновало. Пустая или нет – мне было плевать. Я просто брал своё, трахал их так, как сам того хотел. Животная страсть, и многих это устраивало, пока они не начинали капать на мозги о свадьбе, детях, и "жить дружно и счастливо".
Тогда я просто находил другую. Но с каждой было одно и то же. Долго и счастливо, свадьба и желание почаще залезать в мой кошелёк, уже в качестве законной жены. Но почему-то в последнее время мне стало мало этого. Захотелось чего-то настоящего… Секс – это хорошо, но захотелось ощутить что-то большее, нежели недолговременная симпатия и похоть.
– Выходи, сегодня я не трахну тебя, иди работай…
Я увидел, как она надула губы, но тут же на её лице появилась слабая, лёгкая улыбка. Боже! Она готова так унижаться, ради того, чтобы остаться со мной? А если я привяжу её к батарее и буду трахать всю ночь, жестоко, больно, причиняя ей реальную физическую боль, она будет так же улыбаться? Пустая. Как и моя душа.
И от этой мысли стало до тошноты мерзко. Мерзко от себя, от неё, от всего этого лицемерного мира, где все продаётся и покупается. Где любовь – это лишь красивая обёртка для банального расчёта. Где честь и достоинство – лишь пустые слова, прикрывающие грязные делишки.
Кристина медленно кивнула, опустив взгляд.
– Когда будешь готов, позови, – тихо прошептала она, словно боясь нарушить хрупкую тишину кабинета.
Я взглянул на неё и холодно отрезал:
– Иди… дверь не закрывай, я скоро ухожу…
Она лишь кивнула и с безмолвной покорностью исчезла за дверью. В ту же секунду в кабинет ворвались звуки клубной вечеринки. Глухие удары басов, вибрация, заставляющая дрожать стены, мелькание разноцветных светодиодов, пробивающихся сквозь щель в двери, запах дыма, дорогого алкоголя и пота. Всё это давило на меня, душило.
Я окинул взглядом свой кабинет. Роскошная мебель, произведения искусства, дорогие напитки. Всё это было лишь декорациями к моей жалкой жизни. Всё это было частью моего бизнеса, частью той сделки с дьяволом, которую я заключил, чтобы спасти свою семью, или хотя бы то, что от неё оставалось. И ничего больше.
Я накинул на себя пиджак, машинально проверил карманы. Телефон, ключи от машины, портмоне. Всё на месте.
Я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. В тот же миг я оказался в центре безумного вихря. Толпа людей, танцующих в экстазе под оглушительную музыку, море выпивки, блеск бриллиантов и голые тела. Ко мне тут же начали липнуть какие-то девицы, причмокивая и заглядывая в глаза:
– Какой красивый, серьёзный мужчина…
Я лишь холодно посмотрел на них и отчеканил:
– Руки…
Девушки попытались что-то сказать, но я их уже не слышал. Мне было плевать. Я просто хотел вырваться из этого ада, побыть в тишине.
Когда я оказался снаружи, вечерело. Взглянул на часы, около семи часов вечера. Московский майский воздух ударил в нос, пропитанный шумом и запахами центра столицы. Вдохнул полной грудью. Казалось, даже воздух здесь был пропитан деньгами и пороком.
Подумал о том, что из десяти лет работы на криминальных авторитетов осталось всего семь. Семь лет рабства, семь лет унижений, семь лет жизни в страхе. Почувствовал, как циничная усмешка исказила мои губы. Семь лет… Целая вечность. И что будет потом? Смогу ли я смыть с себя всю эту грязь? Или она навсегда останется на моей коже, отравляя мою душу?
