Текст книги "Глубокие воды (СИ)"
Автор книги: Фиона Марухнич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)
Глубокие воды
Фиона Марухнич
Пролог
Вдохновлено песней «I Just Want You» (Ozzy Osbourne)
"There are no impossible dreams
Не бывает невыполнимых грёз,
There are no invisible seams,
Не бывает невидимых швов.
Each night when day is through,
Каждую ночь, когда заканчивается день,
I don't ask much,
Я не прошу многого...
I just want you,
Я просто хочу тебя,
I just want you,
Я просто хочу тебя..."
============ • ✠ • ============
Белые стены давили, а запах хлорки лип к горлу, вызывая тошноту. Я ненавижу больницы. Каждая секунда здесь – пытка, особенно когда ждёшь, пока мир вокруг тебя рухнет.
В руках скомканное направление на анализы, словно приговор, от которого не убежать. Кровь, моча, цифры, которые ничего не значат для меня, я в этом ничерта не понимаю… кроме одного: всё может пойти не так.
Ноги дрожат, как у загнанного зверя. Дыхание сбивается. Я пытаюсь взять себя в руки, но внутри всё горит. Что, если все мои игры зашли слишком далеко? Что, если я потеряла всё, даже саму себя?В коридоре мелькают чужие лица: врачи, пациенты, родственники. Они все чего-то боятся, чего-то ждут. Но их страхи – ничто по сравнению с тем, что творится внутри меня. Я чувствую, как бездна раскрывается прямо подо мной.И вот, я поворачиваю голову и вижу – его. Он здесь. Он рядом. Стоит, как всегда, отстранённый и непроницаемый. Красивый, чёрт его, и я снова хочу его.
Я знаю, что его холодность – лишь маска, а под ней скрывается настоящая буря. Такая же, как и во мне. Мы – два урагана, готовые обрушиться друг на друга.
Он подходит, и каждый его шаг отзывается ударом в моём сердце. Наклоняется на корточки и берёт мою руку, и по моему телу пробегает электрический разряд.
Его прикосновение – это ожог, это наркотик, от которого я не могу отказаться. Я помню, как его руки сжимали меня до боли, как его губы терзали мою кожу. Я помню, как стонала под ним, как его член просто разрывал меня на части. И я отвечала ему тем же – безумием на безумие.
Он обхватывает своей ладонью мою ладонь и я ощущаю, насколько горяча его кожа, мне хочется прикоснуться к ней губами, вдохнуть его аромат. Но я сдерживаюсь. Сейчас это не важно, важно то, что я чувствую, как пропасть между нами исчезает.
Остаётся только этот голод. Голод, который мы не можем утолить. Он смотрит на меня, и в его глазах – отражение моей собственной одержимости. Я знаю, что мы оба потеряли контроль. Мы горим в одном пламени, и нам это нравится.– Всё будет хорошо, – шепчет он сконяясь к моей ладони и опаляя своим дыханием мою чувствительную кожу, но я знаю, что это ложь.
Мы оба знаем, что ничего хорошего нас не ждёт. Мы обречены. Но это не имеет значения. Мы уже слишком глубоко...
Глава 1. Ева. Два года назад
Эта история – не услада для слуха, не сказка о счастье. Это моя повесть, девушки, чья жизнь, словно бурный поток, несла меня сквозь череду событий, уготованных судьбой. Начнём же с истоков. Я, Ева Исаева, обычная школьница, растворяющаяся в толпе. «Среднестатистическая» – вот слово, идеально описывающее меня. Но тот мрак, что окутал мою жизнь, начался в день моего шестнадцатилетия.
Хотя о чём это я, он начался куда раньше, но в мой день рождения произошёл переломный момент, который разделил всю мою жизнь на "до" и "после".
Я жила с родителями в тесной двушке московского района Царицыно. Но так было не всегда. Когда-то я жила в достатке, в собственном доме, и сейчас, свою нынешнюю жизнь я ненавидела всей душой.
Всё переменилось в тот злополучный день, когда отец проиграл в казино деньги, в тот день что-то произошло между моим дядей Адамом и отцом.
Майское солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, заливая класс тёплым светом. За окном, сквозь пыльное стекло, виднелся привычный московский пейзаж: серые многоэтажки, унылые детские площадки и редкие островки зелени. Весна запоздала в этом году, будто боялась прогнать зимнюю тоску. Я невидящим взглядом скользила по этой картине, чувствуя, как слова учителя математики проносятся мимо меня, не оставляя следа. В голове снова возникли картины той ссоры, той роковой ссоры.
В тот день я, как обычно, возвращалась из школы, и услышала громкие голоса за дверью гостиной. Это были отец и Адам. Заинтригованная, я прильнула к двери, пытаясь разобрать слова.
– Ты идиот! Ты понимаешь, во что ты вляпался?! – кричал Адам. Голос его был полон ярости, такой, какой я никогда не слышала. – Ты проиграл их деньги! Ты понятия не имеешь, кто стоит за этим!
– Адам, успокойся! Я всё улажу, – бормотал отец, голос его звучал жалко и испуганно. – Я отыграюсь, я верну всё до копейки!
– Отыграешься?! Ты хоть понимаешь, что ты не просто деньги проиграл?! Ты поставил на кон жизнь своей семьи! Мою жизнь, в конце концов! Ты втянул нас в такую дерьмовую ситуацию, из которой выбраться почти невозможно!
– Не драматизируй! Я знаю, что делаю.
– Знаешь?! Да ты думаешь только о себе! Тебе плевать на семью, плевать на Еву! Ты хоть на секунду подумал, что с ней может случиться?! – в голосе Адама звучала неподдельная ярость и… боль? – Она же ребёнок, Коля! Как ты мог быть таким безответственным?!
– Заткнись! – рявкнул отец. – Я не просил тебя лезть не в своё дело!
– Не в своё дело?! Да я теперь по уши в этом дерьме из-за тебя! Слушай меня внимательно: если ты хочешь сохранить жизнь себе и своей семье, чтобы тебя и твою дочь не нашли с простреленными головами, исчезни! Не появляйся больше в моей жизни! Понял?!
Страх сковал меня. Я не понимала, о каких деньгах они говорят, но чувствовала, что это что-то ужасное.
Внезапно дверь гостиной распахнулась, и Адам стремительно вышел. Я не удержалась и опрокинулась вперёд, чуть не упав. Он подхватил меня, крепко держа за плечи.
– Адам, что случилось? – спросила я, чувствуя, как дрожит голос. Мой взгляд метнулся к отцу, он стоял в дверях, лицо искажено гневоми какой-то... безысходностью. Но потом мои глаза снова встретились с зелёными глазами дяди. В нихотражалась неподдельная, всепоглощающая ярость, но он старался скрыть её, особенно сейчас, глядя на меня.
– Куда ты? – спросила я, зная, что ответ будет не тем, что я хочу услышать.
Адам не ответил прямо. Он лишьстараясь взять себя в рукинежно коснулся губами моего лба, произнеся тихо:
– Ещё когда-нибудь увидимся, мышонок.
Он поставил меня на ноги, и я видела, как его силуэт исчезает за дверью особняка. Дверь закрылась, оставив меня в тишине и ощущении невосполнимой потери. Пустота в душе росла с каждой секундой.
С тех пор наша жизнь развернулась на 180 градусов. Адам отвернулся от нас, он больше не посещал нас, а раньше… он был моим самым лучшим дядей, я его любила… до безумия.
Я знала, что мой отец – Николай Александрович, был азартен до мозга костей, а дядя – Адам Гоффман, был владельцем сети элитных ночных клубов и казино, что позволяло отцу постоянно подпитывать своё пристрастие. Этот бизнес приносит Адаму огромные деньги, а мой отец ему помогал, до поры до времени.
Однажды моя мама намекнула мне, что бизнес дяди далёк от законности, но мне было всё ровно, пока я жила в роскоши и не сталкивалась с житейскими проблемами, такими как, купить лишнюю кофточку в бутике или поехать в отпуск в другую страну.
Не стоит удивляться разнице в их фамилиях, мать Адама была чистокровной немкой и после замужества не желала брать фамилию мужа – Исаева. Спустя десять лет после рождения сына она покинула Россию и уехала по репатриации в Германию, оставив моего дядю на попечение отца.
Мой дедушка, Александр Сергеевич, в одиночку воспитывал двух сыновей: старшего, моего отца, от первого брака, в котором моя бабушка умерла от рака, (и ведь самое обидное, что я её даже не узнала), и младшего – от второго брака с немкой.
Во мне снова разгорелся праведный гнев. Я сжала ручку до боли, чувствуя, как она впивается в мою кожу. Эта надменная женщина, Катерина Гоффман, мать Адама, никогда мне не нравилась. Однажды, погостив у неё в Германии, я по неосторожности разбила дорогую вазу, после чего "бабушка" наотрез отказалась видеть меня в своём доме.
Сердце защемило от воспоминаний. Кажется, что это было только вчера, а прошло уже шесть лет.
Мы гостили у неё всей семьёй. Мне тогда было всего десять лет, я была неуклюжим, нерасторопным ребёнком.
Я помню, как, засмотревшись на ярких бабочек за окном, неловко задела стоящую на столике фарфоровую вазу. Она с грохотом рухнула на пол, разлетевшись на мелкие осколки. Я замерла, испуганно глядя на этот хаос.
– Боже мой… – пролепетала я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы.
Катерина, услышав шум, ворвалась в комнату. Её лицо исказилось от гнева.
– Что ты натворила, криворукая?! Ты вечно всё ломаешь! Нельзя тебе ничего доверить! – кричала она, не давая мне и слова вставить.
Я съёжилась под её гневным взглядом, чувствуя себя ничтожной и виноватой. Мне хотелось провалиться сквозь землю.
Вдруг в комнату вошел Адам. Услышав крики матери, он поспешил узнать, что случилось. Увидев разбитую вазу и мои заплаканные глаза, он нахмурился.
– Мама, что здесь происходит? – спросил он, обращаясь к Катерине, но не сводя с меня взгляда.
– Эта бестолочь разбила мою любимую вазу! Вечно от неё одни проблемы!
Адам присел рядом со мной на корточки. Он был таким красивым, совсем не похожим на свою мать.
У Катерины были огненно-рыжие волосы, а у него – тёмно-русые, слегка волнистые, красиво лежащие на лбу. Всегда казалось странным, почему он такой тёмный, ведь все в нашей семье, включая дедушку, были светлые, но я вечно забывала об этом спросить, будто это было действительно не важным.
Наши пальцы случайно соприкоснулись, когда мы одновременно потянулись к одному из осколков.
– Не стоит, я уберу, ты сейчас поранишься… – мягко проговорил он, глядя мне в глаза.
Я сглотнула и отрицательно покачала головой.
– Пусть сама убирает, она это натворила! – не унималась Катерина.
Она снова посмотрела на меня и прошипела:
– Мало того, что криворукая, так и страшная, как моль. Кто же тебя такую замуж возьмёт?
Я вспыхнула, готовая ответить на это оскорбление, но Адам меня опередил.
– Блондинки вне времени, мама, а Ева, когда вырастет, обещает стать настоящей красавицей. Не нужно так говорить!
Затем он повернулся ко мне, коснулся моей щеки и тепло улыбнулся.
– Ты красотка, не слушай её. А ваза – это мелочи…
Его слова согрели меня, сердце затрепетало. Я вдруг почувствовала себя защищённой и нужной. Тогда я была благодарна ему безмерно. Он казался мне настоящим героем, спасителем от злой колдуньи.
Адам… Мой некогда любимый дядя Адам… Почему всё так изменилось? Ведь сейчас, я ненавижу тебя, как никого в своей жизни…
Я вынырнула из воспоминаний, почувствовав лёгкое касание к плечу. Это была моя лучшая подруга, Катя.
– Ева, ты чего опять витаешь в облаках? Контрольная же на носу, а ты, как всегда, пропускаешь всё мимо ушей, – прошептала она, обеспокоенно глядя на меня.
Я виновато улыбнулась. Катя была права, я снова ушла в себя. Но разве она могла понять, какой шторм бушует в моей душе?
Глава 2. Ева
– О чём задумалась? – спросила Катя, моя школьная подруга, с лукавой улыбкой. – Ты же знаешь, какое у твоего папы настроение. Не расстраивайся, если он снова напьётся, мы всё равно оторвёмся после твоего семейного торжества!
Я слабо улыбнулась, надеясь, что в этот раз отец не потеряет человеческий облик. Но в глубине души я понимала, что Катя права. Прошедшие месяцы научили меня, что мечты хрупки и легко разбиваются о жестокую реальность. И всё же, в этот день мне отчаянно хотелось чуда – чтобы все были счастливы и могли просто наслаждаться моментом.
– Как на счёт того, чтобы перекраситься? – вдруг спросила Катя, озадачив меня. Она взяла прядь моих светлых волос и, накручивая на палец, продолжила: – Мне кажется, тебе очень пойдёт рыжий, дерзко и необычно. Как думаешь?
– Я же тебе не забор какой-то, – усмехнулась я, понимая, что это ужасная идея, – Да и, к тому же, я терпеть не могу рыжий, уж лучше в чёрный… – засмеялась я, но в душе вспыхнула жгучая ненависть.
Рыжий – это был не просто цвет. Это символ моего личного ада, символ боли, въевшейся под кожу. Этот оттенок напоминал о прошлом, об Адаме, об его матери. И мой дядя… будь он проклят, молод, амбициозен, заносчив, и, к сожалению, красив. Лучше бы он был похож на чудовище, на уродливого монстра, от этого мне было бы хоть чуточку легче. Ещё и не старый, чёрт, я его ненавижу. Ему… кажется, тридцать лет. Плевать, он вычеркнул нас из своей жизни. Точка.
Я отмахнулась от липкой мысли об этом дьяволе в человеческом обличии и попыталась сосредоточиться на обсуждении предстоящего вечера. Катя, как одержимая, извергала идеи, как мы проведём сегодняшний вечер: от разудалой вечеринки в стиле "Дикого Запада" до угарного караоке-марафона, пропитанного ностальгией по 80-м.
Она рассказывала за разные кафе, заведения, куда мы могли бы сходить после празднества с родителями, но я лишь рассеянно улыбалась, кивая в такт её идеям, а в моей голове уже зрел мрачный план. План мести дяде Адаму.
За предательство, за то, что бросил нас, стёр из своей жизни, на долгих три года. За отца, который, кажется, пропивал наши последние деньги, за унизительную нищету, за детство, отравленное горечью потерь. Я понимала всю абсурдность этой затеи, её наивность, но жажда справедливости, пусть и искалеченной, клокотала во мне, требуя выхода.
Днём, вернувшись домой, я ощутила гнетущую атмосферу, царящую в нашей скромной квартирке. Отец, уже изрядно захмелевший, неподвижно сидел перед мерцающим экраном телевизора, бессмысленно переключая каналы.
Мать, уставшая и измотанная жизнью, бесцельно металась по тесной кухне, готовя ужин, скудный, как и моё существование. Праздничного настроения не было и в помине. Я, с трудом выдавив из себя подобие улыбки, поспешила переодеться и, стараясь не привлекать внимания, пошла помогать матери.
Мы молча накрыли на стол, избегая зрительного контакта, словно боялись увидеть в глазах друг друга отражение общей безысходности.
Внезапный звонок в дверь нарушил тягостную тишину. На пороге стоял курьер, с огромным, благоухающим букетом алых роз и строгим конвертом в руках.
– Еве Исаевой лично в руки, – произнёс он и протянул мне цветы и послание.
Я с удивлением расписалась о получении "послания" и поспешно захлопнула дверь.
Внутри конверта обнаружилась лаконичная открытка, с единственной, ледяной фразой:
«С днём рождения, Ева. Думай о будущем. Адам Гоффман».
Внутри меня вскипела такая ярость, что мне захотелось его придушить собственными руками.
Думать о будущем? Как он смеет говорить мне о будущем, после всего, что он натворил?
Сжимая в кулаке дорогую бумагу, я поклялась, что Адам заплатит за каждую слезинку, за каждую ночь, полную кошмаров, за все украденные мечты, за то... что оставил меня... нас, и просто исчез не сказав ни слова.
– Кто там пришёл? – крикнула мама из кухни, её голос не сразу дошёл до моего воспалённого ненавистью сознания.
Я ничего не хотела говорить ей в этот момент, понимая, что сорвусь на крик, и молча протянула ей букет и открытку.
Мать с удивлением взглянула на роскошные розы, а затем прочла короткое послание от Адама. Я увидела, как в её глазах, на мгновение, вспыхнула робкая надежда. Она серьезно? Считает, что мы можем помириться с Адамом? Да никогда! Прошлое – это непоправимая данность, и любые попытки наладить отношения с дядей обречены на провал. И я сама этого не хочу, всей душой.
Отец, наконец-то, оторвался от созерцания телевизионной пустоты и обратил внимание на нас.
Увидев розы и открытку в руках мамы, я заметила, как он нахмурился, словно почуял неладное. В его взгляде я увидела искры какой-то ревности и... затаённой обиды, что ли? Как будто все разом старые раны вновь открылись и начали кровоточить.
Он грубо выхватил послание из рук матери и, пробежав глазами по строчкам, злобно усмехнулся.
– Брат, значит? Вспомнил о племяннице, решил откупиться? – пробормотал он, комкая открытку в своей трясущейся руке. – Не нужны мне его подачки!
– Вы обещали, что мы поедем на пикник… сегодня… – робко попыталась перевести тему я. Только разговоров о дяде мне сегодня не хватало.
Отец лишь пренебрежительно махнул рукой, отворачиваясь от меня. Вместо пикника он достал из серванта початую бутылку водки, и, как обычно, налил себе щедрую порцию в рюмку.
Мать, тяжело вздохнув, принялась накрывать на стол, ставя перед ним тарелку с унылой нарезкой и солёными огурцами – привычный набор для его одинокого застолья.
Я окончательно разочаровалась в сегодняшнем дне и ушла в свою комнату. Праздник, так и не начавшись, был окончательно испорчен. То предвкушающее настроение, которое ещё теплилось в моей душе, угасло. Как же они все мне надоели!
Хотелось убежать куда подальше... скрыться ото всех на свете. Раз я брошенная, покинутая всеми, так пусть все и оставят меня в покое.
Съёжившись комочком я сидела в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку, и безутешно плакала. Я ненавидела этот проклятый день рождения, ненавидела отца за его слабость, ненавидела дядю за его коварство и ненавидела себя за то, что была бессильна что-либо изменить.
Я пролежала несколько часов, не отрываясь от потолка. Заплаканные глаза жгло, в голове была гулкая пустота. Казалось, я выдохлась, и была опустошена до самого дна. В этом состоянии не было ни сил на ненависть, ни желания мстить. Только тоска, острая и бездонная.
Сквозь пелену отчаяния пробился голос матери. Я не сразу поняла, что она зовёт меня. С трудом поднялась с кровати, ноги словно налились свинцом. Передвигалась, как во сне, волоча ноги по полу.
На кухне стоял напряжённый воздух, пропитанный запахом вчерашней еды и невысказанных обид. Мама хлопотала у плиты, помешивая что-то в кастрюле, а отец сидел за столом с мрачным видом, наливая себе очередную рюмку.
– Ева, как в школе дела? – робко спросила мама, даже не повернувшись ко мне.
Я насторожилась. Этот вопрос прозвучал как-то неестественно, натянуто. Они прекрасно знали, что у меня в школе всё в порядке, отличные оценки, нет проблем с учителями. Зачем этот спектакль?
– Нормально, мам. Как обычно, – ответила я, пытаясь понять, к чему она клонит.
Отец шумно выдохнул и посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
– А мне тут кое-кто рассказал, что ты, оказывается, не только уроки учишь. Нехорошими вещами, говорит, занимаешься.
Внутри меня вспыхнула ярость. Что за бред?! Что он несёт? Я ничем предосудительным не занимаюсь, у меня нет секретов от них!
– Что за чушь? – возмутилась я. – Кто вам такое сказал? Я ничем таким не занимаюсь!
Отец взорвался. Вскочил со стула, опрокинув рюмку, и заорал на меня, багровея лицом.
– Ах, какая невинность! Выросла, понимаешь ли, вертихвостка! Берега попутала совсем! Я тебе покажу, как заниматься непотребствами!
– Да идите в школу и спросите у учителей, чем я там занимаюсь! – закричала я в ответ, не сдержавшись. – Мне скрывать нечего! Я ничего такого не делаю!
Ненависть, досада, обида – всё смешалось во мне, требуя выхода. Я чувствовала, как дрожу от гнева. Не желая больше выслушивать их несправедливые обвинения, я развернулась и, громко хлопнув дверью, убежала в свою комнату.
Глава 3. Ева
Вдохновлено песней «Blood» Grandson
We'll never get free
Нам никогда не освободиться,
Lamb to the slaughter
Агнец на заклание,
What you gon' do
Что будешь делать,
When there's blood in the water
Когда вода окрасится кровью?
============ • ✠ • ============
Я влетела в свою комнату, захлопнув дверь так, что стены задрожали. Схватила первое, что попалось под руку – маленькую фарфоровую статуэтку балерины. Помню, дядя Адам подарил мне её, когда мне было лет семь. Я тогда бредила балетом, и он сказал, что она будет моим талисманом, символом грации и успеха. Глупости всё это. С размаху запустила её в стену. Фарфор разлетелся на мелкие, острые осколки, словно мои детские мечты.
В горле заклокотал крик, который я не могла выпустить наружу. Схватила подушку, прижала к лицу и закричала в неё, пока не охрипла. В груди пылал пожар. Я хотела кого-то убить, уничтожить всё вокруг, сокрушить этот мир, который так жесток ко мне. Или… уничтожить себя.
В ушах зазвенело. Я не сразу поняла, что звонит телефон. Ярость, обида, негодование застелили мне глаза, я не видела и не слышала ничего вокруг. Потом до сознания дошло, что звук исходит от моего телефона. Дрожащими руками подняла трубку и хриплым голосом выдавила:
– Да, Кать…
– Ева, ты в порядке? – встревоженно спросила Катя. – Ты не забыла, что мы хотели отпраздновать твой день рождения?
Я выдохнула.
– Кать, праздник отменяется. У меня больше нет сил.
И я рассказала ей всё, как есть. Про отца, про его пьяные выходки, про эти ужасные слухи обо мне, про которые он намекнул. Что он вообще несёт?
В трубке повисла тишина. Я услышала, как Катя замялась.
– Ева… понимаешь… слухи в школе действительно ходят.
Моё сердце пропустило удар.
– Что? Какие слухи?
– Ну… – Катя замялась ещё сильнее. – Ты не обижайся, я просто не хотела тебя расстраивать…
– Катя, говори! О чём ты?
– Помнишь Лёшу из старшего класса? Ты ему отказала, он к тебе клеился…
– Помню. И что?
– Ну, так вот… Он распускает слухи, что ты… спишь за деньги с каждым.
Мир вокруг меня пошатнулся. Я похолодела. Вспомнила странные взгляды парней вокруг, шепотки за спиной. Раньше я не обращала на это внимания, думала, что просто не нравлюсь им. Но теперь… теперь я поняла. Они смотрели на меня с вожделением и презрением, как на дешёвую вещь, которую можно купить. Я почувствовала себя измазанной в навозе. Какого чёрта?! Как такое вообще возможно? Почему они так думают обо мне? Я ведь… я ведь…
– Но это всё неправда! – взревела я в трубку, чувствуя, как ярость переполняет меня с новой силой, сжимая кулак так, что побелели костяшки. – Это неправда! Мерзкая тварь… мерзкая тварь…
Я чувствовала, как задыхаюсь от досады и обиды, хотелось ударить этого Лёшу с такой силой, чтобы он умылся своей же кровью. Во мне проснулась жажда возмездия, просто неконтролируемая, первобытная.
– Я знаю, Ева… – проговорила Катя тихо, как будто боялась расстроить меня ещё больше. – Но ты же знаешь, что он богатенький мальчик, мажор. У него папа – местный депутат, так что на деньги он не смотрит, а твой отказ, он задел его раздутое самолюбие… Поэтому ему поверили…
Я чувствовала, как дрожат мои руки, жажда крови стала просто невыносимой. Хотелось сорваться с места и бежать, искать его, чтобы выцарапать ему глаза. Но я застыла, словно парализованная, не в силах пошевелиться.
– Но как, как отец узнал об этом? Как? – прошептала я, больше самой себе, чем Кате.
В голове лихорадочно заметались мысли. Отец… как он мог узнать? Он же дальше рюмки и старого телевизора ничего не видит. Неужели… Неужели кто-то из знакомых, таких же опустившихся алкашей, как и он сам, услышал этот мерзкий слух и поспешил ему донести, чтобы позлорадствовать? Чтобы, ткнув носом в грязь, показать, что не только они катится на дно? Или… или это всё-таки школа? Учителя? Может, кто-то из них решил, что мой отец должен знать, во что я "вырядилась"? Учителя тоже разные бывают, некоторые обожают влезать в чужую жизнь, под предлогом "заботы".
И тут меня осенило, как молнией ударило. Вспомнила вчерашнюю сцену в магазине. Когда та противная продавщица смотрела на меня с презрением, когда я пыталась купить продукты в долг. Может, она тоже слышала эти слухи, и решила, что у меня теперь "лёгкие" деньги есть, вот и отказала, надеясь, что я пересплю с кем-то и принесу ей деньги? Да, точно! Она наверняка знала! А потом, когда отец пришел за мной… Она наверняка ему и рассказала! Подлила масла в огонь!
Я со злостью вытерла слёзы со щёк. Мне было противно, тошно и страшно. Страшно от того, как быстро люди готовы поверить в грязные сплетни, как легко они готовы растоптать чужую жизнь. Страшно от того, что мой собственный отец, вместо того, чтобы защитить меня, поверил в эту чушь.
– Кать, прости… – прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. – Я не могу никуда пойти. Не сегодня. Я просто… я не знаю, что мне делать.
– Я понимаю, Ева. – Катя говорила тихо и участливо. – Не переживай. Мы что-нибудь придумаем. Может, завтра встретимся? Просто погуляем?
– Не знаю… – я чувствовала себя раздавленной.
– Хорошо, позвоню тебе завтра. – Катя помолчала немного. – Ева, не переживай так сильно. Всё наладится. Я верю в тебя.
– Спасибо, – пробормотала я, зная, что эти слова звучат жалко и неискренне.
Я не верила ни во что. Ни в себя, ни в будущее, ни в то, что всё может наладиться.
Я положила трубку, и снова уткнулась лицом в подушку. На этот раз я не кричала. Я просто тихо плакала, чувствуя себя совершенно одинокой и беспомощной в этом жестоком, несправедливом мире. Я вдруг вспомнила слова Адама из открытки: «Думай о будущем». Смешно. Какое будущее может быть у девушки, которую считают шлюхой? Какое будущее может быть у девочки, живущей в нищете, с пьющим отцом и сломленной матерью? Какое будущее может быть у меня?
Я вскочила с кровати, как будто меня ударили током, и, как безумная, принялась подбирать острые осколки фарфоровой балерины. Каждый кусочек впивался в мои пальцы, но я не обращала внимания, чувствуя какое-то болезненное удовлетворение.
Вдруг один, самый острый, глубоко полоснул палец. Кровь моментально выступила, алая, густая, стекая по руке, капая на пол. И в этот момент, как ни странно, я почувствовала… облегчение. Это странное, противоестественное чувство, словно физическая боль немного притупила ту, что разрывала меня изнутри. Может… если причинить себе боль, станет чуточку легче? Эта мысль промелькнула в голове, пугая своей мрачной привлекательностью.
От этих ужасных размышлений меня вырвал настойчивый стук в дверь. Я замерла, прислушиваясь. Не ответила. Не хотела никого сейчас видеть, ни с кем разговаривать. Хотела просто исчезнуть, раствориться в темноте. Но мои желания никого не волновали. Дверь скрипнула, и в комнату, как всегда, вошли без моего разрешения.
На пороге стояла мама. Она выглядела жалко, какой-то поникшей, измученной. Я подняла на неё глаза, и меня пронзила волна жалости и… презрения. Не хотела бы я выглядеть такой несчастной в её возрасте. Никогда. Я вырвусь из этого ада, даже если мне придется рвать кому-то глотки. Мне всё равно. Я буду рвать, и мне плевать на последствия. Главное – выжить.
Мать неуверенно присела на край кровати, её взгляд упал на мою руку, на алую струйку крови, бегущую по запястью. Она замешкалась, в глазах мелькнул испуг, и... страх за моё психологическое состояние.
– Ева… рука… давай промоем рану? – пролепетала она, робко протягивая руку.
Я испепелила её взглядом. Вся жалость, что я только что испытывала, мгновенно испарилась. Словно очнувшись от наваждения, я осознала, что стою перед ещё одним человеком, который допустил то, что сейчас со мной происходит.
Вместо ответа я просто поднесла окровавленный палец ко рту и, не отрывая взгляда от матери, сглотнула подступающую кровь. Металлической вкус растёкся по языку.
Мать отшатнулась, в её глазах читался ужас. Она замялась, как будто пыталась подобрать нужные слова, и начала оправдываться за отца, как всегда.
– Ева… ты не злись на отца… он… он просто…
– Просто что? – перебила я, сжимая кулаки. – Просто алкаш, который верит грязным сплетням?
Она вздрогнула, как от удара.
– Он просто… он беспокоится за тебя…
– Беспокоится? – ядовито усмехнулась я. – Да он меня никогда не видел!
– Завтра… мы поедем все вместе в школу, – продолжала она, словно не слыша моих слов. – Узнаем о твоей успеваемости, и… обо всём остальном.
Я скривилась. Это было так лицемерно. Они вдруг вспомнили, что у них есть дочь, о которой нужно заботиться?
– Валяйте, езжайте… – с презрением процедила я. – Мне нечего скрывать.
Мать вздохнула, опустив голову.
– Ева, ну что ты так? Всё хорошо… Ты не волнуйся, всё образуется.
– Это всё? – холодно спросила я.
Она подняла на меня взгляд, полные слёз.
– Не говори так со мной…
Я сжала зубы. Мне было противно от самой себя, от этого театра, от этой жалкой попытки притвориться нормальной семьёй.
– Прости, – скрепя сердце проговорила я. – Просто… сегодня действительно сложный день.
Мать подошла ко мне, нежно коснулась моего лица, поцеловала в лоб.
– Спокойной ночи, доченька.
Она на мгновение задержалась, подняла мой подбородок, заглянула в глаза.
– Твоё будущее ещё впереди, Ева. Ты красивая, умная и способная девочка. Не нужно так расстраиваться.
Она развернулась и, закрыв за собой дверь, оставила меня в одиночестве.
Я снова упала на кровать, уставившись в потолок. Её слова звучали как пустой звук. Какое будущее? С разбитой вдребезги репутацией, с пьющим отцом и сломленной матерью? Какое будущее может быть у меня? В голове остался лишь один вопрос: как выжить?
