Текст книги "Врач фараона (СИ)"

Автор книги: Евгений Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

– Думал лишь я стремлюсь к знаниям ради самих знаний – Пифагор восхищенно посмотрел на Верховного Жреца и развел руками, – тогда, никаких препятствий к совместным упражнениям умов для нас не существует…

– Вчера я услышал о числе и гармонии, Пифагор – и это прекрасная теория – горячо начал Демокед – жаль только, что в лихорадке человек не кричит – ох, мои числа не сходятся, я утратил гармонию! Он кричит лишь от жара и боли. И вот здесь, как мне кажется, вся эта сложная гармония рассыпается на куда более простые составляющие – противоположности. Например, горячее и холодное. Влажное и сухое… – с нотками уверенности в своем превосходстве, звонкий голос Демокеда обрушился на собеседников. – Как давно известно – тело состоит из четырёх жидкостей. Здоровье – их равновесие, ну а болезнь – перекос – излагая, Демокед активно жестикулировал, словно движениями рук, на которых звенели роскошные браслеты, старался придать своему мнению убедительности. – Здесь теории порядка еще работают. Слишком много жёлтой желчи – получи горячку. Слишком много флегмы – получишь сонливость и вялость – он бросил оценивающий взгляд на Уджагорреснета. – Египетские жрецы, как я слышал, говорят о «дыхании Сета» или «гневе богини». Мы же, эллины ищем истинную, материальную причину…

– Не говори за всех эллинов, юноша – сейчас ты говоришь лишь за себя – строго призвал Демокеда Пифагор, умоляюще взглянув на Уджагорреснета, словно извиняясь за его наглый пыл.

Хотя дерзкие слова молодого грека и задели Верховного Жреца, он не подал виду – сейчас не хотелось осаждать юношу властью, если можно постараться доказать его неправоту умом – порой это работает намного лучше.

– Наши жрецы часто говорят загадками, ведь знания и истинная мудрость не предназначены для каждого простака – вопреки опасениям Пифагора за своего дерзкого спутника, ответ Уджагорреснета прозвучал спокойно. – Но будь уверен, всякий лекарь нашей земли также хорошо знает о каналах в теле, по которым движутся воздух, кровь, вода, пища и многое другое, вместе создавая условия для жизни. Мы называем их «мету». А книга о хождении сердца, что создали мудрецы моего народа, стала древней прежде, чем вы, греки, выучились писать! Всякий, кто ознакомится с ней – легко усвоит, что четыре канала ведут к печени, четыре к легким и сердцу, четыре к ушам, а по два – к каждому плечу и сосуду, где тело собирает мочу. Но есть и другие… Закупорка любого из них, или же разлив, как раз и вызывают болезнь. Разница, Демокед, в том, что мы не отделяем материю от духа. Закупорка канала может быть вызвана как плохой пищей, так и скверной мыслью, оскорбившей порядок вещей... Ну а твои пары противоположностей, как «горячее-холодное» – не слишком ли они просты? В организме всё связано, как связаны и реки с небом – испарения которых поднимаются, чтобы стать облаками и пролиться дождём напоив и делая плодородной землю в вашей стране. Нарушишь этот цикл – получишь засуху, или же наводнение. Отчего же в теле все должно быть проще…?

– Вот! Вы оба говорите об одном и том же! – радостно воскликнул Пифагор – четыре сока из речей Демокеда – не его идея – это лишь проявление четырёх первоэлементов – огня, воздуха, воды и земли. О главенстве которых сейчас спорят все греческие умы, полюбившие разговоры о мудрости. А их равновесие порождают числовую гармонию! И египетские мету – что же это, если не каналы, по которым и течёт энергия такой гармонии? Мне кажется, вы лишь описываете одно и то же на разных языках – поэтическом и... – Пифагор строго взглянул на Демокеда – приземлённо-практическом…

– Практический язык спасает жизни, ну а запутанные речи философа годятся лишь объяснять, почему их не удалось спасти, – ухмыльнулся Демокед, – когда я вскрываю тело, то вижу органы, опухоли и гной. Я не вижу ни чисел, ни гармонии, ни гнева богов – лишь то, что можно удалить, прочистить или иссечь. Египетская медицина, Уджагорреснет, слишком боится прикасаться к священному сосуду тела. Вы предпочитаете заклинания и травы, когда достаточно окажется простого скальпеля в умелой руке!

– Наша медицина предпочитает не калечить то, что можно исцелить – парировал Верховный Жрец, вспоминая недавнюю операцию и дивясь, откуда дерзкий мальчишка уже успел нахвататься лживых представлений о медицине египтян. – Ты говоришь о живом теле, словно о механизме, который можно запросто разобрать и собрать. Но разобрав, ты убиваешь душу, которая в нём обитает! Мы лечим не труп, а живое существо, тесно связанное с миром. И скальпель для нас – последний аргумент, когда все остальные способы восстановить Маат уже не сработали. К тому же... – Уджагорреснет холодно улыбнулся – твоя теория противоположностей порой приведет к весьма опасным выводам. Ведь если у человека горячка – ты станешь охлаждать его, пока не убьешь, не так ли? А если сустав несчастного перестал гнуться? Может быть станешь ломать его, пытаясь вернуть огрубевшей плоти подвижность? Или может трясти, чтобы разогнать в ней застывшие соки?

– Это упрощение моих слов! Я не имел в виду так буквально! – вспылил Демокед – Нужно сперва понять, какая именно противоположность вышла из равновесия, а уж потом... – хмуро добавил он.

– И для точного понимания причины – не обойтись без точных измерений! Числа, Демокед, числа! – Пифагор потянулся за глиняным кувшином, чтобы налить спутникам свежего молока, купленного в Мемфисе. Напиток богачей прекрасно питал тело и освежал, но долго хранить его было невозможно – выпить стоило свежим и сразу.

Все трое сидели возле массивного стола из кедрового дерева, закрепленного на досках палубы под охранявшим от зноя навесом из окрашенного льна.

– Если бы ты мог измерить соотношение соков в теле Демокед, – продолжил Пифагор, отпивая из чаши, – как я измеряю соотношение сторон треугольника... О! Вот здесь и находится грядущая точка для соприкосновения всех взглядов! Врачевание будущего, как мне думается – это весы для всех измерений и мудрые таблицы совершенных чисел, способные ясно сказать, что является здоровьем, а что уже следует лечить…

– Звучит устрашающе – улыбнулся Уджагорреснет – На миг я представил, как являюсь к больному с абаком, словно вавилонский торговец и, после осмотра, говорю что число несчастного – двенадцать. А значит, он совершенно гармоничен, даже здоров. И это все… несмотря на гниющую ногу! Просто гармония приняла необычную форму…

Все трое рассмеялись. Первоначальное напряжение быстро спадало, а хорошая трапеза помогала находить общий язык и сглаживать острые углы, когда взгляды присутствующих решительно не сходились.

– Я много размышлял об это, Уджагорреснет —ты ведь помнишь, я тоже старался овладеть тайнами медицины в храмах – откусывая финик продолжил Пифагор – в твоей шутке несомненно есть зерно истины. Всё стремится к форме. Представим на миг, что болезнь – лишь уродливая форма здоровья. Тогда задача врачевателя – помочь телу и душе несчастного вспомнить ее идеальную форму. Иногда для этого нужен скальпель Демокеда, чтобы удалить всё, что мешает такому воспоминанию. Иногда – травы, молитвы и ритуалы, чтобы напомнить телу о его связи с целым. Ну а иногда... —Пифагор задумчиво замолчал на мгновение – просто правильная пропорция покоя, движения и диеты, вычисленная по законам гармонии, не все из которых нам пока ясны…

– Возможно, ты прав – задумчиво ответил Уджагорреснет – и уже довольно скоро в Элефантине, перед лицом неизвестности, мы сможем проверить это. Демокед может резать, ты – вычислять, ну а я – я буду искать причину по-своему. И посмотрим, чей метод вернёт Маат…

– Согласен. Практика – вот критерий истины – в голосе Демокеда впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение. – Но все же, пока жизнь убедительно не докажет мне обратного, моя истина останется материальной – гордый юноша поднялся и удалился от стола, вежливо поклонившись своим спутникам, еще не завершившим трапезу.

– Прости его за горячность – начал Пифагор, когда шаги юноши затихли, – он молод и боится абстракций, потому что они уводят от боли, которую он поклялся облегчать. – Все мы были в его возрасте, многие были так же горячи…

Уджагорреснет промолчал, пережевывая пищу и с минуту они помолчали, расслабляясь под мерный плеск весел, несущих барку по Нилу.

– Скажи, Пифагор, ты чувствуешь, как с годами ум становится медленнее, а мир вокруг, словно бы сложнее? В юности все казалось таким простым, однозначным…

– Мы оба с тобой приближаемся к возрасту акме [1]– наивысшего расцвета всех сил, как считаем мы, греки – развел руками Пифагор и улыбнулся – эпоха великих свершений для нас лишь начинается… Накоплены опыт и мудрость, а силы еще не покинули наши тела…

– Ты прав, наивысшему расцвету – самые трудные испытания – мрачно ответил Уджагорреснет, поднимаясь из-за стола.

– Так было, так есть и так пребудет – рассеянно пробормотал Пифагор, согласно кивнув.

***

Изумрудные берега сменились золотисто-охристыми. Впереди, разрезая горизонт, маячили гигантские силуэты – колоссы Аменхотепа, что сторожили некрополь у древних Фив.

Сам город открывался не сразу. Сначала, в неровной утренней дымке мелькнули вершины храмов и обелисков. Золотые верхушки их – пирамидионы – сверкали в лучах утреннего солнца, отражаясь и бликами заигрывая с водами Великой реки. Живой, пробуждающийся город на восточном берегу уже начинал шуметь, резко контрастируя с молчаливым берегом западным – громадным городом мертвых.

Уже на три века утратив статус столицы, Фивы оставались древнейшей духовной твердыней всего Египта. Здесь, в сердце культа Амона-Ра, всё ещё копились несметные сокровища храмов. Однако, тонко чувствуя политические ветры, теперь могучие когда-то жрецы Амона предпочитали тихо торговаться с фараонами и жрецами Саиса, не рискуя бросать им открытый вызов.

Величие Фив казалось подавляющим, но уже застывшим, окаменевшим в былом величии. И пусть сверкавшие словно иглы вершины обелисков пронзали само небо – оракул Амона уже давно молчал о больших делах в государстве. Словно гигантский мавзолей великого прошлого, Фивы давили древностью, напоминая о смерти и вечности. Даже воздух здесь казался гуще. Наполненный запахом ладана и тихим ропотом тысяч паломников, чьи шаги за сотни лет сточили камни священных аллей, воздух здесь был тяжелым.

– Почему фараону не безразличен такой крохотный уголок, как Элефантина? Направить Верховного Жреца, своего чати так далеко… – Пифагор удивленно спросил Уджагорреснета, когда впервые за несколько дней плавания они сошли на берег.

– Все дело в нубийцах – развел руками Верховный Жрец. – Ты знаешь, должно быть, что отношения египтян с неграми никогда не были простыми… – он презрительно сморщился. – Не раз уже случались трудности у Южных Врат, исчезали целые гарнизоны…

– Исчезали? – удивился всегда открытый самым невероятным историям Пифагор.

– В этом нет загадки – они просто уходили в Нубию, в очередной раз не получив жалованья – иронично парировал Уджагорреснет.

Пифагор понимающе улыбнулся и развел руками.

– Сейчас обстоятельства выглядят лучше, но так было до всех тех странных смертей, что обрушились на Сиену. Если боги оскорблены и наказывают нас за что-то – проблемы станут множиться. И тогда… кто знает, не решатся ли нубийцы на реванш…? Страна Куш коварна… А в свете новостей об успехах Кира – никому не хотелось бы усугублять проблемы на границах нашей земли…

– Теперь я понимаю – кивнул Пифагор – конечно, сейчас все взволнованы и много говорят о персах – он поджал губы – впрочем, сложись все иначе, я не оказался бы в Саисе вместе с Поликратом, и не повстречал старого друга…

– А почему ты все же приплыл с ним? Неужели такой человек, как Поликрат, внушает тебе уважение? – Уджагорреснет внимательно посмотрел на Пифагора, пытаясь прочесть на его смуглом лице истинные мысли.

– Ты будешь смеяться, Верховный Жрец, услышав правду – беззаботно расхохотался Пифагор в ответ. – Но только так я понял, что смогу сбежать и улизнуть от его докучливого внимания!

– Докучливого внимания? – Уджагорреснет удивился —Поликрат склонен к философии? Никогда бы не подумал…

– Нет, конечно, но он страстно возжелал видеть меня своим советником – смутился Пифагор – только представь, такой пират, как Поликрат, грабящей без разбору врагов и друзей, с советником вроде меня при дворе! Абсурд! Вот уж с кем у меня никогда не сложится гармонии…

– Да-а, ваш тандем затмил бы все мои разногласия с Амасисом – смеясь согласился Уджагорреснет.

– Желание все контролировать… – представь только, он взял под арест мое имущество на Самосе, чтобы я не сбежал от него – хмыкнул Пифагор – но он не знает, что деньги для меня ничто и я обрету их везде, где бы ни оказался! Просто с острова я не смог бы уплыть никуда – его корабли повсюду преградили бы мне путь, словно беглецу – это так унизительно... – Пифагор поморщился – но даже этот безумец не сможет контролировать каждый корабль, что выходит из портов Мемфиса, Фив или Саиса… – здесь у него нет власти!

– Мудро! Так после возвращения из Элефантины, если оно нам предстоит, ведь завтрашний день никому не ведом, ты не отправишься обратно на Самос? Куда же понесет ветер греческого мудреца? – рассмеялся Верховный Жрец.

– У меня есть идеи – коротко ответил Пифагор, – и я клянусь всеми богами, что напишу тебе оттуда, когда судьба даст передышку, ну а пока, не оскорбись, что не раскрою тебе всех своих тайн и замыслов… – Пифагор обезоруживающе улыбнулся.

Встретившись с номархом и жрецами Амона, Уджагорреснет обсудил все важные вопросы и велел немедля разослать ту почту, что накопилась на корабле в долгие часы его работы, пока спутники безмятежно дремали под навесом в полуденный зной. Десятки рабов, суетясь, таская тюки и корзины, спешно пополнили запасы на кораблях небольшой флотилии и, барка Амона еще не исчезла за горизонтом на Западе, когда корабль Уджагорреснета вышел из порта Фив. До первого порога, где с незапамятных времен расположилась оживлённая Сиена и форт на острове Элефантина, оставался не слишком долгий путь.

С каждым часом путешествия по Нилу воздух становился все суше. Власть Красной земли здесь крепла, а ветры, гонимые из нубийской пустыни, обжигали дыхание и иссушали кожу. Все умащали тела оливковым маслом, чтобы сохранить кожу от иссушения, но даже так приходилось почаще оставаться в тени.

Желтые и рыжие пейзажи безжизненных скал и песков, были здесь привычны и с обеих берегов теснили плодородный Нил, проложивший себе путь даже там, где жизнь, казалось, замирала. Само небо было выше и светлее, а солнце жгло так сильно, что в полуденное время казалось, будто Ра разгневан и в наказание шлет бесчисленные ядовитые стрелы, заставляя всякую тварь укрываться от них, чтобы спастись. Лишь бездонные запасы гранита, которым природа щедро наделила этот край и который так и называли – сиенитом, да еще богатые торговые пути, несшие роскошь черного дерева, слоновой кости и редких минералов из страны Куш, оживляли этот тяжелый для жизни край.

Где-то там, посреди песков, гранитных скал и палящего зноя, нашла вечный покой и одна из могил Осириса – Абатон – место, куда во веки веков не должна ступать нога смертного. Иные, и было таких немало, искренне верили, что между карьерами Сиены и островом Элефантина находятся две горы, а между ними – два истока Нила, один из которых шлет воды Великой реки на север, в сторону Дельты, а другой на юг – к эфиопам и нубийцам.

Бог Нила Хапи жил среди этих скал, мертвенной желтизной окружавших первые пороги. И кто как не он регулировал разливы в Верхнем Египте. Лишь милостью Хапи Нил кормил весь народ Египта, так что хотя бы и ради щедрых жертв ему и Осирису, тысячи лет стоило терпеть любые неудобства. Гранит же, золото и множество других ценностей лишь делали жизнь здесь чуточку более сносной. Быть может и являясь той благодарностью богов, что они шлют своим послушным почитателям.

***

Первым, что поразило Уджагорреснета и его спутников, стоило кораблю приблизиться к Сиене – был запах. Не привычный букет Нила – рыбы, ила и цветущего тамариска встретил их в этом далеком крае. Не сухой, почти неразличимый самым острым обонянием запах раскаленных скал и песков, но сладковато-гнилостный смрад окутал здешние пространства. Вонь гниющего мяса, человеческих испражнений и дыма тлеющих трав, что обильно жгли в отчаянных попытках задобрить богов и прогнать злых духов местные жрецы.

Город у Первого порога, вечно шумный от голосов нубийских торговцев, криков погонщиков ослов и звона медных инструментов ремесленников, сейчас, казалось, лежал в оцепенении. Воздух в нем был влажным, затхлым, словно и он тоже был способен умирать и разлагаться под палящим солнцем, вобрав в себя все зловония и теперь источая ужасающий смрад.

Сиена встретила корабль Верховного Жреца замершим портом и вереницей пустынных улиц. Местами лежали раздувшиеся тела городских нищих, густо облепленные мухами. Одни тела лежали скрюченными в тени домов, другие – прямо на дороге, будто сон настиг их на ходу – страх охватил жителей и не нашлось желающих доставить их мертвые тела в Дом Смерти, чтобы подготовить в последний путь.

Осторожно пробираясь по улице в сопровождении бессмысленной в такой пустоте стражи, Верховный Жрец, Пифагор и Демокед с ужасом смотрели на постигшую древний город катастрофу. Редкие люди мелькали, но прятались в тени у зданий, спеша по своим делам и казалось, даже опасаясь говорить друг с другом.

Возле таверны, где еще недавно, наверное, теснились множество торговцев, выпивая вино и играя в сенет[2], прислонившись к стене спиной лежала девочка. Едва ли старше девяти лет, истощенная, она была одета в один лишь заляпанный калазирис [3]и казалась мертвой, так что лишь зоркий взгляд Верховного Жреца усмотрел, как мелко вздымается ее грудь, выдавая еще теплящееся в теле дыхание.

Уджагорреснет подал знак и молодой врач из «Дома Жизни» – Пасер – осторожно подошел, чтобы осмотреть ее. Девочка действительно не была мертва, но не раскрыла глаз и никак не подала виду, что слышала или почувствовала присутствие кого-то рядом. Ни мольбы, ни стонов, что так часто можно услышать от калек и больных на улицах городов – лишь частое дыхание и закрытые глаза, словно она находилась где-то между миром мертвых и живых.

Внимание Уджагорреснета привлекли узлы, раздувшиеся возле ее тонкой, грязной шеи. Неестественно большие, словно яйца какой-то птицы, узлы казались твердыми, резко выступая под тонкой, натянутой кожей.

Подойдя ближе и глядя на опухшие веки несчастного ребенка, Уджагорреснет отстранил Пасера и присел рядом, осторожно приподняв ее веки. В уме Верховного Жреца мелькнула идея посмотреть, будет ли движение зрачка выдавать жизнь в этом теле так же ясно, как дыхание, но увиденное заставило его в ужасе отшатнуться.

Глаза девочки, мутные и затянутые пеленой, не смотрели никуда, словно их испепелило солнце. Серая пленка, такая плотная, что зрачок под ней был едва различим, пропиталась кровью.

Демокед и Пифагор присели рядом, чтобы также внимательнее рассмотреть первого живого больного, ведь по трупам уже нельзя было понять ничего.

Несмотря на яркий свет, зрачок несчастной не изменил своих размеров, как всегда бывает у мертвецов. Но тощий живот под грязным одеянием продолжал упрямо вздыматься и это сочетание признаков живого и мертвого в одном тщедушном теле поставило в тупик всех троих.

Это не было смертью. Какое-то жуткое подобие жизни, словно ушедшей вглубь, за порог доступного глазу врачей. Казалось, душа девочки еще не выпорхнула птицей и не покинула тело, но погрузилась в какие-то тёмные, глубинные колодцы, оставив на поверхности лишь пустую, хотя и продолжавшую дышать оболочку.

– Глубокий сон, ведущий в объятия Осириса, – прошептал Уджагорреснет, вспоминая старые тексты, найденные в архивах Саиса.

Пифагор и Демокед угрюмо молчали, пораженные увиденным также, как и Верховный Жрец. Неизвестность пугала и сбивала с толку, а страшные проявления невидимого врага давали слишком мало подсказок о том, с чем им предстояло столкнуться.

– Гармония чисел, Пифагор? Скальпель, что уберет первопричину болезни, Демокед? – Уджагорреснет мрачно улыбнулся, поднимаясь и оглядывая своих спутников. – Ну что же, вы можете верить хоть в материю, хоть в абстракции, а пока что… – Верховный Жрец замолчал на несколько мгновений, будто собираясь с мыслями – пока что гнев богов видится мне самой вероятной причиной этого хаоса. Уйдет время, чтобы понять причины их гнева, но мы можем хотя бы попытаться восстановить порядок… Вы готовы попробовать? – глаза главного врача Египта блеснули нетерпением.

[1] Высшая точка развития, расцвета сил. В представлении древних греков возраст около 40 лет

[2] Сене́т – древнеегипетская настольная игра. Возможно, старейшая известная игра с передвижением фишек на доске.

[3] Облегающее платье-рубашка на бретелях