Текст книги "Врач фараона (СИ)"

Автор книги: Евгений Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Десятый свиток

Десятый свиток

Нижний Египет, 522–521 гг. до н.э

Заботься о людях, пастве бога. Сотворил он для них небо и землю по их желанию, уничтожил он мрак вод, создал он для них воздух, чтобы жили им их носы. Это подобия его, которые вышли из его тела. Восходит он на небо по их желанию. Он создал для них растения, скот, птиц, чтобы их питать. Он убил врага и уничтожил его детей за их замыслы враждебные. Он сотворил свет по их желанию и объезжает на ладье небо, чтобы видеть их. Воздвиг он для себя святилище позади них и слышит, когда они плачут. Он создал для них владыку, как опору, чтобы поддержать спину слабого. Создал он для них магию более сильную, чем оружие, чтобы отражать то, что может случиться, создал сны днем и ночью. Он убивает мятежника среди них, как человек убивает сына своего ради брата.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

Дворец в Саисе дышал лихорадочной радостью, словно человек, внезапно сбросивший c себя тяжкие оковы. Воздух тронного зала, ещё недавно пыльный от запустения и разрухи, теперь вибрировал от стука молотов, скрежета пил по песчанику и звонких голосов рабочих. Преступая знакомый порог и вспоминая о бесчисленных беседах с Амасисом, Уджагорреснет на миг замер, словно впитывая перемены.

Стены, при Арианде ободранные до грубой штукатурки, теперь стремительно покрывались свежими росписями. На ещё влажном грунте художник углём набрасывал контур – могучий сфинкс попирал когтистой лапой скорпиона с тиарой на голове. Яростная, не слишком искусная аллегория, рождённая гневом освобождения, все равно порадовала усталое сердце жреца.

Пахло свежей глиной, растёртой лазурью, известняковой пылью и надеждой. Во всем шуме слышалась не размеренная работа мастеров, но стремительная попытка стереть саму память о захватчиках – вернуть дворцам и храмам Египта былую роскошь и дух древних предков.

В самом центре зала, на простой скамье, хоть и выточенной из ствола дорогого кедра, восседал Петубаст. Облаченный в роскошные одеяния юноша грелся в лучах своей первой победы и лицо его сияло. На плечах его еще алел льняной плащ военачальника, но черные, непослушные волосы уже украсила серебряная повязка с золотым уреем – пока лишь намёк на корону Обеих Земель, что ждала его впереди.

Рядом с Петубастом, прямой, словно копьё, стоял Хефер. Его смуглое лицо, иссечённое шрамом от ливийского клинка, сияло торжествующей яростью. Во всей позе опытного воина читалась неприкрытая гордость – он был мечом, что расчистил и проложил путь фараона к трону. Хефер командовал восставшим «Щитом Маат» и отряды его сокрушили персов так легко, словно малость боевого опыта им с лихвой заменил годами копившийся гнев.

– Смотри, Хефер! Смотри, кто вернулся к нам из самой пасти пустыни! – Петубаст приветственно вскочил, широко раскинув руки. Глаза его горели восторгом. – Уджагорреснет! Твой яд оказался ценнее всех наших мечей! Подумать только! Уничтожить Камбиса прямо перед носом всей его свиты… – немыслимо!

– Сильнее яда была воля богов, Петубаст – с притворной почтительностью поклонился Верховный Жрец. Его голос был тёплым, а взгляд радостно скользил по лицу Петубаста, по сияющему Хеферу, по суетящимся художникам и показавшимися вдруг такими родными стенами тронного зала.

– О, если бы ты видел! Если бы ты только видел…! – Петубаст схватил Уджагорреснету за руку, увлекая к столу с кувшинами вина. – Как они бежали, друг мой, как они бежали…! Арианд, этот надутый коршун, думал отсидеться в Мемфисе за толстыми стенами. Но мы взяли город не мечом, а словом! Храмовая стража жрецов Птаха, из наших, открыла ворота, едва только в городе заслышали, что войско «Щита» идёт по правую руку со мной!

Хефер ударил себя кулаком в грудь, и звон бронзового браслета на его запястье прозвучал, как удар гонга.

– Они скулили, как шакалы! А греки, их наёмники, увидев, что Великая река отвернулась от них, тут же принялись торговаться о цене за новое предательство! – засмеялся египетский командир. – Отряды персов не выдержали и часа хорошего боя, так что тех, кто еще был жив, мы водрузили на греческие корабли и пинками выгнали их всех за пределы Дельты! Пусть себе плывут и рассказывают остальным эллинам, как погорела персидская спесь! Теперь от Элефантины до самого моря каждый ребёнок поёт имя Петубаста! – глаза Хефера радостно блестели гордостью.

Уджагорреснет принял поданный ему кубок. Вино было местным, тёмным и сладким. Выжатое из лучшего винограда, что собирают в районе болот в Имете, на севере Факуса – вино приятно щекотало горло, даря забытое чувство дома.

– Сила «Щита Маат» оказалась весьма ощутимой! – кивком Верховный Жрец отдал дань рассказу Хеферу. – А сердца наших воинов – прозорливыми. Они показали себя не только храбрыми, но и мудрыми, когда присоединились к нам! Но скажи мне, Хефер, где теперь Арианд? В какой земле вкушает он свой хлеб изгнания?

– Он бежал, как крыса, кажется, к Поликрату на Самос! – выпалил Хефер. – Даже бросил своих оставшихся бойцов и уплыл, лишь с горсткой телохранителей, да пустой казной – мы все заранее перетащила в храмы...

– Самос… – задумчиво протянул Уджагорреснет. – Всего несколько дней плавания на быстрых галерах… Поликрат все еще в союзе с персами? Даже после смерти Камбиса?

– О, нет, – радостно вмешался Петубаст, – поговаривают, будто бы Поликрат уже казнен, другим сатрапом Персии, неким Оройтом – они что-то не поделили.

Брови Уджагорреснета на миг удивленно вскинулись, а лицо стало хмурым – Поликрат был опытным воином и дипломатом – внезапная смерть его показалась мудрому жрецу подозрительной.

В зале на мгновение стало тише. Глядя на Верховного Жреца, Петубаст перестал улыбаться.

– Что ты хочешь сказать нам, старый друг? Почему выглядишь таким мрачным? Солнце светит, боги благословляют наше дело, народ Египта ликует… Арианд с персами бежали и даже проклятый Поликрат утратил свое невероятное везение! Разве все это не чудо…?

– Именно об этом я и задумался, – тихо ответил Уджагорреснет, на миг отстраняя кубок. – Я живу давно и знаю, что боги порой любят шутить с нами. На миг они могут подарить мёд, но лишь чтобы отвлечь от грядущей горечи полыни… Победа пришла к нам с подозрительной лёгкостью. Персы – упрямые и умелые воины. Их сатрапы – тоже не глупцы. Однако, Арианд сдал Мемфис, почти не обнажив меча. Почему? Страх перед тобой и «Щитом» Петубаст? Или… страх перед кем-то другим? Может, он увидел большую бурю на Востоке – восстание в Сузах, междоусобицы – и решил, что мудрее быть живым изгнанником, чем мёртвым наместником, зажатым между стенами Мемфиса и гневом нового царя, без которого персы вряд ли долго останутся?

Хефер нахмурился. Его восторг, казалось, сменился обидой, будто слова Уджагорреснета явились личным укором ему самому.

– Неужели ты сомневаешься в нашей силе отразить их повторный поход? В силе «Щита Маат», который пестовал так долго и умело, как не способен ни один крестьянин взращивать зерно на своих полях? Мы горим правдой Маат, а они – пропитаны ложью! Их души были пусты, вот они и пали!

Уджагорреснет с сомнением покачал головой. Хефер, прежде рассудительный и вдумчивый, в этот миг показался ему глупцом.

– Ни на миг, клянусь Нейт, я не сомневаюсь в огне ваших сердец, – горячо возразил Верховный Жрец. – Я лишь сомневаюсь в слабости персов! Ведь иногда отступление – это не бегство, но приготовление к новому, хитрому удару. Они отдали нам Египет… чистым. Не бросились грабить храмы, не отравляли колодцев, не палили домов, избегали открытых столкновений… Как будто… – Уджагорреснет закинул голову, размышляя. – Как будто хотели сберечь все к своему скорому возвращению.

Петубаст сел, и тень легла на его молодое лицо. Ликование в зале поутихло, уступая место трезвой мысли.

– Ты говоришь, будто наша победа – не конец, а лишь пауза в мелодии военной флейты – мрачно обронил он.

– Я говорю, что нам лишь дали время, – поправил его Уджагорреснет. – Боги или расчет персов – не так уж важно. Главное – как мы этим временем распорядимся. Будем ли мы пировать, пока враг зализывает раны и куёт новые мечи? Или используем его, чтобы сделать наши стены выше, а копья острее? Правда Маат сильна, Хефер, – Верховный Жрец обернулся к военачальнику, – но её нужно оберегать не только пылом сердца, но и холодом ума. Фараон – Уджагорреснет многозначительно повернулся к Петубасту – это не только воин. Фараон – страж равновесия. И как страж – он должен видеть не одно сегодняшнее солнце, но и завтрашний шторм с Востока. А шторма умеют налетать быстро, беспощадно, и забирать самое дорогое, уж я знаю… – Уджагорреснет замолчал и глаза его наполнились печалью.

В этот миг Петубаст вспомнил все, что много лет назад услышал от Уджагорреснета о его семье и по лицу его прокатилась волна сожаления. Не успел он еще ответить, как с улицы донёсся ликующий рёв толпы, приветствовавшей проходящую процессию жрецов. Храм Великой Нейт вновь обрел свое значение и простолюдины горячо радовались. Верховенство Нейт и изгнание персов напомнили всем о прежних сытых временах спокойствия и достатка – вселили надежду на их возвращение.

Звук ворвался в зал, напоминая о всеобщем восторге. Но теперь трое властителей в зале почувствовали, что на светлом полотне их общей победы появилось досадное пятно. В тишине успокоенных мыслей становилось ясно, что праздник освобождения станет лишь передышкой перед новой, куда более страшной битвой.

***

Решение короновать Петубаста в Саисе, в самом сердце династии, было принято незамедлительно.

К негодованию Уджагорреснета, молодой фараон, ослеплённый легкостью первых побед, упрямо отмахивался от мрачных предчувствий Уджагорреснета.

– Боги дали нам миг, чтобы вздохнуть! – восклицал он, и в его глазах полыхал тот самый юношеский огонь, который когда-то убедил Верховного Жреца взять его в ученики. – Мы провели обряд перед Нейт, получили её благословение! А теперь… теперь я хочу увидеть праздник не как фараон с венцами Обеих Земель, а как самый сын этой земли! Хочу услышать, как смеется мой народ! Хочу увидеть лица простых людей, побыть рядом с ними, почувствовать их мысли, прислушаться к их голосам, к стуку сердец…

– Это безрассудно! – качал головой Уджагорреснет, но в его голосе уже не было прежней железной убежденности. Усталость от долгой лжи, от сложности и вечного напряжения на короткое время дала трещину в собранности Верховного Жреца.

– Народ будет пировать в Бубастисе на Байет, празднуя и восхождение нового, истинного фараона – продолжал он. – Там соберутся сотни тысяч! Шум, давка, чужие ножи в толпе, мало ли что может произойти, Петубаст! Я думал, ты уже повзрослел… К тому же ты, похоже не осознаешь всей ответственности, что возложил на себя вместе с этими священными украшениями – жрец почтительно коснулся красной и белой корон.

– Тем лучше! – Петубаст радостно тряхнул Уджагорреснета за плечи. – Кто ищет нового фараона в сверкающих покоях Саиса – не станет искать двух путников в пыльной толпе! Мы отправимся никем не узнанные! Кроме того, помнишь, ты сам рассказывал мне о своей проделке в храме Амона? Кто был твоим спутником? Пифагор, кажется? Да и потом, Уджагорреснет, ну ты же сам учил – чтобы понять тело, нужно прислушаться к его шёпотам, а не только к громким жалобам! И вот, я хочу услышать шёпот моего Египта. И… – голос Петубаста на мгновение дрогнул, – я хочу заглянуть в Бубастис. Там мой отец – говорят он стал совсем плох… Как верный сын я обязан сообщить, что его воля была не напрасна. И пусть его сердце возрадуется прежде, чем он отправится в страну Заката, откуда никто не возвращался…

Эта просьба, наивная и человечная, обезоружила Уджагорреснета сильнее других доводов и он вздохнул, сдаваясь. А вскоре, за тяжелой завесой тревог Верховный Жрец вдруг почувствовал, как усталое его сердце вновь кольнул азарт.

Через несколько дней, после того как торжества в Саисе улеглись, а последние вельможи и номархи присягнули Петубасту, нареченному Петубастом Третьим – два путника в простых, но добротных одеждах, без украшений, кроме амулетов, сели на попутную торговую барку и отправились по реке. Для порядка их сопровождали два лучших воина Хефера, но они держались на почтительном расстоянии, словно были сами по себе.

Петубаст, он же Менес – старший сын, и Уджагорреснет, он же пожилой писец Имхотеп – смотрели на мелькающие берега с усмешкой, в которой смешались радость и странное, давно забытое чувство свободы. Глаза молодого фараона горели радостным предвкушением. Первое время Уджагорреснет тревожно озирался и вздрагивал от резких окликов. Слишком давно он не примеривал на себя роль простолюдина и не отдавался тем опасностям, которые грозят каждому, кого не защищают ни стража, ни толстые стены храмов и дворцов. Но, мало помалу, в обуявшем весь народ Египта веселье, принимающем их за тех, за кого они себя и выдавали, его тревоги улеглись, а сердце успокоилось.

Вдыхая свежий воздух Великой реки, наполненный ароматами тамарисков и разнотравья, Уджагорреснет почувствовал, будто скинул десяток прожитых лет. В памяти его, причудливым калейдоскопом всплывали давние воспоминания и в пустых, но оживлённых беседах с простыми торговцами и паломниками его истощенный ум получил, наконец, передышку.

Их скорое прибытие в Бубастис было подобно погружению в кипящий котёл жизни. Город богини-кошки Бастет, родной город фараона, в дни Байет превращался в место, где сама Маат на время отступала, уступая место безудержной, плодородной радости. Иные, попавшие сюда впервые, стыдливо отводили глаза, но вскоре всех неизменно охватывала общая лихорадка восторга и безнаказанных страстей.

Река у причалов была сплошным лесом мачт и зыбких сходней. Сотни и тысячи лодок – от утлых папирусных челнов, до широких господских барок, были украшены гирляндами из цветов лотоса и ветвей ивы. Музыка стояла в воздухе, густая и пронзительная. Неистовый стук тамбуринов, визгливые напевы флейт перекрывались радостным рёвом медных труб. Запах кружил голову. Дым жареного мяса – говядины, которую сейчас здесь ели без зазрения совести и не делясь с богами, сладковато-кислый дух пива, пряные облака ладана и мирры, терпкий запах тысяч тел, умащенных душистыми маслами, смешанными с пудрой из малахита и хны.

Толпа катилась по улицам живым, шумящим потоком. Женщины, нарушая обычную сдержанность, задирали подолы, оголяя круглые ягодицы и распутно крутя тазом. Их лодыжки были украшены цепочками и браслетами, а на почти обнажённых грудях звенели фаянсовые и золотые, у тех кто побогаче, амулеты Бастет. Мужчины, уже захмелев, обнимали их и распевали похотливые песенки, с прищуром сравнивая плодородие полей с прелестью женских лон. Повсюду звенели систры – священные погремушки, чей звон, по поверью, особенно услаждал богиню радости и удовольствий.

И, конечно, кошки. Здесь их было великое множество – ухоженных, важно разгуливавших меж ног толпы и принимавших щедрые дары в виде рыбьих голов и молока с таким видом, будто этот город принадлежит им по праву, а они – его хозяева, лишь терпят всех этих людей как глуповатых слуг.

– Видишь? – кричал Петубаст-Менес на ухо Уджагорреснету-Имхотепу, пробираясь сквозь толпу. – Они дышат! Не выживают – а живут! Это и есть свобода! Это и есть наша страна, наш народ…!

Уджагорреснет кивал, поражённый размахом. Привыкший видеть толпу и процессии с величественной храмовой высоты, дарившей ощущение приближенности к богам – сейчас, в самом сердце людского потока, он вдруг ощутил первобытный, почти животный восторг, очищающий его измученную душу от забот и волнений.

В богатом и уютном, но малоприметном в сравнении со столицей и Мемфисом особняке за храмом они нашли отца Петубаста. Старый, сгорбленный от тяжести прожитых лет номарх светился счастьем и гордостью, озарявшими его лицо. Изрезанное глубокими морщинами, вблизи казавшимися руслами высохших каналов, лицо его вытянулось от удивления, словно вместо сына он узрел снизошедшего к нему лично бога, пусть бы даже тот и был одет как простолюдин.

Сцена их первой за много лет встречи была трогательной и краткой. Так и не сумев поверить, что сын его действительно стал владыкой Обеих Земель – старик не упал ниц, как прочие вельможи, но крепко обнял Петубаста, прошептав ему что-то на ухо сухими губами. Его глаза, мутные от лет и неизлечимой болезни увлажнились, стоило ему встретиться взглядом с Уджагорреснетом. Увидев в них бездонную, немую благодарность, измерить глубину которой не нашлось бы средств, Верховный Жрец вновь почувствовал гордость за все, чего им удалось достичь.

После долгой коронации в Саисе, утомившись напыщенностью лиц придворных, да не желая привлекать к себе лишнего внимания, высокие гости Бубастиса быстро изъявили желание покинуть резиденцию номарха. Взволнованный безумствами сына-фараона еще сильнее, чем Уджагорреснет, номарх стонал и рвал на себе остатки волос, так что лишь горячие обещания Петубаста быть предусмотрительным и не отходить от стражи смогли немного успокоить отцовское сердце и раскрыло им путь наружу, загороженный стеной многочисленной восторженной родни.

– Я зайду к тебе утром, отец! – весело кричал номарху Петубаст – выспись хорошенько! Надеюсь, шум у реки не слишком уж потревожит твой покой! – он весело смеялся.

Вынырнув обратно в водоворот праздника, старший сын и писец дали себе волю. Голыми руками они жадно ели жареную утку с луком прямо с жаровни, запивая молодым, пенистым пивом. Петубаст, смеясь, попробовал играть на флейте, но сразу взяв неуклюжие, фальшивые ноты был немедленно освистан соседями. Мимо стола, за которым они сидели в таверне у реки, наспех выстроенной накануне, еще чувствовался запах кирпичей из не успевшего просохнуть ила. Мимо проходили женщины. Совсем юные уличные танцовщицы, рабыни, ткачихи и важно дувшие губы жены уехавших по делам торговцев – в этот день все они могли скинуть с себя рамки приличий. Кокетливо заигрывая со всяким приглянувшимся мужчиной, они готовы были отдаться глубинным страстям живых сердец.

В темном углу, у самого оконного проема, завязалась драка и на пол со звоном полетели свернутые со стола пустые винные кувшины. Хозяин заведения немедленно дал знак двум рослым нубийцам и темные тела их, в полумраке масляных светильников казавшиеся черными как обсидиан статуями, быстро вышвырнули зачинщиков за широкие двери. Завидев, как один из них укатился и с плеском грохнулся прямо в воды Великой реки, крича и отплевываясь по пояс в воде, все оглушительно рассмеялись.

Пользуясь случаем, когда гости заведения отвлеклись на потасовку, молодая парочка в другом углу, не расцепляя объятий, ловко скользнула под стол и, почти никем не замеченные – там они продолжили веселье. Стоны их страсти тонули в звуках веселой музыки и всеобщем гаме, так что лишь изредка задевая распахнутыми ногами крышку стола, заставляя посуду собственных соседей скользить по ней – они выдавали горячее присутствие. Никому, конечно, не было дела и всякий здесь с радостью поменялся бы с ними местами, пока еще лишь разыскивая, с кем сможет уединиться и тоже горячо восславить богиню-кошку Бастет.

Наблюдая за всем буйством молодости и беззаботности, Уджагорреснет чувствовал, что годы его прежней напряжённости тают, словно убегая, как выскальзывает влажный ил сквозь пальцы. Именно тогда к их с Петубастом столу подошла Она. Немолодая женщина, чьи дети, должно быть, давно выросли, в тонком, почти прозрачном льняном калазирисе. Подкрашенный пестрыми линиями лен туго облегал ее формы, красноречиво говорящие о прежнем материнстве и жизни в достатке. На запястьях незнакомки красовались серебряные браслеты, искусно отлитые в форме выгнувших спины кошек, а шею украшало ожерелье из фаянсовых бусин, покрытых красноватой глазурью. Умное и несколько уставшее лицо ее, еще не утратившее прежней красоты, было искусно подкрашено малахитом и охрой.

– Простите за навязчивость, – её голос оказался низким, но бархатистым и приятным. – Мой брат – вон в том углу, – поспорил, что вы – отец и сын, приехавшие закупать папирус для продажи в Фивах. Но я говорю ему, что у «отца» взгляд слишком острый для торговца, а у его «сына» – осанка воина, скрытая под одеждой младшего писца…

Уджагорреснет замер, настороженный, но Петубаст, поймав глаза женщины – любопытные, без угрозы, слегка подернутые пеленой хмеля и возбуждения, расслабился.

– Твой брат проиграл спор, – приветственно улыбнулся Уджагорреснет, и это была не выученная придворная улыбка, а искренняя. – Я врач. А это – мой порой не в меру любопытный ученик. И мы приехали с ним… почтить Баст и хоть на день забыть о болезнях и учебных свитках. Представляете, как утомительно работать в «Доме Жизни»…?

– Врач? – глаза женины блеснули. – Это объясняет твой взгляд – она серьезно посмотрела на Уджагорреснета. – Твои глаза смотрят так пронзительно, словно видят не лицо и тело, а сразу все, что скрыто под кожей. Признаюсь, у меня даже мурашки пробежали по спине – она притворно закатила глаза.

– Иногда полезно смотреть глубже, чем способны другие – неопределённо согласился Верховный Жрец. – А чем занимаешься ты, госпожа, чтобы развлекаться? Как тебя зовут?

– Я? – она присела на край скамьи без приглашения, жестом полным естественной грации бедер и спины. Я – Санура, вдова. Вместе с братом мы храним дом и земли нашего покойного отца, да блаженствует его душа в полях Иалу. Мои дети давно выросли и уплыли в Верхний Египет – о, они очень честолюбивы, – так что теперь я одна и скучаю по разговорам, что ведутся не только о ценах на лён или предстоящей свадьбе племянника в Бусирисе. Мой покойный муж был офицером – продолжала разговорчивая женщина. – Увы, он погиб при Пелусии, пытаясь спасти всех нас от персов… он был моем героем, моим… сокровищем! Без колебаний отдал жизнь за нашу землю – лицо женщины просияло гордостью. – Говорят, что лучшие умы Египта с тех пор либо в гробницах, либо в услужении у персов – она презрительно махнула рукой. – Но ведь новый фараон наш, да живет он вечно, и да простит меня Нейт – я еще не запомнила его имени – кажется, прогнал захватчиков? Правда ли это? Быть может, все теперь снова переменится…? Или нет? —позвякивая кольцами на пальцах Санура схватила кубок Уджагорреснета и жадно отпила из него вино. Нарисованные углем брови ее взметнулись вверх, словно отвечая на немое изумление не привыкшего к такой беспардонности Верховного Жреца.

– Ой, простите, это я ненарочно! – вдруг всхлипнула она, поспешно ставя кубок обратно – просто захотелось, вдруг, знаете… – не договорив, она опустила глаза и в дрожащем свете ламп Уджагорреснет разглядел быстро соскользнувшую с ее ресниц слезу.

Еще свежая рана на сердце вновь кольнула его, стоило ему осознать, что смерть мужа этой женщины, несомненно, по своему героическая, целиком лежит на его совести. Ум Уджагорреснета, холодный и расчётливый, сейчас болезненно сжался. Но в следующий же миг он, с неотступной бдительностью, подумал о том, что женщина, возможно, лишь разыгрывает их и вовсе не чувствует того горя, о котором намекает. Ведь вот – она уже снова улыбалась и кокетливо смотрела, то на него, то на Петубаста, едва заметно слизывая остатки вина с подкрашенных губ кончиком языка и томно щурясь.

– Не все, кто служил захватчикам – предали Египет, – тихо возразил Уджагорреснет и его голос прозвучал хрипло. – Иногда… иногда нужно погрузиться в грязь, чтобы корни дерева остались чистыми.

Неожиданно умным взглядом, отбросив заигрывания и женские ужимки Санура пристально посмотрела на него, и её взгляд смягчился.

– Понимаю. Простите. Праздник развязывает всем не только пояса, но и языки. Не будем больше об этом! – она очаровательно улыбнулась. – Выпьем? За старые раны, которые, хоть и болят – напоминают, что мы живы и еще можем наслаждаться всем, что боги дали человеку в дар…!

Они выпили. Дальнейший разговор тек легко и был беззаботным, а Санура проявила недюжинную эрудицию, которую никто из владык Обеих Земель не ожидал бы в ней разглядеть. Поговорив о медицинских трактатах, о ценах на лен, о капризах Нила и о глупости мужчин на праздниках они перешли на рассуждения о красоте и роли богов в судьбе человека. Поразительно стойко не сбиваясь с интеллектуальной высоты разговора, Санура легко и умело флиртовала. Уджагорреснет же, не узнавая самого себя отвечал ей, чувствуя, как давно забытая теплота разливается по его жилам и размышляя, не действует ли так местное вино. Петубаст, подмигнув ему, под благовидным предлогом отлучился и почти сразу растворился в толпе.

– Неужели Великая река разливалась за твоими плечами почти пятьдесят раз!? Странно, я никогда бы не поверила…! Ты выглядишь таким крепким, таким полным жизни… – кокетливо улыбалась Санура.

Эти мгновения – тёплые, человечные, наполненные вином, играми ума, музыкой и вниманием красивой женщины – были самым опасным ядом из всех, что знал Уджагорреснет. Этот яд заставлял забыть о персах, о хрупкости трона Петубаста, о неизбежности новой войны и разрухе, в которой все еще лежала его страна, не до конца оправившаяся от присутствия иноземцев.

Невольно теряя все маски, Верховный Жрец почувствовал, что эти игривые глаза делают его простым и уязвимым – делают слабее. Яд этого сладкого покоя, обещавший еще более сладкую страсть, напоминал о той жизни, которую он сам похоронил ради долга, много лет назад лишившись семьи.

Чувствуя себя на два десятилетия моложе, Уджагорреснет вдруг ощутил беспомощность и, испугавшись этого непривычного чувства, замер, неловко прервав ответ на какой-то пустяковый вопрос обворожительной Сануры.

Когда она, смеясь, в очередной раз коснулась его руки теплыми пальцами, чтобы поправить «съехавший» амулет, Уджагорреснет вдруг отстранился, будто обжёгшись.

– Мне… мне нужно найти моего бестолкового ученика, – любезно и растерянно пробормотал он, и голос его задрожал, выдавая внутреннюю борьбу. – Праздник близится к пику, а он, знаешь, может натворить всяких глупостей… – Верховный Жрец встал и почтительно поклонился.

В глазах Сануры мелькнуло понимание и тень разочарования. Обиженно поджав губы, едва заметно, она кивнула.

– Ищи, ищи, конечно. И береги его! – ее голос оставался вежливым и приятным. – У Египта сейчас… мало хороших врачей. И еще меньше хороших учеников...

Чувствуя неловкость и раскаяние, Уджагорреснет опустил руку в скрытый кармашек под поясом и незаметно извлек оттуда кусочек золота, больше дебена на вес. Нащупав ладонь Сануры, он коснулся ее и осторожно опустил тяжелый металл в ее ладонь, собственными пальцами сжав кулачок женщины, чтобы никто не смог разглядеть подарка.

– Это вам, с братом – прошептал Уджагорреснет изумленной таким богатством Сануре, ведь на дебен чистого золота легко можно было бы купить просторный дом и едва ли простой врач смог бы заработать подобное даже за годы. – Прости в своем сердце всех, кто служил персам и верь, что все обратится к лучшему – добавил он. – И хоть сама Нейт не смогла бы вернуть твоего мужа, уже вбившего шест у последней земли – вернуть мир и покой этой земле постараются все, кто на это способен… Обещаю тебе!

Ничего больше не говоря Уджагорреснет ушёл, пробираясь сквозь хохочущую, пьяную толпу. Его сердце, на миг открывшееся, давшее слабину, снова сковывал лёд. Заставив забыться, Санура, сама того не ведая, всколыхнула в нем боль и тревогу.

Со всей возможной почтительностью раздвигая локтями народные массы, чтобы проложить себе путь вдоль берега, вместе с тысячами других паломников Уджагорреснет увидел светящуюся огнями барку, с выточенной из алебастра и щедро украшенной цветами статуей Бастет. Толпа ликовала и пьяные ее крики оглушали, а давка грозила в лучшем случае испортить одежду, а в худшем – затоптать. Сделав еще несколько коротких шажков, увязая и со всех сторон окруженный людьми, Уджагорреснет вдруг натолкнулся на ребенка, ростом едва достававшего ему до пояса. Курчавый мальчик с испуганным видом попытался отстраниться, но чье-то колено ударило его между лопаток и он повалился прямо в ноги Верховного Жреца.

Немедля ни мгновения, Уджагорреснет нагнулся и крепко схватил мальчика за плечи, рывком ставя его на ноги прежде, чем босые ноги пьяной толпы неминуемо затопчут ребенка.

Цепко ухватив его под локоть и прижимая к себе, Верховный Жрец принялся отходить от берега, расталкивая людей и грозным голосом гаркая на всех, кто игнорировал его призыв освободить дорогу. Чудом не ввязавшись в драку, спустя некоторое время они вышли к улицам Бубастиса, опустевшим на время великой церемонии скользящей по воде барки. Словно вторая река – пестрая масса одежд и конечностей – выстроенная по течению толпа качалась, кричала и улюлюкала.

Когда Уджагорреснет и мальчик наконец вынырнули из ее давящего потока, оставив спины тысяч людей позади – в ушах звенело, как бывает после всякого шума, стоит лишь оказаться там, где тише.

– Что ты делаешь здесь? Детям нельзя участвовать в Байете – это взрослый праздник! – строго начал Верховный Жрец, опускаясь на корточки перед испуганным ребенком.

– Я… я знаю! – всхлипнул мальчуган. – Но я уже взрослый! Мне уже можно! – с вызовом заявил он.

– Ты? Взрослый…? – шутливо переспросил Уджагорреснет.

– Да! Мои родители умерли, так что я взрослый! – мальчик задрал нос и выглядел нелепо в своем желании подражать тем, кто был намного старше.

– Ну вот что, пойдем-ка отсюда – Уджагорреснет вновь встал и взял его за руку. – Где ты живешь? Сейчас, стоит той яркой барке проплыть, тут будут твориться вещи, которые боги запрещают созерцать глазам столь юных египтян… Ты же не хочешь расстроить богов?

– Нет, я люблю богов! – уверенно возразил мальчик. – Хотя они злые… И жрецы их – тоже злые – я знаю! – фыркнул он.

– Злые? – удивился Верховный Жрец. – Почему же ты так думаешь?

– Они насылают войны, болезни и отбирают тех, кто нам дорог! – фыркнул мальчик. – Какие же они тогда? Добрые что ли…?

– А жрецы? – еще больше удивился Уджагорреснет. – Почему же злы жрецы?

– Они… может быть они не такие злые, как боги… – протянул мальчик, – но мой папа всегда говорил, что это именно они виноваты во всем, когда его били палками негры за то, что он не мог им заплатить.

– Именно жрецы? Не фараон и его сборщики налогов?

– Фараон? – мальчик презрительно фыркнул. – Фараоны давно ничего не решают без жрецов – это знают даже маленькие! Скорее это они придумывают всякое зло, чем фараон, чтобы портить нам жизнь. Я, впрочем, не знаю наверняка, но когда я вырасту и стану сильным – я не хотел бы становиться жрецом… Я хочу стать воином!