Текст книги "Врач фараона (СИ)"

Автор книги: Евгений Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Обмакнув чистую льняную ткань в едкий щелок, он аккуратно протер рану и, промокнув ее вновь сухой чистой ветошью, нанёс новую порцию мази – для охлаждения и защиты. Привычные движения его были механическими, точными, хотя в уме шумела буря.

Этот текст, эти знания, полученные из исповеди Хорнеджиртефа… Этот профиль на стеле – о да, он невероятно похож…

– Отец говорил, ты величайший врач со времён Великого Имхотепа, – тихо сказал Петубаст, наблюдая за его работой. – И так же как Имхотеп – ты советник Великого нашего фараона, да живет он вечно…

– Врач – лишь инструмент в руках богов, – мягко улыбнулся Уджагорреснет, не отвлекаясь от раны. Нащупав в футляре несколько подходящих амулетов, он положил их рядом с юношей на ложе. Пустая формальность, возможно, но кто знает? Искусство – традиция – и всякий ритуал требует завершенности. Верховный Жрец отложил все лишнее и склонился над раной, тихо шепча слова заклятия:

– Привет тебе, глаз Гора, богиня-змея Рененутет верхом на боге. Он придал свой блеск Ра, перед девяткой богов. Исида, богиня, вышла – дано ей ликование пред Гебом. Берегись ее! Спасайте его от тебя покойника и покойницы. Я – этот Тот, врач, глаза Гора, боровшийся за отца своего Осириса, пред Нейт, госпожой жизни и ее служанками. Добро пожаловать, глаз Гора, да устранен будет Сет и другой противник, что противостоит тому, что лечу я и тому, что под пальцами моими…

Юноша благоговейно молчал и, казалось, даже перестал дышать, проникаясь священным трепетом перед неясными, могущественными текстами.

– Как ты себя чувствуешь? Есть ли боль, когда ты дышишь глубоко? – обеспокоенно спросил Уджагорреснет, когда необходимое заклинание было прочитано.

– Нет, не очень… Только тяжесть. И неловкость – я отнял у тебя столько бесценного времени… – юноша смущенно отвел глаза.

– Я не соглашусь с тобой, Петубаст! Время, потраченное на жизнь – не может быть потерянным – Уджагорреснет поднял глаза и пронзительно взглянул на юношу.

Обработка раны была окончена и теперь он вновь бинтовал ее льняными полосками.

В смущённых, тёмных глазах Петубаста не было ни капли сознания своего царского происхождения. Только благодарность и усталость, присущая всякому выздоравливающему, когда опасный час миновал.

«Он действительно мнит себя лишь простым сыном управляющего небогатого нома…» – подумалось Уджагорреснету.

Петубаст напряженно молчал. Пальцы его нервно теребили край простыни, словно он не решался на что-то.

– Великий Жрец, дозволено ли мне задать тебе вопрос не о собственной болезни? – наконец выдохнул он.

– Конечно. Говори, что на твоем уме?

– Когда я был между жизнью и смертью, мне чудились странные голоса. Не богов – людей. Отец и, я не знаю, ещё кто-то… Они говорили о долге. О какой-то тайне нести которую мне суждено, но нельзя о ней говорить... Жрецы уверяют, будто сны бывают пророческими. Открой, так ли это? Может, я просто слышал эти слова в детстве и не запомнил ясно?

Пораженный неожиданностью вопроса, Уджагорреснет помолчал, собираясь с мыслями. Если верный момент, о котором писал его предшественник, в самом деле существовал – он должен появиться куда позже – не сейчас…

– Когда боги хотят послать нам нечто важное – они часто посылают это в наших снах… – уклончиво и тихо ответил Верховный Жрец и на миг в его глазах мелькнуло беспокойство – «Может быть он все-таки знает…?»

– Мой отец всегда чего-то боялся – продолжил юноша, понимающе кивнув – и за себя, и за всю нашу семью. За меня... Он часто говорил, когда я был еще мал, что есть вещи, знать о которых – всё равно как носить кинжал, острием направленный к сердцу. Тяжело и опасно. … как Верховный Жрец Нейт, скажи – сталкивался ли ты с подобным?

Сердце Уджагорреснета упало и замерло. Так вот как хранилась тайна их семьи – через страх. Через запрет. Номарх Бубастиса, добрый и преданный отец, пытался защитить себя и сына, замуровав правду в подземелье молчания, как когда-то, должно быть, делал и его собственный отец... Всякий новый наследник в их семье становился слепым часовым у спящего вулкана, до конца не зная о своем происхождении.

«Что же – это мудро…» – подумалось Верховному Жрецу.

– Сталкивался… – Уджагорреснет отложил бинт. Его голос стал мягче, но сейчас в нём мелькнула и жёсткая нить. —

Иногда, Петубаст, боги дают человеку ношу прежде, чем дали силы нести ее. Так они испытывают нас. И тогда мудрые старшие прячут эту ношу, чтобы она не раздавила молодые, еще неокрепшие плечи. Возможно, твой отец очень мудр. А возможно… – он сделал паузу, взвешивая каждое слово, – возможно, придет время, когда твои плечи окрепнут, и тайна перестанет быть кинжалом, о котором говорит твой отец. Или же лезвие его, отвернувшись от сердца, направится куда-то еще… – Уджагорреснет неопределенно указал рукой в сторону.

Юноша внимательно смотрел на него, но в темных глазах мелькнуло лишь непонимание.

– Вы знаете? О чём они могли говорить? Эти голоса?

– Я знаю лишь то, что видел сегодня, – уклончиво ответил Верховный Жрец, заканчивая перевязку. – И что завтра мне предстоит уехать далеко на юг – в Элефантину, к городу Сиенне, что в Верхнем Египте, на самой границе. Говорят, что там бушует страшная болезнь. На остальное – воля Великой нашей Матери Нейт…

– Я понимаю, твое искусство врача несомненно поддерживают сами боги, но ведь это так опасно, отправляться в неизвестность…? Прости если любопытство напрасно – ум мой еще не ясен – надолго ли задержит тебя столь трудный путь…?

– Никто не может знать – тихо ответил Уджагорреснет – может быть, на месяцы… Но пока меня не будет в Саисе – ты останешься здесь – в стенах этого храма. Не покидай город, не оправившись окончательно! Рана, что я вынужден был нанести тебе – тяжела – и я хотел бы еще раз осмотреть ее лично. Это не просьба, юноша, но условие! Для твоего полного исцеления, ведь еще вчера ночью ты стоял на пороге смерти...

Петубаст удивлённо поднял брови, но в глазах его отразилось покорное согласие и теплая благодарность.

– Я напишу твоему отцу, объясню, что в храме Великой Нейт ты будешь под моей личной защитой! Старшие жрецы храма помогут тебе во всем, и будут рады обучать тебя! Поверь, мудрым старикам есть что вложить в юное сердце, пока плоть твоя не перестанет нуждаться в крепкой повязке. В этих стенах век за веком мы учим не только письму, но и многому другому…

Уджагорреснет встал и хлопнул в ладоши. В комнату немедленно вбежал младший служитель и, почтительно склонившись, взял посуду, поливая руки Верховного Жреца свежей водой, чтобы вернуть им чистоту.

Решение пришло в его усталый ум и кристаллизовалось, как застывает соль из горького озера, стоит ей подсохнуть на жарком солнце. Сейчас он уедет, оставив Петубаста в самом безопасном месте, под присмотром доверенных жрецов, что начнут его воспитание. Договор с Поликратом будет затянут, помогая воле богов, пусть бы даже они и не нуждались в помощи от смертных. Самому же ему надо разобраться с болезнью, что терзает Южные Врата. И как странно, что кажется, будто несмотря ни на что, все складывается замечательно…

«По крайней мере я выиграл время» – с приятным теплом подумал Уджагорреснет – «чтобы лучше понять как, а главное когда уместно превратить спящую искру в пламя». – Он удовлетворенно улыбался, но любой, самый внимательный наблюдатель никогда не увидел бы за улыбкой усталого врача что-то иное, чем просто радость от выполненной работы.

– Отдыхай и да помогут тебе благие наши боги – сказал Уджагорреснет, уже поворачиваясь к выходу. – И помни мой наказ! Пока я не вернусь – стены храма Нейт – твои стены. Я не привык не доводить свою работу до конца! – его голос прозвучал строго.

Не дожидаясь ответа, жрец вышел в коридор, легко оттолкнув замешкавшегося к вечеру служителя у входа. Шаги его зазвучали твёрже, быстрее. Он шёл уверенно и бодро, уже не как врач, что посетил излеченного больного, но словно командующий, которому предстоит начать кампанию.

Во дворе храма он нашёл одного из старших писцов, почтительно повалившегося в его ноги, стоило только властной фигуре Уджагорреснета приблизиться.

– Даю тебе два поручения – холодным голосом приказал Верховный Жрец. – Позаботься, чтобы мой корабль был готов к отплытию на юг с рассветом. Запасы воды, провизия, лекарственные травы из наших запасов – самый широкий набор – я еще не знаю, с чем придется столкнуться! К нескольким лучшим подопечным из «Дома Жизни» я сам отправлю рабов немедленно – пусть собираются в дорогу. А ты, – он строго взглянул на покорно распростертого писца, – разыщи двух греков, что гостят у фараона. Их имена – Пифагор и, как его звали – Демокед – при упоминании последнего Уджагорреснет едва заметно поморщился. – Передай им, что Верховный Жрец Нейт и начальник врачей требует их присутствия в этой экспедиции по приказу Амасиса, да живет он вечно. Обмен знаниями и мудростью – пусть к рассвету все будет готово.

Поражённый сложностью ворохом свалившихся на него поручений и властностью тона Великого человека, писец так спешно склонился, что шлепнулся лбом о мраморную плиту, невольно застонав. Потирая ушибленную голову, через мгновение, он уже быстро бежал исполнять волю своего господина.

В сгущающихся сумерках Уджагорреснет остался стоять совершенно один. Где-то там, в самых богатых районах Саиса, должно быть, сотни вельмож беззаботно купаются в роскоши, вовсе не осознавая, сколь хрупким и мнимым стало сегодняшнее процветание их царства. Где-то там, далеко на юге, всех их ждала загадочная болезнь. И лишь богам дано знать, возможно ли простым смертным ее излечить. А здесь, в храме, под охраной камней и неустанных молитв, спал юноша, на будущее которого он только что мысленно возложил столь тяжкое бремя. Посильно ли оно ему? Достоин ли он его? Если бы он только мог знать…

Уджагорреснет повернулся и в последний раз взглянул на высокие стены храма Нейт, величественно уходящие в багровеющее небо. Священная ладья Амона скользила на Запад и уже совсем скоро скроется за границей миров, погрузив Саис в благодатную тьму, когда все живое отдыхает.

Дважды хлопнув ладонями, мгновение спустя Верховный Жрец услышал суету в преддверии храма. Носильщики уже спешили к нему, чтобы отвезти своего господина в его загородное поместье.

– В эту ночь мне обязательно надо выспаться, слишком многое ждет впереди – тихо пробормотал Уджагорреснет. – Я совсем перестал щадить себя, а ведь годы мои идут…

«И одной лишь Нейт, Великой Матери нашей известно, хватит ли на все задуманное сил…» – про себя подумал он.

[1] Гиматий – древнегреческий плащ, который изящно драпировался вокруг тела поверх хитона

Четвертый свиток

Четвертый свиток

Нил, 530 год до н. э.

«Учи его изречениям прошлого, чтобы он мог стать хорошим примером для детей великого. Пусть слова войдут в него, и точность каждого сердца говорит ему. Ведь никто не родился мудрым»

Птахотеп, III тыс. до н. э.

Внушавшая священный трепет простым беднякам, толпящимся на берегу, чтобы узреть величие Главного Жреца Нейт, могучая трехмачтовая барка мягко скользила по Нилу. Две скрещенные стрелы на щите – неизменный символ богини Нейт – украшали ее паруса. Роскошные, яркие краски, которыми символ Великой богини был тщательно выведен на полотнах льна, обладал по истине магической силой.

Невольно принуждая всех простолюдинов бросаться на землю и молиться – символ на парусе Верховного Жреца светился, стоило густой темноте ночи окутать реку и корабль. Тайны жрецов, тысячелетиями накапливаясь и множась, умели поражать любого, кому доводилось видеть подобную магию. Превращая воду в кровь, предсказывая затемнения самого солнца и умея заставить каменных исполинов говорить человеческими голосами, век за веком жрецы имели власть над народом и всякий фараон вынужден был с ней считаться.

Сейчас, в свете лучей вечернего солнца, кажущаяся изумрудной нильская вода нежно облизывала крепкие, кедровые борта корабля. Попадись на пути Уджагорреснета с его спутниками и командой легкая папирусная лодочка зазевавшегося рыбака, или небрежный плотик бедняка – не миновать тем смерти, свалившись в воду на радость кишащим в ней священным крокодилам. И сейчас, как уже тысячи лет, жрецы Себека в Фаюме неустанно славили бога-защитника с крокодильей головой, почитая его наравне с богом-соколом Гором, сыном Исиды.

Держась на почтительном расстоянии, величественную барку Уджагорреснета сторожили укрепленные лодки на которых, среди усталых гребцов, расположились множество лучников, готовых пустить свистящие стрелы в каждого, кого безумство толкнет препятствовать этой процессии, или же по неведомым причинам взобраться на корабль самого Верховного Жреца.

Простые землепашцы, часто в одних запачканных схенти – своих набедренных повязках – вместе с женщинами и детьми, целыми семьями подбегали к берегу, чтобы склониться и засвидетельствовать свое почтение. Не зная, что за важный вельможа на корабле, уже по одному роскошному виду судна они, должно быть, инстинктом простолюдинов чувствовали близость неведомого господина к фараону. А в присутствии фараона, как известно, легче ощутить и близость к самим богам. Священный трепет охватывал сердца толпы .

Облаченный лишь в скромную тунику Пифагор, по чуждым Уджагорреснету соображениям призванную подчеркнуть мудрость греческого подвижника, стоял у самого борта и, в неизменной задумчивости, иногда махал людям на берегу рукой.

Первые дни пути корабль Верховного Жреца скользил по запутанной сети каналов Нижнего Египта. Здесь Нил был не одной рекой, но сплетался в дюжины рукавов, растекавшихся по земле, плоской и почти не знающей возвышенностей. Воздух в Дельте был густым и мокрым. В знойные дни он казался тяжелым, словно окутывая собой все вокруг. В своих влажных объятиях воздух доносил ароматы цветущего лотоса, тамарисков и пестрого множества прибрежных растений. Вперемешку с запахами сырого ила, иногда он казался сладким.

Неровные берега, что скользили мимо корабля, сливались в бесконечную мозаику из изумрудных полей пшеницы и ячменя, перемежающихся вкраплениями тёмно-зелёных пальмовых рощ и папирусными болотами. В них, если присмотреться, легко было заметить множество замерших на своих длинных ногах цапель, а иногда и священных ибисов. Жизнь крылась за каждым кустом и двигалась, шумела.

Небо здесь казалось огромным, куполообразным, заполненным криками перелётных птиц, а горизонт терялся в лёгкой дрожащей дымке. Это был Египет-кормилец, тучный, плодородный и плоский, где вода и земля тысячи лет существовали в неразрывном, дремотном союзе.

День выдался пасмурным. Без нужды прятаться от палящего зноя, Верховный Жрец расхаживал по палубе, чтобы не дать застаиваться своим ногам, уже несколько дней не ощущавшим под собой твердой суши.

– Я рад, что мне выпала возможность вновь побывать в этих местах – они напоминают мне о молодости – Пифагор улыбнулся, подойдя к опиравшемуся на борт Уджагорреснету.

– И я рад, друг мой – улыбнувшись в ответ кивнул Верховный Жрец, – хотя и не вполне понимаю, какие причины могли сподвигнуть тебя оставить Самос и приплыть с Поликратом. В этот раз ведь не за мудростью нашей древней земли, не так ли?

– В этом то все и дело! – Пифагор грустно усмехнулся и кивнул, – Поликрат оказался совсем иным правителем, чем мне сперва представлялось. Хотя я уже подумывал, что разбираюсь в людях и чувствую их души так ясно, как недоступно почти никому…

– Прежде ты был скромнее, когда я лишь встретил тебя – усмехнулся Уджагорреснет, – успехи не вскружили тебе голову? Ты помнишь о том, чему сам учил меня? Не многое из греческих догадок было полезно египтянам, но эта мне запомнилось…

– Ты говоришь о гибрисе?

– О нем.

– Да-а, гибрис… – Пифагор кивнул, – как часто я становлюсь свидетелем этой дерзновенной, оскорбляющей богов спеси. Переступать границы дозволенного, брать на себя слишком многое – это и есть гибрис. А что может быть опаснее и губительнее для души человека…? Расплата за такое многих поджидает уже в этой жизни, никто лишь не знает, какая из пересеченных черт станет последней и разозлит богов, и без того не отличающихся долготерпением…

– Я становился тому свидетелем, возможно, даже чаще – охотно подтвердил Верховный Жрец, – но поделись, если знаешь – как отличить гибрис от праведного стремления к достойной цели? Порой, для восстановления порядка в мире, для восстановления Маат, кто-то должен взять на себя ответственность и совершить много такого, о чем толпа воскликнула бы – невозможно!

Пифагор задумался на миг, на красивом его лице пробежала тень сомнения, но он лишь пожал плечами.

– Знаешь, двадцать лет назад, когда я впервые оказался в Саисе и увидел тебя в храме – ты был в том странном, полосатом головном уборе, что стелился почти до пояса. Неясные мне тогда звуки службы в честь Нейт ввели меня в странный транс и на миг мне показалось, будто ты один из тех богов с росписей, и сошел со стены, чтобы проверить счета храма – Пифагор беззаботно рассмеялся.

Уджагорреснет посмотрел вдаль, словно мысленно возвращаясь в далекое прошлое, и улыбнулся.

– А я помню юного эллина, что пытался делать подношение Осирису, держа чашу двумя нетвердыми руками и едва все не пролив, будто из кубка на вашем симпосии. Жрец-привратник решил, что ты насмехаешься!

– Я приплыл в Египет познавать тысячелетнюю мудрость, а в первый же день был с позором выкинут из храма – рассмеялся Пифагор – так что мудрость смирения я постиг первой! Но не прошло и недели, как уверенный в глубине своих познаний о числе, закалив ум в играх с ним, я был наповал разбит в споре с первым же младшим жрецом, когда пришлось рассчитать угол лучей солнца, что падают на обелиск.

– Зато сразу следом ты вопросил, почему мы используем треугольник именно с такими, сторонами, а не иными. И ты был, пожалуй, первым, кто спросил «почему», а не «как». Это было… раздражающе. Полезно, возможно, но раздражающе – Уджагорреснет поморщился, но рассмеялся в ответ.

– Прости. Это наша болезнь – задавать один и тот же вопрос «почему», даже стоя у стен, что простояли тысячу лет. Я был назойлив, зато отовсюду, о чем бы я ни вопросил – мне отвечали одинаково – «так установили предки». И для всех вас это был, кажется, вполне исчерпывающий ответ.

Пифагор сделал несколько шагов к центру палубы, где под навесом стоял стол с яствами и напитками и, локтем подвинув замешкавшегося слугу, взял два кубка с вином. Вернувшись, он протянул один кубок Уджагорреснету и тот благодарно кивнул, принимая. Глядя на далекий берег, скользивший вдоль идущей в фарватере барки, они отпили напиток, сохранивший приятную прохладу в трюме.

– Я считал тогда, и считаю поныне, что порядок, Пифагор, держится на двух вещах – продолжил Уджагорреснет – на знании «как» и уважении к «почему» предков. Вы же, греки, хотите сначала докопаться до «почему», а потом уже решать, стоит ли их уважать. На мой взгляд, это довольно опасный путь...

– Не думаю, что он опасный – просто требует ответственности! – горячо возразил Пифагор – ведь если понимаешь, почему стена стоит тысячу лет, то сможешь воздвигнуть такую же! А может даже улучшить ее пропорции – он пристально посмотрел на Уджагорреснета – ведь в управлении царством, наверное, то же самое? Можно просто поддерживать стены, доставшиеся от предков. А можно спросить себя – а верные ли это пропорции? Выдерживают ли они груз новых тяжестей? Наш мир так изменчив…

Уджагорреснет задумался и грустно вздохнул. Невинная беседа со старым другом сама собой натолкнула на опостылевшие мысли об Амасисе и его наследнике. Вновь сердце кольнули опасения за будущее своей страны.

– И часто ли ты видел, Пифагор, чтобы царство улучшалось от таких вопросов? Обычно оно просто… трескается, если слишком многие спрашивают. Да-да, трескаются, как плохо обожжённая глиняная табличка. Ведь мудрые предки выбрали пропорции не для красоты, а для прочности. И нужные они подбирали с тех времен, которых не в силах вспомнить ни один грек... Так что даже если они не кажутся кому-то идеальными… – таков порядок – Маат… – Уджагорреснет развел руками и подмигнул.

– Может в твоих словах и кроется истина, но я, наверное, никогда не соглашусь с ней до конца – пожал плечами Пифагор, – хотя тоже ищу ее. Знаешь, что меня всегда поражало в Египте? Не пирамиды – нет. Тишина... – на мгновение он глубокомысленно замолчал. – Не та тишина, когда совсем нет звуков. Та, что внутри порядка! Как в правильно решённом уравнении. Один фараон – один закон – одно течение жизни – вечное, как эта река – уверен, ты понимаешь мои слова лучше меня самого – Пифагор усмехнулся. – У нас, эллинов, часто даже реки ведут себя иначе – несутся с гор, петляя и изворачиваясь. Своенравные, каждая со своим характером! Быть может где-то здесь скрывается причина, почему греки так и не могут пока создать единого государства, как думаешь?

– Ты сравниваешь государство с реками? – Уджагорреснет усмехнулся, оживившись, – Тогда наша река судоходна, предсказуема, и её разлив даёт жизнь полям. А в ее предсказуемости – залог самого выживания народа. Жизнь египтян давно угасла бы, будь иначе. А вот ваши горные потоки… Они могут и смыть деревню, если ливень окажется слишком сильным. Или, напротив, испариться в засуху, оставив всех спорить из-за последнего ручья. Это и есть ваши «полисы»?

– В чём-то да – серьезно отозвался Пифагор, – каждый полис живет, как отдельный, маленький мир. Свои законы, свои боги-покровители, свой образ мыслей. Милет мыслит иначе, чем Коринф. Спарта – иначе, чем Самос, ну а Афины…. – он махнул рукой – это как если бы каждый ном в Египте имел свою армию, свои деньги и считал своего номарха главным Верховным Жрецом Амона-Ра и фараоном в одном лице!

– Звучит как кошмар… – отозвался Уджагорреснет – нет, правда! Как первородный хаос, что был до творения – жрец невольно поморщился, – Маат не может быть разной для Фив и Мемфиса! Как сердце не может биться в разном ритме для правой и левой руки. Государство – это тело. Фараон и жрецы – его сердце и разум. Ну а чиновники и остальные – каналы, по которым течёт воля и порядок самой жизни. Раздроби это тело – и получишь лишь мертвеца… – он замолчал и отпил вина.

– Но ведь зато в этом «хаосе», как ты выразился, рождаются новые идеи! – Пифагор возразил возмущенно, словно старый друг задел его патриотический пыл. – В Милете Фалес и Анаксимандр спорят о первоначале мира. Сам я, с товарищами, ищу гармонию и первопричину в числах... Тысячи умов пытаются объяснить то, что все еще осталось непонятым! Открыто признавая, что таковое не просто существует, но даже и преобладает в мире, каким бы древним он ни был. А что Египет и его покорность вечной традиции? – Пифагор усмехнулся – Египет, как совершенное тело… оно не болеет, оно застыло в своем облике. Но способно ли застывшее тело расти? Способно ли меняться? Или оно лишь идеально сохраняет ту форму, что получило еще при первых фараонах…?

– О, увы, оно меняется и болеет – грустно усмехнулся Уджагорреснет – и куда чаще, чем нам хотелось бы. Порой даже подрывая фундамент, на котором стояло тысячи лет. Но ты прав – сила Египта – в повторении– в наших традициях. В ритуалах, если угодно. Верно, что мы не ищем всякий раз новую истину – мы лишь стараемся оберегать изначальную, данную нам богами. И каждый фараон, вступая на трон, клянется не изобретать свой собственный, но поддерживать тот самый порядок, что был при Ра и Нейт, Великой Матери нашей, что соткала мир и родила самого Ра. Это и есть Маат, Пифагор. А ваши правители, ну… всякий раз они будто строят все заново, пытаясь уместить новые правила и нормы на зыбких песках сиюминутных споров…

– И иногда на этом песке вырастает нечто поистине удивительное – Пифагор удовлетворенно взмахнул руками, едва не пролив на себя вино. – Да, наши полисы воюют, в них случаются перевороты. Положим, ты прав – довольно часто – добавил Пифагор увидев, как скептично смотрит на него жрец. – Но такова цена их свободы! Быть может поэтому у нас и есть тот вкус к переменам, к постижению и попыткам привнести что-то новое, великое? В Египте же, уж прости мою прямоту, сама мысль – словно рабыня традиции. Она может быть невероятно искусной, тонкой, как эти рисунки на твоём амулете – Пифагор кивнул на грудь Верховного Жреца, украшенную драгоценным камнем, с выгравированным иероглифом Нейт – но такой путь предопределён. Поступая так, невозможно выйти за линию, проведённую тысячи лет назад. А мир изменчив – ты сам согласился с этим…

– А что, если свобода мысли, о которой ты говоришь – просто другая форма рабства? Рабства у собственных страстей, амбиций, сиюминутных выгод? – возразил Уджагорреснет – Вот, например, ты говорил о числах – возьми число один. Оно неделимо, цельно, самодостаточно. Вот это – Египет. А теперь возьми, скажем, двенадцать. – Уджагорреснет, удовлетворенно увидел, как засветились глаза Пифагора, обожавшего игры с цифрами. – Двенадцать можно разделить на множество чисел, возвести в разные степени… Это, пожалуй, удобно для торговли, для расчётов. Но уже в самой природе такого числа заложен конфликт – деление. В числе двенадцать нет Маат. Это и есть ваши полисы… Один – переживёт тысячелетия. Двенадцать же, как и многие другие числа, в смуте могут распадаться на части, пожирать друг друга, делиться и преумножаться, сотни раз, тысячи раз, до бесконечности…!

Пифагор задумался и долгое время ничего не отвечал. За бортом плескалась вода, мерно бились весла гребцов, старающихся рассекать ее одновременно, но от усталости время от времени сбиваясь. Присмотревшись, Пифагор, осененный внезапной идеей, радостно воскликнул:

– Гармония необходима и в этом твоя правда! Как эти гребцы – стоит им сбиться, как корабль начинает терять свою скорость, его крутит, а вода отнимает силу, что несет его по реке. Но ведь и множество значений можно привести к гармонии, найдя им общий знаменатель? Для гребцов, например, это синхронность. Для полисов – единая цель. Я уверен, греки еще покажут, что перед лицом необходимости они готовы сплотиться и стать единым целым…

– Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди вас старца! – улыбнулся Уджагорреснет – все вы юны умом, потому как и умы эти не сохраняют в себе предания, что могло бы переходить из рода в род. Вы слишком молоды! Как народ, я имею в виду. И никакого учения, поседевшего от времени, в вас нет, а отсюда и ворох размышлений, поисков… – Верховный Жрец смотрел вдаль, словно взором проникая в тысячелетнюю историю своей страны, являвшуюся для Египта и бесценной сокровищницей мудрости и тяжелыми оковами.

– Юность нашего народа имеет свои преимущества… – возразил Пифагор.

Уджагорреснет удовлетворенно посмотрел на него, чувствуя, что умозрительный спор, уже начавший утомлять его, завершился. И почему все греки, каких ему доводилось видеть, так любят споры, соревнования? Готовы в лепешку разбиться, но доказать свою правоту или превосходство, о чем бы ни шла речь? Почему последнее слово в споре кажется им победой?

«Вот бы лучше все греки вернулись в свои полисы искать общий знаменатель, а не строили колонии внутри Египта, словно паразиты, поселившиеся в без того ослабленном теле моего царства…» – невольно подумалось Верховному Жрецу и он сам поморщился от таких сравнений.

Пифагор все же был ему другом, а ведь он тоже грек…

***

Мемфис встретил их не столичным блеском, но сонной меланхолией былого величия. Когда-то «Весы Обеих Земель», резиденция фараонов эпохи пирамид – теперь Мемфис был похож на почтенного старца, уступившего своё место у очага молодым. Белые стены дворцов, видневшиеся среди пальмовых рощ, казались выцветшими на солнце. Но причалы порта, заполненные кораблями, все еще шумели днем и ночью. Нагруженные зерном, маслом, вином, тканями и драгоценностями, грузовые барки отходили всякий час и быстрым ходом по течению Нила отправлялись в Саис – столицу на севере.

Конечно, Мемфис все еще оставался важнейшим городом Обеих Земель и важным духовным центром для народа, но сердце его в теле страны уже не билось так громко, как прежде. Глядя на знакомые очертания, угадывающихся в вечерней дымке, Уджагорреснет подумал о хрупкости и сиюминутности могущества. Как легко древняя столица, казавшаяся незыблемой, может утратить свой статус, стоит лишь воле фараона и золоту казны потечь в другом направлении.

Воздух над Мемфисом был терпким от дыма множества мастерских – ремесло переживало династии. Шум и суета в порту не оставляли сомнений – что бы ни происходило в Египте, Мемфис жил, дышал и, казалось, для многотысячелетней истории его, вся династия фараонов Саиса – лишь крохотный миг в бесконечной череде столетий.

Не покидая палубы, Верховный Жрец передал несколько папирусных свитков с распоряжениями людям местного номарха. Хотя возложенная фараоном миссия и отвлекла его от большинства привычных обязательств – многие из них не могли исполняться без его неустанного контроля. Движение же вдоль всех основных городов Обеих Земель, при налаженной почтовой службе, делало почти безразличным местонахождение Уджагорреснета, не выпускающего нити даже тогда, когда его не было в Саисе. Кроме того, имея множество глаз и ушей верных людей едва ли не во всех храмах, можно было не опасаться всерьез упустить нечто важное, что произойдет в столице за это время.

– Вчера ветер невольно донес до меня разговор двух мудрейших. О гармонии, о цифрах – выйдя на палубу из роскошного укрытия, к Пифагору и Уджагорреснету присоединился Демокед, заговорив на греческом. – Увы, я был слишком слаб, чтобы поддержать разговор, хотя признаюсь, страстно желал этого! Путешествия по воде все еще не стали для меня привычными, но сейчас мне уже лучше…

Пифагор и Уджагорреснет обернулись, встречая подошедшего врача. Лицо молодого грека выглядело утомленным, но взгляд горел энергией и подчеркивал непокорный дух юности. В отличие от своего спутника Пифагора, с которым они вместе приплыли в Саис, Демокед вовсе не стремился одеваться скромно и, облаченный в роскошнейший хитон, богато украшенный драгоценными камнями и позолоченным поясом, казался самым важным лицом на корабле. Даже походное одеяние Верховного Жреца Нейт смотрелось скромнее и такая тяга к роскоши у лица, еще не обличенного властью, могла выдавать лишь человека тщеславного.

– Друг мой, мы в землях Египта и, если ты не знаешь местного языка и традиций – я готов помочь и переводить для тебя все, что ты захочешь сказать – перехватил своего спутника Пифагор – также отвечая ему на греческом.

– В этом нет нужды, – на родном для них языке столь чистом, словно он родился в Афинах, вмешался Уджагорреснет, немало поразив спутников – за годы при дворе фараона, да живет он вечно, я изучил эллинскую речь даже лучше, чем мне хотелось… – жрец усмехнулся.