Текст книги "Врач фараона (СИ)"

Автор книги: Евгений Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

– Я тогда завидовал тебе, – вдруг сказал Демокед. – Ты знал, кто ты. Главный врач Египта, советник фараона, Верховный Жрец…. А у меня были лишь скальпель, амбиции, да нерастраченное золото моего отца. И я думал – если я объеду мир, если вырежу тысячи узлов, если соберу знания всех народов – может быть, тогда я стану кем-то... – Он усмехнулся. – Прошло десять лет. Я вырезал тысячи узлов и зашил тысячи ран. Я лечил и нищих, и царей. Я говорю на семи языках и многое знаю о медицине египтян, вавилонян, ассирийцев, эллинов и персов. Но, я всё ещё никто! Меня не за что запомнить, нет поступков, что могли бы меня прославить…

Уджагорреснет не ответил. Он смотрел на звёзды – чужие, персидские звёзды, сложенные в кажущиеся новыми созвездия. И думал о том, что Демокед прав – десять лет назад он твердо знал, кто он. Врач фараона, чати, жрец Нейт и человек, верящий в Маат и силу порядка. Но теперь… впервые он начал сомневаться. Или это лишь страх, нахлынувший на него тогда, когда дом остался слишком далеко позади?

– Ты знаешь, – продолжил Демокед, прерывая его мысли, – Пифагор тогда, на Элефантине, говорил не только о числах. Он говорил о времени. Что время – это круг, а не прямая. Что всё, что было – вернётся. Что мы встретим тех же людей, совершим те же ошибки, скажем те же слова – и только самый мудрый узнает в этом повторении танец богов.

– И ты узнал? – удивленно спросил Уджагорреснет.

– Сегодня, когда ты вышел на этот балкон, – тихо сказал Демокед, – я вдруг понял – я ждал нашей встречи. Десять лет я шёл сюда, через Крит, Вавилон, Персию – через все свои ошибки я шел сюда. Чтобы снова, волею богов или случайности оказаться рядом с тобой и смотреть на ночное небо. Да… Пифагор был прав. Время – круг…

Они стояли молча, разделённые десятью шагами и десятью годами, и ночь текла мимо них, унося в темноту голоса стражников, запах сухой земли и далёкий, едва слышный звон – то ли ветер играл с медными подвесками на дворцовых знамёнах, то ли сама музыка сфер, о которой твердил Пифагор, наконец достигла земли и ушей простых смертных.

– Ты останешься здесь надолго? – спросил Демокед.

– На время, – уклончиво ответил Уджагорреснет. – А потом – посмотрим.

– И я посмотрю... – Демокед вздохнул. – Нам, пленникам, только и остаётся, что смотреть…

Он оттолкнулся от парапета, разминая затёкшие плечи.

– Завтра я буду резать царицу Атоссу, – сказал он буднично, как говорят о предстоящем обеде. – У неё язва на груди. Глубокая, старая, въевшаяся в ткани. Если оставить ее – она умрёт через год или два. Если резать – может умереть уже завтра, и тогда мне отсекут голову. Но если выживет… – возненавидит меня за шрам, безобразящий плоть царской жены…

– Ты решил резать? – встревоженно обернулся Уджагорреснет.

– Буду! Потому что это единственное, что я умею! И потому, что она просит… Знаешь, что она сказала мне вчера? «Я не боюсь смерти, Демокед. Я боюсь, что он совсем перестанет на меня смотреть». – Врач укоризненно покачал головой. – Царица половины мира, дочь Кира, жена Дария, а боится того же, чего и любая рыбачка на берегу Кротона, разве это не странно? – хмыкнул он.

– И что ты ответил ей?

– Я сказал – «Царица – шрамы не мешают мужчинам смотреть. Царю Царей мешает лишь ложь, когда ты втираешь в язву гусиный жир с пылью размолотых самоцветов, чтобы скрыть ее гниение». – Она заплакала…. Я дал ей подходящую настойку и велел спать.

Уджагорреснет кивнул. Неожиданно, он вдруг подумал о вдове в Бубастисе, о её тёплых пальцах на своём запястье, о том, как легко было представить другую жизнь – с домом, с семьёй, с правом стареть и умереть на своей земле.

– Когда будешь резать, – сказал он, – позови меня – я хочу посмотреть.

Демокед взглянул на него с любопытством.

– Ты перенял персидский обычай развлекаться чужими страданиями? – усмехнулся он.

– Я хочу увидеть, как ты работаешь. Десять лет назад ты был хорош – интересно, чему еще ты научился за эти годы.

– Я научился тому, что чем больше знаешь – тем меньше уверен в правильности своих действий, – грустно ответил Демокед и Верховный Жрец печально покивал головой в ответ, полностью разделяя это мнение.

– Завтра, – сказал грек. – На рассеете приходи в покои царицы. Я скажу страже, что ты мой помощник – здесь мне доверяют и даже этот мерзкий евнух, Багапат, не станет вставать у нас на пути…

– Я приду – благодарно ответил Уджагорреснет.

Демокед кивнул и, не прощаясь, повернулся к двери в свои покои. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

– Уджагорреснет, – сказал он тихо. – Те люди, в Египте, они знают, что ты здесь?

Уджагорреснет вздрогнул. Разум Верховного Жреца судорожно пытался понять, почему грек спрашивает и может ли ему быть что-то известно.

– Знают – неопределенно ответил наконец он.

– Тогда обязательно возвращайся! – весело ответил Демокед и шагнул через порог. Дверь за ним закрылась.

Уджагорреснет остался на балконе один, под чужими звёздами, с золотыми браслетами на руках. Он посмотрел вдаль, но темнота ночи надежно укрыла землю, оставив лишь смутные силуэты самых крупных строений.

– Время – круг, задумчиво пробормотал Верховный Жрец слова Пифагора.

Ветер переменился. Становилось холодно.

***

Покои царицы Атоссы находились в восточном крыле дворца – там, где по утрам солнце заливало стены мягким, медовым светом, а к вечеру уступало место прохладе. Уджагорреснет подошёл к дверям, когда первые лучи лишь начинали золотить верхушки колонн. Его пропустили без слов – видимо, Демокед распорядился заранее.

Внутри было тихо. Горели масляные лампы, хотя утро уже наступило, – их пламя дрожало ровно и спокойно, не потревоженное сквозняками. Воздух пах ладаном, вином и ещё чем-то острым, металлическим – запахом чистых инструментов из железа, разложенных на льняных полотенцах.

Демокед стоял у окна, спиной к двери. Он уже смыл с себя вчерашнюю усталость, сменил роскошные персидские одеяния на простую, короткую тунику, обнажившую его мускулистые руки до плеч. Он не обернулся на шаги, но когда Уджагорреснет прошел и встал рядом – коротко кивнул.

– Крепко спала всю ночь. – сказал он тихо. – Я добавил в вино сок мандрагоры и немного опия. Проснулась час назад. Спрашивала, будешь ли ты здесь. Я дал ей еще опия…

– Она знает, кто я?

– Знает. Я сказал, что ты египтянин, который служил Камбису и выжил. Она ответила мне «тогда он умеет не только лечить» – Демокед усмехнулся углом рта. – Умная женщина…

Он отошёл от окна и постучал в массивную дверь покоев царицы, инкрустированную слоновой костью и множеством переливающихся самоцветов.

Атосса лежала на высоком ложе, покрытом тонким, пестрым полотном. Её лицо, обрамлённое тяжёлыми чёрными волосами, было спокойно – с той особой, застывшей гладкостью, которую дают только сильные снадобья. Но глаза ее, тёмные, огромные на бледном лице, были открыты и взглянули на Демокеда с доверием.

– Царица, – грек ловко опустился на колено у ложа, – это Уджагорреснет из Саиса. Тот врач, о котором я говорил твоему величеству.

– Я помню, – голос Атоссы был тих, но ровен. – Мне говорили о тебе. Будто бы ты спас моему предыдущему мужу ногу. И еще говорили… – на миг она запнулась, – …что ты был с ним там – в конце…

– Да, царица – вежливо поклонился Уджагорреснет, на египетский манер опуская руки на бедра.

– Ты закрыл ему глаза? – Атосса приподнялась на ложе и пристально взглянула на Уджагорреснета.

– Я закрыл его глаза – не поднимая головы подтвердил Верховный Жрец.

– Это хорошо. – Она откинулась обратно и помолчала. – Камбис был жесток. Но даже он не заслужил умереть в одиночестве…

Уджагорреснет не ответил. Атосса смотрела на него, и в её взгляде не было ни страха, ни мольбы – только усталое, почти отстранённое любопытство.

– Демокед говорит, ты не будешь резать – только смотреть.

– Только смотреть, царица – подтвердил Верховный Жрец.

– Тогда смотри. Но Дарию не стоит знать о том, что ты был здесь. – Атосса перевела взгляд на грека и кивнула. – Я готова.

Демокед поднялся с колена. Его лицо изменилось – стало собранным, почти отрешённым, как у жреца, входящего в святилище. Он подошёл к столу, где лежали инструменты, и медленно, с церемониальной тщательностью, начал отбирать нужное.

Уджагорреснет смотрел. Он видел железные скальпели и странной формы изделия, разного размера, с лезвиями, отполированными до зеркального блеска. Щипцы – длинные, с тонкими, изогнутыми губками. Крючки для разведения краёв раны. Небольшую пилу – видимо для костей, если понадобится. Иглы – тонкие, с уже вдетыми льняными нитями, пропитанными в вине и меде – многое здесь, почти все было ему знакомо.

Рядом, над мерно тлеющей жаровней покоились железные прутья – три штуки, с деревянными рукоятями. Раскалённые, они слабо светились, мерцали.

– Прижигание, – кивнул Демокед, перехватив его взгляд. – После того как отсеку поражённую грудь. Иначе кровь не остановить…

– Я знаю – подтвердил Уджагорреснет.

– Знаешь. Но никогда такого не делал – хмыкнул грек.

– Никогда, – согласился Верховный Жрец. – В Египте мы лечим язвы мазями и настоями. Мы не режем живое тело, нарушая его целостность – риск слишком велик...

– А я режу! – Демокед взял в руку самый маленький скальпель. – И буду резать, пока моя рука крепка, а взгляд острый…

Он повернулся к ложу. Четыре служанки гарема, немые, с перепуганными лицами держали Атоссу за плечи и бёдра. Царица, одурманенная опием смотрела в потолок, и только пальцы её, вцепившиеся в край простыни, замерли от напряжения.

– Начинаю, – сказал Демокед и согнулся над ее стройным телом, предназначенным лишь для глаз мужчин из царского рода Ахеменидов.

Первый разрез он сделал быстро, одним длинным, уверенным движением – от ключицы к грудине, огибая язву. Кровь выступила мгновенно. Тёмная, она залила белую кожу царицы ручьями. Демокед отложил скальпель, взял щипцы и крючки, а его длинные пальцы слегка погрузились в рану с той спокойной, почти небрежной ловкостью, какую дают только тысячи повторений.

Атосса закричала. Крик был глухим, сдавленным – она кусала подушку, которую служанка держала у ее лица. Тело её выгнулось дугой, но руки служанок держали ее крепко, не давая вырваться.

– Кровь, – бросил Демокед, не поднимая глаз. – Губку!

Свободная служанка, стоявшая у стола, подала ему льняную губку, пропитанную тёплой водой. Он прижал, промокнул и небрежно отбросил ее в таз. Кровь продолжала течь, но уже медленнее.

– Видишь? – Демокед чуть отстранился, давая Уджагорреснету заглянуть в рану. – Язва проросла в плоть под ней. Не просто язва – у нее корни. И поэтому бессмысленно лечить ее снаружи – нужно вырезать все из глубины! Если корни останутся – хоть один – через год все вернется и убьёт царицу.

Служанки вздрогнули от его страшных слов. Под звонкие крики госпожи одна из них заплакала.

– Я назвал это «карцинос» – продолжал Демокед, – вот, смотри, поверхность ее кожи вокруг язвы тоже изменилась, будто стала похожа на оболочку фрукта – как лимон, например.

Уджагорреснет смотрел. Привычным взглядом он видел внутренность живого тела – розовое, влажное, пульсирующее в такт дыханию. И среди этого розового – чужеродная масса, уходящая вглубь, к самой грудной стенке.

– Сколько подобных операций ты сделал? – удивленно спросил Уджагорреснет, глядя, как ловко продолжает орудовать скальпелем Демокед.

–Две. До сегодняшнего дня, – глухо отозвался грек, – обе женщины выжили. А те, кого с такой язвой лечили иначе – уже давно мертвы. Никто не знает почему, но я знаю! Дело в этих корнях, идущих вглубь…

Он продолжал резать. Теперь движения его были мельче, осторожнее – он не просто отсекал, но отделял здоровое от больного искусно, с терпением ювелира. Пот стекал по его лбу, заливал глаза, но он не замечал его – только иногда, коротким кивком, указывал служанке промокнуть лицо или рану чистыми полосками ткани.

Атосса больше не кричала. Она хрипела, всхлипывала, тело её сотрясала крупная дрожь, но она не кричала. Только пальцы, вцепившиеся в простыню, казались высеченными из слоновой кости.

Через водяную меру Демокед выпрямился. В тазу, на дне, лежало то, что он удалил, – бесформенные куски плоти, в которых уже нельзя было угадать часть человеческого тела, тем более грудь жены Царя Царей. Кровь в ране шла слабо, ровным, вялым током.

– Я прижгу. – пробормотал Демокед. – Держите ее!

Служанка подала ему один из раскалённых прутьев. В воздухе покоев пахнуло горячим металлом. Демокед на миг замер, глядя на рану, а потом, без предупреждения, прижал железо к открытой плоти.

Запах – Уджагорреснет знал этот запах. Горелое мясо, жжёная кость, палёная кровь. Тот же запах стоял в шатре ее прежнего мужа Камбиса, когда маги прижигали его ногу, тщетно пытаясь остановить то, что остановить было уже нельзя. Но здесь, сейчас, это было не бессилие – это было исцеление. Жестокая, грубая, единственно возможная милость.

Атосса вскрикнула, вздрогнула всем телом и утратила сознание. Не обращая внимания, Демокед прижал второй прут, а затем третий. Кровь остановилась. Рана, обведённая чёрным, обугленным краем, теперь напоминала кратер потухшего вулкана.

– Иглу! – крикнул Демокед.

Он шил медленно, тщательно, накладывая стежок за стежком. Льняная нить, скользкая от вина и мёда, легко проходила сквозь кожу, стягивая края раны в ровный, аккуратный рубец. Его пальцы, только что державшие скальпель и калёное железо, теперь двигались с мягкостью, почти лаской. Зачарованные скоростью его работой служанки следили за каждым движением с почтительным страхом. Держать Атоссу уже не было нужды – она не шевелилась, но грудь ее легко вздымалась от дыхания.

Когда последний узел был завязан, Демокед отложил иглу и долго сидел неподвижно, глядя на все, чему был виновником. Потом медленно, с видимым усилием, поднялся.

– Всё, – сказал он. – Теперь лишь ждать...

Они вышли в комнатку слуг, примыкавшую к покоям царицы. Внизу, в саду, журчал фонтан, и этот звук, чистый и бесконечный, казался освежающим после долгого времени, проведённого в духоте, запахе крови и жженой плоти.

Демокед опёрся и устало сел. Его руки, только что такие уверенные, теперь мелко дрожали – от напряжения, от усталости и волнения за то, чем закончится самое важное в его работе.

– Ты видел, – бросил он Уджагорреснету. – Всё, что я умею. Всё, чему научился за десять лет. Это не искусство, Верховный Жрец – это ремесло. Мясницкое ремесло…

– Нет, – уверенно возразил Уджагорреснет. – То, что ты делаешь – не ремесло.

Демокед поднял голову и взглянул на него с удивлением.

– Я видел, как ты резал, – продолжал египтянин. – Как отделял больное от здорового. Как останавливал кровь. Как шил. Я видел твои руки. – Он помолчал. – Ты спасаешь тех, кого назовут безнадежными. И не важно, как ты это делаешь – важно, что после тебя люди живут. И едва ли кто-то кроме тебя еще решится на такое безумие…

Демокед долго молчал. Потом, не оборачиваясь, сказал:

– Я не хотел становиться спасителем. Я просто хотел понять, как устроено тело. Почему оно болеет. Почему умирает. И можно ли этому помешать... – Он усмехнулся. – Пифагор говорит, что истина в числах. А я думаю – истина в ране… В том, как она выглядит, как пахнет, как кровоточит. В том, можно ли её зашить – он улыбнулся.

– И ты нашёл в исцелениях истину? – поднял брови Верховный Жрец.

– Я нашёл только то, что болезни бывают разные – растерянно буркнул Демокед. – И что часто они неизлечимы. – Он помолчал. – Но некоторые – лечатся. И ради этих немногих стоит резать…

Уджагорреснет кивнул. Он подумал о Камбисе, бывшем супруге Атоссы. И о яде, который капля за каплей входил в его тело, создав такую рану, что уже не могла быть излечена никем из смертных. Не потому, что была неизлечима. А потому, что он, Уджагорреснет, сделал ее такой.

– Ты спас Царицу, – сказал Верховный Жрец. – Сегодня…

– Я не знаю. – Демокед покачал головой. – Я сделал всё, что мог. Но лихорадка начнётся к вечеру. Если рана загноится – она умрёт через три дня. Если нет – будет жить. Мы узнаем только через неделю…

– Она будет жить – уверенно кивнул египтянин.

– Ты не можешь этого знать – Демокед вздохнул. Дрожь в его руках постепенно утихала, уступая место глубокой, всепоглощающей усталости. – Но, спасибо, – добавил он.

Уджагорреснет смотрел на него долго. Потом, впервые за много лет, опустил голову в поклоне – не как царю, не как вельможе – как равному.

– Для меня, – сказал он тихо, – честь быть знакомым с тобой, Демокед – ты великий врач! И я не сомневаюсь, что боги не обрекут тебя на вечную службу персидскому владыке. Однажды, быть может скоро, ты обретешь свободу, исцелишь многих и… попытаешься найти ту свободу и истину, что так влечет твое сердце…

Демокед не ответил. Глаза его, печальные и блуждающие, смотрели вдаль.

***

Три дня и три ночи грек почти не отходил от ложа Атоссы, менял повязки, смачивал губы водой с мёдом, вливал в ослабевшее тело Царицы настои из коры ивы и маковых зёрен. На четвёртое утро лихорадка отступила, и Атосса открыла глаза.

– Он смотрит?

Усталый, истощенный бессонницей Демокед не сразу понял вопроса. Потом он обернулся и увидел Дария. Царь Царей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Не на рану, не на повязки, – на лицо своей жены. В его взгляде, обычно твёрдом, как лезвие клинка, было что-то, чего Демокед не видел в нем прежде. Не гнев, не страх – трепетная привязанность.

Атосса улыбнулась – слабо, едва шевельнув уголками губ.

– Я здесь, – сказала она. – Я не ушла…

Дарий не ответил. Он постоял еще немного с теплой улыбкой, а затем повернулся и вышел.

На исходе седьмого дня, когда угроза загноения миновала окончательно, Демокед позволил себе первую за эту неделю чашу вина. Уджагорреснет сидел напротив, в его покоях, и слушал, как грек вполголоса бранит персидских лекарей, их невежество, их привычку лечить заклинаниями там, где нужен нож, и их упрямое нежелание обмывать руки перед осмотром.

– У неё останется шрам, – бормотал Демокед. – Большой, уродливый. Она никогда не сможет кормить этой грудью. Если она вообще когда-нибудь захочет рожать после такого. Хотя дети у нее уже есть…, и она будет жить – это главное…

– Дарий боготворит тебя – заметил Уджагорреснет.

– Дарий оставил меня при дворе до конца моих дней, – возразил Демокед. – Сегодня утром его евнух принёс мне этот перстень. – Он показал тяжёлое золотое кольцо, на котором был вырезан крылатый лев. – Даровал мне целый сундук серебра и право носить пурпурную ленту на запястье. – Демокед усмехнулся. – Ещё одна цепь, только тоньше, изящнее…

– Ты примешь дары? – переспросил Верховный Жрец.

– Я уже принял – отказываться глупо… – Демокед допил вино и поставил чашу на столик. – Теперь я здесь навсегда, так пусть хоть в роскоши и неге…

Уджагорреснет молчал. Он думал о том, что его собственная цель – не золото, не пурпурные ленты и не свобода – становится всё тяжелее с каждым днём.

Через три дня после того, как Атосса впервые встала с постели, во дворце началось брожение.

Сначала это были лишь слухи – те неуловимые токи тревоги, что расходятся по коридорам быстрее любой вести. Шёпот стражников у постов, слишком поспешные поклоны придворных, настороженные взгляды, которыми обменивались сатрапы, съезжавшиеся в Сузы для отчёта. Уджагорреснет, чьи покои находились в восточном крыле, рядом с архивами, уже научился читать эти знаки задолго до того, как из бесплотных сплетен они обретали форму слов.

– «Царь уходит в поход»! «Царь сокрушит их»! «Им не видать пощады – их земли вернутся в руки могучего Царя Царей, благословленного Ахурамаздой» – слышалось отовсюду.

После множества разговоров с Дарием, Уджагорреснет осознал, как умен и непредсказуем новый владыка и, пусть все его искусство должно было предотвратить поход Царя в Египет – Верховный Жрец не мог быть уверен ни в чем.

Затем, за Уджагорреснетом послали. В дверях его встретил Багапат, криво улыбаясь и загадочно блестя глубоко посаженными глазами.

– Царь Царей желает видеть тебя, египтянин – с шипением змеи уведомил он. – Не медли же – он не любит ждать…

Дарий принимал в ападане, восседая на высоком троне с подлокотниками в виде львов. Уджагорреснет стоял перед ним после ставшего привычным покорного жеста приветствия на коленях. Перед ним, на резном столике лежала карта, прочерченная на глиняной табличке, с выдавленными клинописью названиями городов и рек.

– Ты знаешь весь Египет, – сказал Дарий. Это не было вопросом.

– Я родился там, Царь Царей. Я служил двум фараонам и одному персидскому владыке, которого также короновал – почтительно признал Уджагорреснет. – Да, я знаю Египет…

– Тот, кто сейчас называет себя фараоном в Саисе… – Дарий помолчал. – Ты говорил, он слаб?

– Он нов, – осторожно подтвердил прошлые слова Уджагорреснет. – У него нет ни опыта, ни преданной армии, ни союзников. Его власть держится на том, что слуга твоего величества Арианд бежал, не приняв боя. Если бы он остался и сражался – этот Петубаст пал бы в первую же неделю.

– Арианд – трус, – жёстко согласился Дарий. – Я уже отправил его обратно в Египет, послав войска. Пусть искупит свою трусость или смоет позор кровью.

– Это мудрое решение, Царь Царей – стараясь казаться равнодушным кивнул Уджагорреснет.

– Мудрое? – Дарий усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Это решение человека, у которого не хватает рук, чтобы схватить всё сразу! Я должен выбирать – восток или запад. Бактрия или Египет. Мои предки шли на запад, к морю, к Греции, к Египту. А я иду на восток – давить восстания, которые множатся, словно мухи на падали.

– И все же это мудрость, – тихо возразил Уджагорреснет. – Лекарь никогда не начинает лечение с самой лёгкой раны. Он начинает с той, что кровоточит сильнее. Страна, откуда я бежал, чтобы упасть у твоих ног – не пылает, но тихо ждет возмездия. Те же, кто поднимает голову прямо сейчас, в сердце твоей империи – не должны быть прощены. И должны увидеть тебя – Царя Царей. На коне и с мечом в руке – тогда они опомнятся…

Дарий долго молчал, глядя то на карту, то испытующе окидывая взглядом Уджагорреснета. Потом он медленно провёл пальцем по линии, обозначавшей Нил.

– Арианд, – сказал он. – Я дал ему десять тысяч. Этого хватит, чтобы проверить прочность трона этого… Петубаста. Если он победит – хорошо. Если же проиграет, то вымотает силы мятежников, а я приду следом и добью. – Он поднял глаза. – Так ты говорил?

– Это единственно верное решение, Царь Царей – почтительно поклонился Уджагорреснет.

– Хорошо. – Дарий отодвинул табличку. – Ты свободен…

Уджагорреснет медленно поднялся и, тихо ступая, пошёл к двери, но уже у самого порога его остановил грозный голос царя.

– Врач!

Уджагорреснет немедленно обернулся.

– Моя мать – Ирдабама, супруга великого отца моего Гистаспа… – на миг Царь умолк. – Она больше не может видеть света Ахурамазды, а Демокед… – он не смог ей помочь. Может, сможешь ты? – сквозь длинный зал взгляд Дария впился в фигуру Верховного Жреца. – Я буду в походе, в Бактрии, но когда вернусь… Пусть моя мать скажет, что рада видеть меня, своего сына! Ты понял меня, жрец?

Уджагорреснет промолчал и низко поклонился.

Оказавшись в покоях, он немедленно принялся писать письмо с деталями и указаниями, надеясь, что прославленная всеми народами скорость персидской почты принесет его донесение в Саис прежде, чем в Египет войдут войска Арианда. Все теперь решало время.

Время…Оно упрямо утекало сквозь пальцы, как вода, как песок, как кровь из раны, которую невозможно зашить. Но пока оно текло – Египет был жив. Пока оно текло – все было не напрасно.

[1] Ападана – многоколонный парадный тронный зал.