Текст книги "Врач фараона (СИ)"

Автор книги: Евгений Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

«Щит Маат – да благословит тебя сама Нейт! Да окажешься ты достаточно крепким! Да защитишь ты Царство от всего, что ниспошлёт нам судьба…» – размышляя, Уджагорреснет загадочно и мрачно улыбался.

Могучий его ум лихорадочно работал, рисуя сотни головокружительно сложных шагов и планов. Глаза сверкали огнем. Сейчас Верховный Жрец Нейт был по-настоящему страшен.

[1] Древнеегипетское название первого часа дня

Седьмой свиток

Седьмой свиток

Саис, 526 год до н. э.

Не люби того, кто переходит тебе дорогу, ведь его судьба была уготована еще в утробе матери. Тот, кем руководят боги, не сможет уклониться, а кого они лишили лодки – ничего не сможет сделать».

Птахотеп, III тыс. до н. э.

– Итак, если ядовитая змея укусила и яд ее уже проник внутрь тела, следует лечить не только место самого укуса. Сделав надрезы вокруг раны от зубов, приложив к ним лук и натрон, нужно не забыть приготовить настойку из тимьяна и ивы. Зачем, спросит всякий неопытный юнец? Чтобы несчастный выпил ее и расчистил внутренние каналы, что могут забиться ядом… – расхаживая по библиотеке при «Доме Жизни» диктовал Уджагорреснет.

Свет из прорезей под потолком мягко ложился на полированный пол и множество деревянных шкафов со свитками. Лучи бликами играли на поверхностях свернутых папирусов, словно подсвечивая их изнутри.

– Петубаст, ты меня внимательно слушаешь? —обратился Уджагорреснет к сидящему за столом юноше. Петубаст уже давно был посвящен в жрецы, ведь без храмового сана учиться медицине, как и врачевать египтян никому не дозволялось. Облаченный в простые льняные одеяния, молодой человек казался здесь простым учеником, так что лишь тонкость черт лица и статный рост выдавали в нем высокое благородство происхождения.

– Конечно, учитель – уверенно кивнул Петубаст —Лечить лишь следствие, игнорируя причину и состояние всего тела – путь начинающего знахаря, а не врача. И это равно справедливо как для человека, так и для… скажем, большого хозяйства. Если в номе голод из-за засорённого канала – не стоит просто раздавать зерно из царских амбаров. Нужно расчистить канал. Иначе уже на следующий год история повторится, а амбары окажутся пусты…

– Твои сравнения не всегда уместны, Петубаст – здесь мы говорим о ядах – строго возразил Уджагорреснет, скрывая невольную улыбку, – но на миг допустим и твой вариант. Канал расчищен, но вода все равно не доходит до дальних полей. В чем может быть причина?

Глаза Петубаста оживились. Он обожал такие загадки и вспомнить все, что задал ему Уджагорреснет за последние годы обучения было бы не проще, чем отправиться в пустыню и сосчитать песчинки.

– Либо в нерадивости смотрителя шлюзов, которого могли подкупить, чтобы вода сначала шла на земли чей-нибудь родни – начал размышлять Петубаст. – Либо же дело в самой системе. Например, если канал древний и построен с расчетом на меньшие наделы – воды на всех не хватит никогда. Так что нужно либо копать новую ветвь, либо вводить чёткую очередь, скреплённую печатью номарха и одобренную жрецами, для надежности. Справедливость должна быть зримой и прописанной, так же как и рецепт верного снадобья – молодой человек улыбнулся. Излучая уверенность он был обаятелен и красив.

– Любопытно… – протянул Уджагорреснет, делая вид, что задумался, – Ну а как быть с теми, чьи поля останутся в конце такой очереди? Они ведь станут роптать…

– Пусть пеняют на сухое русло, а не на фараона, – пожал плечами Петубаст, – мудрый управитель тем временем направит их сыновей на строительство того самого нового канала – за паек и дебены, конечно. Так что ропот их превратится в полезный труд, на средства за который они купят себе хлеба и пива, ну а через год у них и самих воды станет в избытке. Верно управлять – это верно направлять силы учитель – так ведь ты говорил…? Даже силы недовольства…

– Весьма недурно! – одобрительно кивнул Верховный Жрец, уже не скрывая удовлетворения. – А это что? – указал он на исписанный мелкими символами свиток. – Я ведь просил тебя изучить еще и трактат о лихорадках…?

– А это и есть трактат о лихорадках – спокойно ответил Петубаст, подняв голову. – Только здесь болеет не человек, а бюджет целого нома – нома Буто. Вот, я изучил —они тратят на подношения богам на треть больше, чем бывало при Априи, но урожаи их падают, так что золото все реже приходит в Саис, как бы ни старался сборщик налогов. Ошибусь ли я, решив, что здесь присутствует лихорадка расточительности? Ну а лекарство от нее, как мне кажется – не урезать дары богам сразу, но потребовать от жрецов отчёта – на что именно идут золото и серебро. Если на украшение храма – это еще недурно. А вот если оно оседает в храмовых сундуках или уплывает в Сирию, вымениваясь на благовония для жен и дорогие вина… – Петубаст сделал выразительную паузу. —Тогда нужно будет лечить уже самих жрецов! Например, назначить нового молодого заместителя по расходам. Кого-нибудь из верных Саису людей! Надо стремиться, чтобы боги получали свою долю, народ – свой урожай, ну а казна – налоги. В таком случае все поправятся и лихорадка будет побеждена...

Уджагорреснет смерил своего ученика долгим, оценивающим взглядом.

– Ты мыслишь верно, Петубаст, видишь связи, которые большинству неясны, тем более в твои годы – в голосе Верховного Жреца прозвучало неподдельное уважение. – Большинство правителей лечат головную боль, лишь отрубая голову, когда можно и вернее найти зажатый мускул на шее…

– Тело страны цельно и священно! – возмутился Петубаст – его нельзя калечить! Ведь в этом и есть долг правителя – быть хранителем целостности. Фараон – не хозяин Кемет. Скорее, он самый старший ее сын – управитель в имении, что принадлежит богам и предкам. И, как всякий мудрый властелин, уходя в Страну Заката он должен оставить страну еще более здоровой, крепкой и процветающей, чем в миг возложения короны Обеих Земель, не так ли?

Уджагорреснет удовлетворенно похлопал молодого человека по плечу. С тех пор, как почти четыре года назад он принял его в ученики – ни разу ему не пришлось пожалеть о своем решении. Договориться с отцом юноши оказалось проще, чем казалось. Ничего не зная о том, что их семейная тайна ведома Уджагорреснету, номарх Бубастиса был счастлив, что его отпрыска берет на обучение в столицу сам чати фараона, да живет он вечно. Ведь какой отец не пожелает блестящей карьеры своему единственному сыну…?

– Я вдохновляюсь твоим блестящим умом, учитель – искренне улыбнулся Петубаст – до сих пор не могу забыть ту блестящую идею, когда ты основал «Щит Маат» – голос молодого человека опустился, он заговорил совсем тихо. – Пригласить самых верных людей собраться смог бы каждый, но предусмотреть для них возможность надеть маски и остаться неузнанными, чтобы всякий раздумавший смог покинуть зал и никто даже не понял бы, кем он являлся – это гениально!

– Гениальными могут быть лишь боги, Петубаст… – в ответ улыбнулся Уджагорреснет. – Смертные же люди, как мы, могут лишь набираться опыта и стремиться, чтобы действия их были разумными. Пусть никогда не достигнув совершенства, но всегда к нему стремясь…

Несколько часов оба работали со свитками. Отслужив молитвы Нейт еще утром, днем Верховный Жрец часто укрывался в «Доме Жизни», чтобы изучать всю почту и диктовать писцам те поручения, что остались в его ведении, когда великая нагрузка забот была разделена с Хнум-Абра – Верховным Жрецом Птаха и тестем дряхлого Амасиса.

– Что ты там изучаешь? – поинтересовался у Петубаста Уджагорреснет, когда его глаза устали от бесконечных писем и иероглифы стали расплываться.

– Поучения гераклеопольского царя своему сыну. Мерикара – бодро ответил молодой человек, проводя ладонью по старому, шершавому папирусу. – Здесь он произносит такие слова: «Возвышай своих вельмож, чтобы они поступали по законам твоим. Богат – не тот, у кого много, а тот, у кого достаточно». – Должно быть, Амасис не читал этого, или крепко позабыл, – прошептал Петубаст, оборачиваясь к Верховному Жрецу, – ведь он и дальше покупает верность греков золотом, а самых верных вельмож перед этими же греками держит в страхе. Мне уже сложно вспомнить, какой воинский чин еще не был отдан греку… Ну, кроме твоего, конечно, учитель. Это не царствование… Это латание дыр на ладье, что однажды утонет.

– А как бы поступил ты? Если бы ладья стала твоей? – строго спросил Уджагорреснет, внимательно вглядываясь в лицо дерзкого ученика.

Петубаст отложил тростниковое перо и его взор поднялся вверх, гуляя где-то по расписным потолкам библиотеки. С минуту он размышлял.

– Сперва надо вычерпать воду – то есть постепенно отменить привилегии наёмников – начал негромко рассуждать молодой человек. – Не изгнать их в один день – это война. А сделать их службу менее выгодной, чем служба египтянина из Мемфиса или Фив. Пусть их контракты истекают и не возобновляются. А наши юноши пусть увидят, что карьера солдата и офицера вновь ведёт их к почёту, как бывало раньше. А не просто делает из них надсмотрщиков за чужеземцами, куда их к тому же и не берут, опасаясь бунтов… Иноземцы – инструмент —жестко подчеркнул Петубаст, – и как всякий инструмент – они должны быть в крепких руках, а не вертеть самой рукой, опираясь на мечи. Да, признаю, их знания в обработке железа, их корабли… – порой это полезно. Но алчность, их презрение к нашим богам и традициям, их стремление селиться здесь как хозяева – все это яд для духа Кемет. Нужно перенимать умения, сдержанно платя золотом, а не душой. И немедленно выращивать множество собственных воинов, кузнецов и капитанов…

Уджагорреснет молча слушал. Сердце его горячо радовалось этим словам. Всё, ради чего он рисковал, создавая «Щит Маат», – оказывалось не напрасным. Вне всяких сомнений, перед ним сидел не просто наследник по крови. Перед ним были сам ум, дух и воля будущего фараона.

– Как ты говорил, учитель, о лекарствах из Нубии? – «Используй чужое знание, чтобы укрепить своё, но не позволяй чужой траве вытеснить родной тростник у берегов Итеру![1]» – веско добавил Петубаст и снова неотразимо улыбнулся.

– Что там с номархом нома Эдфу – он, кажется, отказывался от встреч, все твердя о рисках для семьи? – спешно сменил тему Уджагорреснет. Ему страшно было очаровываться собственным учеником. Пусть он умен и мыслит верно, но он еще слишком юн для большего.

«Щит Маат» крепчает, но и он еще не готов» – крутилось в голове Верховного Жреца.

– Да, обширная родня сдерживает его, – без запинки отвечал Петубаст, – у старика две жены, семь детей, куча племянников при дворе... Он боится не за себя – только за них. Риск слишком велик. С тайным гонцом он велел передать, что презирает Амасиса, но станет участвовать лишь при абсолютной гарантии безопасности его дома. Но какие мы можем дать ему гарантии…? – молодой человек развел руками и удивленно вскинул брови.

Уджагорреснет молчал и смотрел в сторону. На Саис опускались сумерки, так что величественное лицо его в полумраке библиотеки казалось в этот миг высеченным из темного камня.

– Семья… – тихо начал он. – Это величайшая сила, и величайшая уязвимость для человека... – Верховный Жрец тяжело вздохнул.

Петубаст замер, понимая, что учитель, кажется, собирается сказать ему что-то важное.

– Как ты, должно быть, помнишь – продолжил он тихо, – когда я собирал наших первых «Скарабеев», то каждому сказал: «Я понимаю ваш страх. У вас есть жены, дети, отцы и матери. А у меня нет никого, отчего и риск мой – лишь личный. Ваши – куда выше. Но наш общий долг – это священный долг перед истиной и будущим, которого все вы хотели бы для своих детей, для своей страны. Взвесьте все хорошенько…».

Петубаст продолжал молчать, инстинктивно почувствовав, что коснулся чего-то глубоко личного. Но Уджагорреснет не продолжил и любопытство все же взяло верх над его молодым, горячим умом.

– Учитель… я никогда не смел спросить раньше. В Саисе ходят слухи…, – вкрадчиво начал он, – одни говорят, будто ты дал обет безбрачия, как жрецы Осириса в Абидосе. Другие – что твое сердце принадлежит только Великой Матери нашей Нейт…

– Нейт? – Уджагорреснет издал короткий, сухой звук, похожий на выдох, – Нет! Мое сердце… мое сердце было погребено семнадцать разливов назад, Петубаст – голос Верховного Жреца упал. – Вместе с женщиной, что звали Хенуттави и двумя детьми – сыном Неферхором и дочкой – Иретнейт…

Впервые за много лет Уджагорреснет произнес эти имена вслух и тут же почувствовал, как сердце его потяжелело, словно вновь, как прежде, превращаясь в кусок гранита.

– Что с ними случилось? Мор? Несчастье на реке? – взволнованно спросил Петубаст, стараясь хотя бы немного скрыть раздирающее его неуместное любопытство тишиной голоса.

С минуту Верховный Жрец молчал, отстранённо глядя в темный угол. В тишине погрузившейся во мрак библиотеке потрескивали лишь масляные светильники. Недавно жрецы принесли их увидев, что их господин все еще работает со свитками и желая ему угодить.

– Река? Нет. Великая Река – мать наша, Хапи. Она даёт жизнь и забирает её в своё время – наконец продолжил Уджагорреснет, – мою же семью забрало чужое море…

Снова он на мгновение замолчал, крепко сцепив руки в замок, словно подавляя растущее волнение.

– Я был тогда на Кипре, Петубаст. Моя первая большая ревизия по поручению Амасиса – я был молод – не многим старше тебя. Вынужденная разлука с семьей должна была продлиться полгода, или, может, чуть дольше… – Кипр не сразу стал покорным нам. А Хенуттави… – Уджагорреснет мечтательно улыбнулся – моя Хенуттави была еще моложе… – Верховный Жрец делал выразительные паузы, собираясь с мыслями. – Она была дочерью номарха, избалованной и пылкой. И, хотя я строго велел ей во всем слушаться меня и смотреть за домом, оставаясь в безопасности – через три месяца какие-то злые духи дернули ее, так что она решила устроить мне сюрприз. Быстро добралась до Навкратиса, напросилась к капитану из греков на борт, взяла с собой детей… Неферхору было тогда шесть, а Иретнейт всего четыре… В безумии своем они отправилась в путь, словно на увеселительную прогулку по Нилу!

Уджагорреснет замолчал. Пальцы его ладоней бессознательно сжимались и скользили, выдавая, что руки жреца стали влажными от волнения.

– В тот день я стоял на причале в Китии – ждал корабль с войсками – на Кипре назревал мятеж…, – продолжил он, – и тогда, ближе к вечеру, я увидел на горизонте парус. Подкрепление, подумал я… И почти сразу налетел шторм! Буря… С какой-то сверхъестественной быстротой... – Уджагорреснет весь сжался и закрыл глаза, будто вновь тяжело созерцал все то, о чем рассказывал.

– Я видел, как ветер рвал этот парус! Я видел, как кормчий потерял управление. А потом… туман, дождь, и страшный, скрипучий грохот борта о скалы. Ты слышал когда-нибудь такой? От этого звука замирает сердце…

Петубаст молчал, не смея вдохнуть и малейшим движением тела боясь перебить Верховного Жреца.

– Мы нашли их на следующий день, когда чужое море успокоилось и выбросило все что ему не было нужно – мы ждали тел воинов… – голос Уджагорреснета опустился. Он говорил отрывисто.

– Хенуттави… ее тело прибило к берегу. Ее прекрасное лицо было изорвано песком и камнями… Иретнейт повезло больше – она выглядела почти живой, а в волосах ее застряли кораллы, будто диадема… – голос Верховного Жреца дрожал, а на лице мелькнула горькая улыбка. – А Неферхор… мой храбрый мальчик… его лицо было искажено не страхом, но яростью! Будто он до последнего боролся с этим хаосом, с этой стихией… – на мгновение жрец замолчал.

– Я запомнил холод. Морской, солёный, мертвый холод, который выжег во мне всё до самого дна… – голос Уджагорреснета прозвучал сурово и на мгновение он замолчал. – Я так любил их… – проглотив ком, скопившийся в горле закончил он.

Замерев, Петубаст слушал. Глаза его расширились от страха, а душу скрутило сожаление – все чувства молодой души отражались на его благородном, открытом лице.

– В тот день я понял, Петубаст, что иногда Порядок, Маат – это не что-то вечное и несокрушимое, но напротив – тончайшая папирусная лодка, что прокладывает путь в бушующем океане хаоса – жестко сказал Уджагорреснет, поднимаясь на ноги. – Одна ошибка кормчего, одна капризная волна – и все – её нет. И нет никого, кто на ней был! Я не смог спасти свою лодку, Петубаст, но клянусь душами Хенуттави, Неферхора и Иретнейт, да блаженствуют они в полях Иалу вечно – я сделаю всё, чтобы спасти Корабль Двух Земель. И как бы я ни боялся, как бы ни презирал хаос – ради спасения своей страны однажды я пойду на сделку с Сетом – если мне не оставят выбора. Может, уже скоро… – тихим, но уверенным голосом добавил он.

Верховный Жрец зашагал в сторону выхода. Шаги его сандалий гулким эхом отдавались под сводами библиотеки.

– Я должен помолиться Нейт, Петубаст – меня ждут в храме – не оборачиваясь крикнул он ученику, потерянно сидевшему все там же. – Запомни навсегда, что сюрпризы порой бывают очень горькими…

***

– Великий Владыка покинул нас…!

– Великий благодетель наш отправился на другой берег…! – слышались отовсюду голоса напуганных страшным известием людей.

Одни горевали об уходе владыки, при котором знавали сносную жизнь. Иные тайно радовались, надеясь на лучшее будущее впереди, как бывало раньше, и как будет в любую эпоху при всяком правителе. Недовольных было много. Однако, опасаясь преследования и с тревогой заглядывая в завтрашний день, никто из них не выражал на лицах ничего, кроме безграничной печали, уместной столь трагичному моменту в жизни каждого египтянина.

Когда миновали семьдесят дней, за которые в «Доме Смерти» тело Амасиса подготовили к вечной жизни – началась величественная процессия его встречи с Осирисом.

Множество наряженных в синевато-серые цвета траура плакальщиц кричали, разрывали на себе одежды, вырывали волосы и посыпали головы пеплом. Впадая в исступление и оглашая весь город истеричными криками горя они вымазывали свои лица грязью, временами так переигрывая оплаченную им роль, что теряли всякий человеческий вид.

В сердце процессии шли родственники усопшего Амасиса, за время бальзамирования уже успевшие добраться до Саиса со всех номов Обеих Земель. С разной убедительностью они также безудержно рыдали, содрогаясь и заламывая себе руки весь путь до гробницы.

Траурно одетые жрецы впереди процессии несли угощения и цветы, глиняные кувшины и каменные вазы. За ними несли погребальный инвентарь – алебастровые канопы с крышками в виде голов сыновей Гора, сундуки с драгоценностями, одеждами и оружием, сотни фаянсовых ушебти, что оживут и станут трудиться в полях Иалу вместо Амасиса. С ними рядом шагали младшие жрецы с опахалами из страусовых перьев. Многие несли широкие, скрепленные тканями папирусы с изображениями самых почитаемых богов.

Еще более многочисленная и пестрая группа вельмож, сановников и дворцовых писцов шла следом. Неся с собой бесчисленные кресла, кровати, ларцы, шкафчики и даже разобранную колесницу фараона – многим из них не удавалось даже уместно изобразить горе – лица их побагровели от натуги.

Личных вещей Амасиса на проводах в Вечную Жизнь было так много, что саркофаг с телом любимца богов, который тащили выкрашенные в красную краску быки, нельзя было разглядеть за густой массой людей и предметов.

Десятки тростей, скипетров, статуй, ожерелий и одежд поражали роскошью своей отделки. Разложенные на широких золотых и серебряных блюдах – все они ослепительно сверкали, переливаясь в лучах милосердного Ра.

Приблизившись к берегу Великой реки, громадный саркофаг великого сына богов уже ожидала целая флотилия. Когда невероятными усилиями множества крепких мужчин саркофаг разместили на роскошную погребальную ладью – судно жалобно просело, глубоко осев в воду. Под благословление одного из жрецов, воскурившего благовония в золотых чашах, ладью подхватили едва заметные веревки, туго затянутые узлами на корме стоящего далеко ниже по течению корабля, что потащил бесценный груз синхронными взмахами сотни весел.

– Скорее плывем на Запад, к земле Истины!

– С миром, с миром на Запад, о Великий Владыка, иди с миром! – слышалось отовсюду.

На другом берегу Уджагорреснет, вместе с другими Верховными Жрецами уже встречали процессию. Переправа через Итеру была краткой и Западный берег встретил фараона пологим пустынным склоном, уже усыпанным желтым песком. Когда саркофаг с телом наконец достиг своей громадной гробницы, сотни женщин почти в такт закричали:

– Горе, горе! Плачьте, плачьте, плачьте не переставая! Добрый пастырь ушел в страну вечности… Толпа людей удалилась от тебя. Теперь ты в стране, которая любит одиночество. Ты, кто любил шевелить ногами, чтобы ходить – теперь ты пленен, запеленат, связан... Ты, кто имел столько тонких одежд, теперь ты спишь в пеленах…!

Когда Верховный Жрец Птаха отверзал уста раскрытого для последнего прощания фараона – Уджагорреснет невольно поежился. Как бы он ни относился к Амасису прежде – теперь, когда фараон ушел навсегда, его сердце вдруг смягчилось. Родившись в годы, когда мятежный фараон лишь возложил на голову Пшент[2] – Уджагорреснет не знал жизни при ином правителе. Много читая о былых эпохах в свитках «Домов Жизни» он ясно отдавал себе отчет, что написанное в них порой весьма далеко от правды, ведь всякого ушедшего владыку традиция велела прославлять.

– Я укрепляю тебе разделенные челюсти твои. Я открываю твои уста для тебя. Я открываю твои очи для тебя. Да будешь ты ходить, как живой, перед Осирисом, Владыкой Запада. Да не будут связаны уста твои! – монотонно пел Хнум-Абра – чтобы великий тесть его и в Стране Запада мог видеть, слышать, говорить и принимать яства, которые он так порой безудержно любил.

Искусно выточенные из камня головы, удивительно ловко передавшие черты усопшего, уже стояли в гробнице. Там же расставили тяжелые наосы, поверхность которых испещряли мастерские рисунки лучших храмовых художников. Под взорами Осириса, Нефтиды, Анубиса, Тота и других всесильных богов, Амасис должен был чувствовать себя в ином мире не менее защищенным, чем был здесь – под неустанным дежурством греческого воинства.

Когда с гулким грохотом гробница навсегда закрылась от смертных, Уджагорреснет низко поклонился. Удивленный собственной, захватившей его внезапно сентиментальностью, Верховный Жрец почувствовал, как сердце на миг кольнул холод тревоги. Казалось, он ждал этого момента так долго, но когда час перемен наконец настал – в его душе совсем не нашлось места радости.

«Прощай, старый лев!» – мысленно разговаривал он сам с собой – «сорок лет и четыре года правил ты – удивительно долго! И пусть много лет я яростно спорил с тобой... Пусть ненавидел слепую веру в чужеземное железо, твоё расточительство, готовность торговать достоинством Кемет за пустые обещания иноземцев и морских разбойников. Пусть ты спускал и прощал им осквернение святынь… Да – мы никогда не поймём друг друга! Но, клянусь Нейт, Великой Матерью нашей – я уважал тебя. Твою волю, твою ярость. Твой непреклонный, упрямый разум, который всегда знал, чего он хочет и шёл к этому, сминая все на пути. Да, Амасис – ты был фараоном! Несокрушимым столбом, державшим небо над нашими головами. И даже если трещины уже ползли от края до края, а на головы наши лились помои – ты его держал... С тобой можно было бороться. Тебя можно было ненавидеть и презирать! Невозможно было лишь не замечать тебя... Ты был силой, Амасис! А сила, даже грубая – всегда вызывает не только гнев, но и уважение... И вот ты лежишь. А на твоем месте – облаченная в роскошь пустота… Псамметих… Твои кровь и плоть, напрочь лишенные твоего огня, Амасис... Мягкий, изнеженный ум, что видит в короне Обеих Земель лишь право на роскошь, а не бремя ответственности… Нет! Сын твой – не повелитель! Он лишь приз, за который дерутся жрецы, греки и алчные сановники, просившие его милостей еще прежде, чем твое тело остыло… Псамметих не удержит корабль в том шторме, что ты же и накликал, старик – он даже руля не найдёт… И все же прости меня, Амасис. Или не прощай... За все, что произойдет дальше. Видят боги – я делаю это не из мести. Во все времена после силы приходит слабость, а после слабости – смерть… И чтобы спасти душу Египта, всем нам, оставшимся на этом берегу, придется действовать решительно. Ты был неправ, Амасис – но ты был Царём. А твой сын всего лишь мальчишка, случайно оказавшийся на троне. И пусть даже вы не правы оба – между ошибкой сильного и глупостью слабого лежит пропасть. В эту пропасть все мы, Амасис, скоро и шагнем…

***

– Ты посылал за мной, владыка? – низко поклонился Уджагорреснет новому фараону, со странной срочностью вызванный в «Великий Дом».

Псамметих надменно возвышался на троне. Намного ниже отца ростом – он едва доставал ногами до пола. Боги долго не давали Амасису сына, так что новый фараон был едва ли не вдвое моложе Уджагорреснета. Его лицо, сохранявшее следы юности, скривилось в горделивой ухмылке.

– Я посылал и ты явился – неопределённо буркнул он.

Уджагорреснет поклонился вновь, заметив, что дед нового фараона Хнум-Абра – Верховный Жрец Птаха – тоже пришел и укромно сидел у окна. К трону Псамметиха порхнула его любовница. Почти обнаженная, юная финикийка покрутилась вокруг, таинственно улыбаясь Уджагорреснету, и убежала в дальний угол просторного зала.

Волна дурных предчувствий нахлынула на Верховного Жреца, хотя он давно подготовился ко всему, что мог бы сказать ему Псамметих.

– Мой отец ушел в Страну Заката – туманно начал фараон – и в прежние времена мы не были с тобой дружны, любезный Уджагорреснет – он загадочно улыбнулся.

– Я выполнял волю своего Владыки, о великий – с уважением возразил Уджагорреснет – и если бы только отец твой, да блаженствует его душа в полях Иалу вечно, хотел сблизить нас – я приложил бы все мои усилия…

–Да, он не хотел… – рявкнул молодой фараон. – И на то были причины… – лицо юноши осклабилось в ухмылке.

Уджагорреснет почтительно молчал, ожидая. Все эти недомолвки и горделивые гримасы раздражали его, но на лице Верховного Жреца Нейт не дрогнул ни один мускул.

Несколько мгновений ничего не происходило. Псамметих вертелся, стараясь поудобнее устроиться на троне. Временами он брал с золотого блюда плоды смоквы и финики, жадно отправлял их в рот и бесцеремонно разглядывал Уджагорреснета.

Наконец, молчание Псамметиха перешло все рамки приличий и, поднявшись с роскошного кресла, Хнум-Абра зашлепал к трону фараона. Увидев деда, Псамметих заметно оживился, а шаги его придали фараону смелости.

– Волею богов и себя как их сына, мы отстраняем тебя, любезный Уджагорреснет, от высочайшей должности чати – изрек фараон, нервно вынимая косточку фрукта изо рта.

– Мы? – удивленно переспросил Верховный Жрец.

Годы придворных интриг, что свалились на него, пока одряхлевший Амасис цеплялся за жизнь, дали ему время подготовиться.

– Я и мой «Великий Друг» Хнум-Абра – пояснил Псамметих, заглядывая в глаза деду и избегая смотреть на Уджагорреснета.

– Идеи наших сердец не бьются в общем ритме – заскрипел жрец Птаха, перехватывая инициативу – и те решения, что будут приняты – ты не поддержишь – мы это знаем. Так зачем же томить друг друга? – старик развел руками и презрительно улыбнулся.

– Решения, которые я не поддержу? – притворно изумился Уджагорреснет, пытаясь этим простым приемом выведать, что на уме у новых владык его земли.

– Мы хотим вернуть союз с Поликратом! – гаркнул Хнум-Абра. – Расторжения которого ты добился, рассказывая Амасису сказки про волю богов. А кроме того… – старик загадочно улыбнулся, – Великая Мать наша Нейт не принесла Египту счастья, хотя мы и надеялись на ее милость. Так что вместе с фараоном нашим, да продлится его правление вечно, мы решили, что Великий Бог-творец наш Птах лучше подойдет Царству в столь непростые времена... В качестве верховного бога, конечно же… – он приятельски взглянул на фараона и тот ответил ему улыбкой.

К такой дерзости Уджагорреснет не был готов. Вот уже сто шестьдесят разливов Великая Нейт – главная богиня столицы – почиталась величайшей и внушала трепет в сердца сотен тысяч паломников. Даже гранит и мрамор храмового пола хранили следы их бесчисленных ног, в немом доказательстве Ее непреложности.

– Ты понимаешь, должно быть, – удовлетворенно продолжал Хнум-Абра, что столицу придется вернуть в Мемфис – город Птаха… А поскольку шаг этот тяжело отразится на расходах – мы вспомнили о великих богатствах твоего храма… – Морщинистое лицо Хнум-Абра ликовало. Глаза его блестели и старик даже не пытался скрыть, что сокрушая Уджагорреснета получает огромное удовольствие.

– Не станем откладывать – продолжил он и в голосе мелькнула угроза – сложи с себя знаки отличия сейчас! А к завтрашнему дню предоставь мне, – на миг он запнулся, – предоставь фараону нашему Псамметиху, да правит он вечно, подробный отчет о каждом дебене, что хранят жрецы Нейт! И, конечно, о каждом клочке земли, какими владеют, – веско добавил он, – скажи, посильна ли эта задача твоему уму, любезный? – Хнум-Абра издевался.

Псамметих молча жевал фрукты, по прежнему стараясь не смотреть в лицо Уджагорреснету. С глухим звоном он сплевывал косточки на золотое блюдо и улыбался, наслаждаясь, что грязную работу взял на себя дед.

Уджагорреснет пораженно молчал. Продумывая все, что могут совершить два выскочки, оставленные Амасисом управлять Царством, он не допускал мысли, что все зайдет настолько далеко…

«Еще можно стерпеть Поликрата и его непомерные аппетиты… Можно стерпеть даже предстоящую свадьбу Псамметиха с гречанкой, которую он вознамерился сделать царицей, вручив ей на воспитание сына от финикийской наложницы. Но разорение и свержение Нейт? Перенос столицы? Это настоящее безумие! Это предательство!» – мысли огнем жгли воспаленный разум Верховного Жреца.

Громадным усилием воли Уджагорреснет сдержался и низко поклонился, в поддельной покорности пряча побагровевшее от ярости лицо.

– Как тебе известно – стараясь, чтобы голос его звучал спокойно начал он, обращаясь к Псамметиху – помимо чати твоего отца, о великий, я также носил на плечах должности Верховного Жреца Великой Матери нашей Нейт, Главного Казначея, командира египетского флота и Главного Врача Обеих Земель – перечисляя, Уджагорреснет загибал пальцы и улыбался. – Какие же обязанности в твое правление, да продлится оно вечно, велит тебе мудрость оставить мне?

– До Нейт мне нет дела, а врач ты неплохой… – крякнул Псамметих – да и флот наш так скромен, что мало меня заботит… – добавил он. – Продолжай заниматься этим и дальше. Сердца вельмож переполнит радость, когда они услышат, что великий исцелитель Уджагорреснет стал свободнее и может теперь пользовать их недуги почаще… – ковыряясь в зубах усмехнулся фараон.