Текст книги "Врач фараона (СИ)"

Автор книги: Евгений Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Двенадцатый свиток

Двенадцатый свиток

Сузы, 520–519 гг. до н. э.

Проходят поколения людей. Скрыл себя бог, знающий сущность. Не отражают руку владыки… Почитай бога на пути его, сделанного из камня, изваянного из меди. Подобно тому как потоки пополняются водою, нет реки, дающей скрыть себя. Разрушается дамба, которая скрыла ее. Идет душа в место, которое она знает. Украшай дома твои на Западе, украшай место твое в некрополе добродетелью твоей как творящий истину. Опирается на это сердце. Принимается добродетель праведного больше, чем бык грешника. Твори для бога, и он сделает тебе подобное жертвами, наполняющими алтарь.

Поучения Мерикаре, XXII век до н. э

Покои вдовствующей царицы в Сузах раскинулись в самой тихой части гарема[1], вдали от шума ападаны и суеты приёмных залов. Сюда редко доходили вести о мятежах сатрапий и походах ее сына – только шелест пальм за окном и мерное журчание фонтана во внутреннем саду, да тихие шаги прислужниц, говоривших шёпотом. Прибывшая из собственного дворца, мать Дария остановилась здесь попрощаться с сыном перед его уходом в Бактрию и для каких-то личных, ей одной известных дел.

Уджагорреснета привели к ней на закате, когда тени стали длинными и мягкими, а воздух наполнился вечерней прохладой.

– Демокед смотрел – дважды! Он сказал, что это не рана и не болезнь, а сами годы, и что сделать тут ничего нельзя – бормотал евнух Багапат. – Но сама великая мать Царя говорит о пелене, будто кто-то натянул тонкую пленку между её священными глазами и нашим миром... Да проклянет Ангра-Майнью того, кто замешан в такой чудовищной Лжи…

Уджагорреснет медленно кивнул. Он знал, о чём речь. В папирусах, хранившихся в библиотеке храма Нейт, были описания – скудные, полузабытые, восходящие к прежним временам древних. «Когда зрение затягивает бельмо, подобное облаку, возьми изогнутую иглу из бронзы, накали добела и остуди в масле кедра. Войди в глаз сбоку, остро и быстро, да сдвинь помутнение вниз, в тень, где оно не станет мешать свету. И тогда человек прозреет» – вспоминал Уджагорреснет тайные секреты «Дома Жизни», открытые лишь высшим жрецам.

– Я попробую и сделаю, что смогу, – тихо сказал он и евнух кивнул. Они вошли.

Ирдабама сидела на низком кресле, выпрямившись, как статуя. Почтенные годы сохранили её лицо – тонкое, словно выточенное из камня, с тяжёлыми веками, прикрывающими глаза, давно не видевшие света. Седина густо тронула её волосы, собранные в тугой узел, но в осанке чувствовалась та особая, спокойная царская гордость, которую не могут сломить ни болезни, ни сама старость.

– Тот самый египтянин, – произнесла она, когда Уджагорреснет приблизился. Голос у неё был низкий, ровный, без дрожи. – Демокед хорошо отзывался о тебе – сказал, что многому смог научиться у тебя. И что ты мудр…

– Благодарю, госпожа – поклонился Уджагорреснет, хотя слепая женщина едва ли могла бы разглядеть его придворный этикет.

– Я не хвалю – сама я не знаю ни тебя, ни твоей мудрости. – Ирдабама чуть повернула голову, словно пытаясь разглядеть его сквозь мутную пелену. – Так ты вернёшь мне зрение?

– Я сделаю всё, что в моих силах…

– Это не ответ – мать Дария презрительно скривила губы, некогда пухлые, а сейчас обвисшие и сухие.

– Это единственный правдивый ответ, госпожа – спокойно повторил Верховный Жрец.

Ирдабама помолчала, а потом чуть заметно улыбнулась – одними уголками губ.

– Хорошо. Начинай! – приказала она.

Уджагорреснет неспеша разложил инструменты на льняной салфетке. Игл было три – тонкие, длиной с фалангу пальца, с изящным изгибом на конце, позволяющим зацепить то, о чем писали древние, чтобы попытаться сместить вниз. Инстинктивно Верховный Жрец выбрал ту, что показалась ему самой острой, и поднёс её к пламени масляной лампы. Металл нагрелся, потемнел, а потом, когда он опустил иглу в крохотный флакон с маслом кедра – коротко зашипел.

– Что ты делаешь? – спросил Багапат. – евнух стоял рядом, у стены, сжав руки за спиной.

– Очищаю – буркнул жрец – металл, нагретый до бела, убивает духов, что могут проникнуть в рану и вызвать гниение.

Он взял иглу и повернулся к царице. – Прошу тебя, госпожа, смотри прямо перед собой. Не двигайся. И даже если почувствуешь боль – не двигайся!

– Я не боюсь боли, – мягко ответила Ирдабама. – Я боюсь лишь темноты…

Уджагорреснет осторожно оттянул дряблое веко. Глаз под пальцем был влажным, живым, и зрачок – там, глубоко, за мутной белесой пеленой – слабо реагировал на свет. Бельмо – зрелое, плотное, уже застилало весь глаз.

Уджагорреснет сделал глубокий вдох. Вспомнил тексты старых жрецов – «Входи сбоку, у самого края. Не спеши. Игла сама найдёт путь».

– Глаз, который я собираюсь лечить – да отпугнут Нейт и Сехмет злых духов, что вознамерятся помешать мне. Да укажет Амон путь моей игле…

– Что ты там бормочешь, египтянин? – фыркнула Ирдабама, но Уджагорреснет ничего не ответил.

Задержав дыхание, он поднес наконечник иглы к глазу матери Царя Царей и, едва заметным, точным движением вошел.

Рука Верховного Жреца ощутила сопротивление – крохотное, словно у плотной кожицы спелого плода. Игла погрузилась и, словно слившись с ней воедино, кончиком металла он нащупал твёрдое тело. Легкое движение вниз, ещё одно – и бельмо сместилось, уступая и проваливаясь вниз – туда, где оно больше не станет мешать свету.

Ирдабама вздрогнула, но не издала ни звука. Уджагорреснет осторожно извлёк иглу. Из уголка глаза матери Царя выкатилась одна единственная прозрачная слеза, смешанная с сукровицей. Взяв чистую ветошь, Уджагорреснет нежно промокнул её мягким льном

Быстро повторив то же самое со вторым глазом, Уджагорреснет осторожно наложил повязку.

– Готово, госпожа – сказал он. – Не три глаза. Не напрягай их. И завтра я сниму эту повязку.

Ирдабама молчала. Багапат шагнул вперёд, замер в двух шагах от матери Дария, не решаясь приблизиться.

– Ты чувствуешь что-нибудь, госпожа? – спросил евнух. – Высокий, как у женщины голос его дрогнул.

– Чувствую, – ответила она. – Чувствую, что там, где была тьма, теперь – ожидание. – Она помолчала. – Я жду…

Утром Уджагорреснет снял повязку. Ирдабама очень медленно открыла глаза. В комнате было светло – служанки раздвинули шторы, впуская в ее покои лучи утреннего солнца. Она смотрела прямо перед собой, на стену, где висел персидский гобелен с изображением крылатого льва.

Мать Царя долго молчала и напряженно глядевшие на нее Уджагорреснет и Багапат почти физически ощутили тревогу, мигом рухнувшую следом, когда на морщинистом лице Ирдабамы засияла улыбка.

– Что это за безвкусица! Кто притащил этого льва в мои покои? Немедленно убрать! – прикрикнула она и, обернувшись на Уджагорреснета, молчаливо кивнула ему, с благодарностью.

– Демокед был прав – теперь я сама вижу – мягко улыбнулась мать Царя Царей. – Своей мудростью, египтянин, ты способен побежать даже то, чего не способны разглядеть другие…

– Я рад служить тебе, госпожа – почтительно поклонился Уджагорреснет.

– Не служи мне – это не нужно – возразила Ирдабама. – Я стара и знаю, что у тебя есть что-нибудь куда более достойное твоей верности… – мать Дария едва заметно улыбнулась.

Уджагорреснет почтительно промолчал.

– Ты странный человек, египтянин! Демокед боялся даже попробовать и сказал: «Я режу тело, но глаза – окно души и я не смею прикасаться к окну». – восхищенно пробормотал Багапат. – А ты взял иглу и просто вошёл…

– Демокед – великий врач, – возразил Уджагорреснет. – Он лечит то, что можно увидеть и потрогать. А я – жрец. Я привык иметь дело с невидимым…

– С невидимым? – удивленно подняла подкрашенные брови Ирдабама, щурясь на него.

– Со светом. С тьмой. С тем, что лежит за гранью зрения. – пояснил Уджагорреснет и замолчал.

– Тогда, тебе стоит поговорить о невидимом с тем, кто может понимать в этом так же много, как ты… – обронила мать Царя – я скажу ему – тебя отведут – он будет ждать!

Уджагорреснет поклонился и вместе с евнухом покинул покои матери Царя.

***

Храм огня в Сузах не был храмом в понимании египтян. Здесь не было ни величественных колоннад, напоминающих заросли папируса, ни таинственного полумрака святилищ, где возвышается инкрустированная драгоценностями статуя божества. Открытый двор, обнесённый высокой глинобитной стеной, а в центре двора, на каменном возвышении, горел огонь.

Он горел ровно, почти беззвучно, не коптя, – жрецы-маги подкармливали его сухим драгоценным деревом и чистейшим бараньим жиром. Пламя было похоже на огромный жёлтый цветок с синей сердцевиной, и глядя на движения пойманной в ловушку стихии можно было потерять счёт времени.

Уджагорреснета привели сюда вечером, на закате, когда тени удлинились и небо над Сузами стало густо-фиолетовым. Верховный маг ожидал его у жертвенника – пожилой, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, будто их прорезали не годы, а сами ветры пустыни. Его одежды были безупречно белыми, никаких украшений – только тонкая золотая диадема на войлочной тиаре, да связка сухих ветвей хаомы [2]в правой руке.

– Тот, кто лечил Камбиса и выжил. Тот, кто вошел иглой, и подарил свет – сказал маг без приветствия. Его голос был сух, как выжженная земля. – Тот, кто предал свой народ и тот, кому Дарий даровал золотые браслеты, с правом стоять рядом с троном – равнодушно добавил он.

– Ты знаешь обо мне так много. А я не знаю даже твоего имени… – вежливо ответил Уджагорреснет.

– Можешь называть меня Атар [3]– так звали моего деда, который был магом ещё при Кире – отозвался старик. – При Камбисе меня звали «хранителем священного огня». При Дарии – «тем, кто видит истину». Имена меняются. Огонь – вечен.

Он протянул руку к пламени, не касаясь его, и Уджагорреснет заметил, что кожа на ладони мага была в старых, затянувшихся ожогах – белые звёздочки на смуглом фоне дряблой кожи.

– Ирдабама сказала, будто ты хочешь поговорить со мной о богах и неведомом, – произнёс Атар. – Царедворцы не часто интересуются верой чужеземцев. Обычно их интересует только то, как использовать эту веру, чтобы крепче держать поводья. Но я полагаю, ты ищешь не власти…?

– Я ищу понимания, – согласился Уджагорреснет, чтобы не говорить, что вообще не просил об этой встрече. – Я прожил при персидском дворе достаточно долго, чтобы научиться читать ваши жесты, ваши титулы, вашу иерархию. Но я до сих пор не понимаю, во что вы верите.

Атар не ответил сразу. Старик смотрел на огонь, и его лицо, прежде неподвижное, как маска, стало вдруг живым, словно пламя вытаскивало наружу что-то, спрятанное глубоко внутри.

– Ты знаешь, кто был отцом Дария? – тихо спросил он.

– Гистасп – я слышал это имя при дворе – отозвался Уджагорреснет.

– Гистасп…, – медленно повторил Атар, смакуя звуки. – Он не всегда был сатрапом. Прежде чем Кир завоевал многие земли, Гистасп был просто знатным персом, что однажды встретил человека из глубин Бактрии. Человека, который утверждал, что говорил с самим богом…

– Пророк? – Уджагорреснет поднял бровь.

– Его звали Заратуштра. Да, Заратуштра Спитама. Он пришёл с востока, из земель, где солнце встаёт из-за гор, и принёс весть, которая перевернула всё, во что мы верили прежде… – Атар сделал паузу. – Он учил, что богов не множество, но один. Что Ахурамазда – не просто верховное божество среди прочих, а единственный творец, что создал небо, землю, человека и счастье для человека. И что даже этот бог не всесилен…

– Не всесилен? – вежливо переспросил Уджагорреснет.

– Нет! – Атар ответил резко, словно отрезал. – У него есть враг – Ангра-Майнью – Дух Зла. Они близнецы, порождённые изначальным временем, но выбрали противоположное. Ахурамазда выбрал Истину. Ангра-Майнью же выбрал Ложь. И с тех пор мир – поле битвы – спокойно продолжал верховный маг. – Всё, что мы делаем, каждый наш поступок, каждое слово – либо укрепляет порядок, либо служит хаосу – Лжи. – он повернулся к Уджагорреснету. – Дарий верит в это. Он видит за каждым мятежом не просто человеческую алчность или глупость, а руку Лжи. Когда маг Гаумата выдавал себя за Бардию и смущал народ, он был не просто узурпатором. Он был воплощением Лжи. И когда Дарий убил его, он убил не человека – он нанёс удар самому злу…

– В Египте, – медленно сказал Уджагорреснет, – мы не верим, что зло – отдельная сила. Зло – это отсутствие равновесия. Маат – мировой порядок, справедливость, истина – нарушается, когда человек поступает вопреки воле богов. Но боги не воюют с равным им противником. Они просто есть. Они существуют в вечности, а мы, люди, то приближаемся к ним, то отдаляемся…

– И твоя богиня, – Атар лукаво наклонил голову, – Нейт из Саиса – она тоже не участвует в этой битве?

– Нейт, – произнёс Уджагорреснет, и это имя, родное, египетское, вдруг обожгло горло Верховного Жреца, – Нейт не воительница в том смысле, какой вы, персы, вкладываете в это слово. Она – мать, породившая самое себя. «Мать Богов, Родившаяся Прежде Рождения, Та, Что Распростерла Небеса и Утвердила Землю» – так называют её жрецы в храме. Она создала мир не в борьбе с врагом, а в акте творения, подобном тому, как Нил разливается по полям. Она не побеждает хаос – она наполняет саму жизнь формой.

– И всё же она держит лук и стрелы, – заметил Атар. – Я видел изображения. Богиня-охотница, богиня войны…

– Да – неохотно согласился Уджагорреснет. – Потому что творение нуждается в защите. Но защита – это не уничтожение. Это сохранение. Нейт не стремится истребить хаос, олицетворяемый Сетом – это невозможно. Хаос был всегда – он извечен. Она лишь отодвигает его границы, чтобы внутри круга света могла существовать жизнь, порядок – Маат.

Атар долго молчал. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в фиолетовое небо.

– Ты говоришь как жрец, – наконец сказал он. – Не как врач…

– Я всегда был жрецом – согласился Уджагорреснет. – Даже когда резал тела и лечил язвы – я Верховный Жрец Нейт, короновавший нескольких фараонов. И для меня медицина – тоже служение Маат. Восстановление порядка в теле, которое вышло из равновесия…

– А когда ты не можешь восстановить порядок? Когда тело умирает? Что ты делаешь? – поинтересовался Атар.

– Тогда я провожаю душу. Читаю молитвы, кладу амулеты, запечатываю сосуды с внутренностями. Тело – это храм. Даже покинутое божественной душой – оно заслуживает почитания и должно быть сохранено для вечности.

Атар кивнул, и в этом кивке неожиданно проступило уважение.

– Ты знаешь, что будет после смерти? – спросил он.

– Я знаю, что мою душу взвесят на весах – ответил Уджагорреснет. – Сердце моё положат на чашу, а на другую – перо богини Маат. И если сердце мое окажется тяжелее пера – его сожрёт Амат – Пожирательница. Если легче – я войду в поля Иалу, где буду жить вечно, возделывая землю и вкушая хлеб из бездонных житниц Осириса.

– И ты веришь в это? В прямом, буквальном смысле? – сощурившись спросил Атар.

Уджагорреснет задумался. Вопрос был слишком личным, слишком глубоким, чтобы отвечать сразу. Он смотрел на огонь, и пламя отражалось в его глазах двумя золотыми, подрагивающими точками.

– Я верю, – сказал он наконец, – что жизнь имеет смысл, только если смерть не является её концом – наконец ответил он. – Я видел слишком много уходящих в страну Запада, чтобы вообразить, что их страдания при этой жизни были напрасными. Я видел слишком много живых, чтобы думать, что их любовь и гнев способны исчезать бесследно. И я верю, что боги справедливы. Не в том смысле, что они награждают праведников и карают грешников немедленно, здесь и сейчас. А в том, что все чаши однажды будут уравновешены. Когда-нибудь. Где-нибудь. В том – ином мире…

– Ты говоришь почти как Заратуштра, – тихо сказал Атар. – Он тоже учил, что после смерти каждого ждёт суд. Что душа проходит через мост Чинват, и если она чиста – мост расширяется до ширины девяти копий, а душа восходит к Ахурамазде в райский сад – царство песни. Но если она запятнана ложью – мост сужается до лезвия, и редкая душа перейдет его. Она упадет в бездну тьмы – царство Лжи.

– И этот суд вершит бог? – спросил Верховный Жрец Нейт.

– Этот суд вершит собственная совесть человека. Даэна – внутреннее видение, истинная природа души. Она встречает человека на мосту в образе прекрасной девы, если он был праведен, или уродливой старухи, если он был лжив – пояснил Атар. – И он сам выбирает, куда идти, лишь ширина моста Чинват окажется разной… – Атар усмехнулся, и в усмешке этой была горечь. – Это страшная свобода. Легче верить в бога, что станет судить тебя извне, чем в то, что ты сам себе судья...

– В Египте мы тоже верим, что сердце свидетельствует против человека. Оно говорит правду, даже когда уста лгут – согласился Уджагорреснет.

– Значит, мы верим в схожее. Лишь называем разными именами – не стал спорить Атар.

– Нет, – покачал головой Уджагорреснет. – Мы верим по-разному. Вы видите мир как поле битвы между двумя равными силами. Мы же, египтяне, видим мир как круг, где всё возвращается на свои места. Вы ждёте окончательной победы добра над злом в конце времён. Мы ждём нового разлива Нила каждую весну. Вы стремитесь к совершенству, мы – к равновесию.

Атар долго смотрел на него, и в глазах мага не было ни гнева, ни презрения – только усталая, мудрая печаль.

– Я думаю, – сказал он, – что наши народы обречены не понимать друг друга. Потому что ты смотришь на реку, которая течёт по кругу. Вчера, сегодня, завтра – одно и то же. А я смотрю на огонь, который не повторяется. Каждое пламя – новое. Каждая искра – единственная в своём роде, в каждый новый миг. Ты хочешь, чтобы мир оставался таким, какой он есть. Я же хочу, чтобы он стал таким, каким должен быть – чтобы торжествовала Истина, а не Ложь.

– И какой она должна быть? Истина? – с улыбкой спросил Верховный Жрец.

– Свободной от лжи – от всего, что искажает истинную природу вещей. – Атар усмехнулся. – Дарий думает, что это возможно. Он верит, что Ахурамазда дал ему власть, чтобы он навёл порядок на земле. Чтобы он наказал лжецов и вознаградил правдивых. Чтобы он восстановил справедливость. Ты знаешь, что он сделал после того, как убил Гаумату?

Уджагорреснет молчал, вопросительно глядя на Атара.

– Восстановил святилища, которые тот разрушил. Вернул народу скот и пастбища. Поставил всё на свои места – продолжил Верховный Маг. – Да. И он сделал это не потому, что был милосерден. А потому, что считал это своим долгом перед Ахурамаздой. – Атар посмотрел Уджагорреснету прямо в глаза. – Ты думаешь, я не знаю, зачем ты здесь? Думаешь, я не вижу, что ты носишь под одеждой?

Уджагорреснет не дрогнул, оставаясь спокойным.

– Я не знаю, о чём ты говоришь – мягко ответил он.

– Ты думал, маги видят лишь огонь? Нет… – он улыбнулся. – Мы видим души. Твоя душа раздвоена, египтянин. Одна её половина здесь, в Сузах, в золоте и почёте. Другая – там, за пустыней, в далеком Саисе, у трона юного мятежника, что ждёт твоих сигналов…

Наступила тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Уджагорреснет смотрел на пламя, и его лицо было совершенно спокойно.

– Если ты полагаешь так, то почему не сказал Дарию? – наконец тихо спросил Верховный Жрец.

– Потому что я не знаю, кому ты служишь на самом деле, – просто ответил Атар. – Может быть, ты предатель, который продал Египет нам, персам, а теперь пытаешься вернуть расположение своих. Может быть, ты играешь на обе стороны. А может, ты просто человек, который запутался в долге и преданности. – Маг помолчал. – Я знаю только одно – Ахурамазда не любит Лжи. Но ещё больше он не любит, когда Ложь мешает служить Истине…

Уджагорреснет медленно перевёл дыхание.

– Я служу Египту, – сказал он. – Всегда служил. И всегда буду. Но я не враг Персии. Я не враг Дария. И я не враг тебе. Как всякий египтянин я хочу, чтобы мой народ выжил. Чтобы храмы не были разрушены, древние свитки не сожгли, традиции не оплевали и чтобы детей моей земли не уводили в рабство. Если для этого нужно притворяться предателем – я буду притворяться. Если нужно убивать – я буду убивать. Если нужно умереть – я умру. Служить Дарию или фараону в Египте – мне все равно – лишь бы Маат был восстановлен…

– И ты называешь это равновесием? – горько усмехнулся Атар. Маг долго молчал. Огонь тихо пел свою бесконечную песню, и искры его улетали в небо, быть может, становясь там звёздами.

– Знаешь, – наконец сказал Атар, – Заратуштра учил, что в конце времён придет Спаситель. Придёт, чтобы окончательно победить зло и воскресить мёртвых. И тогда все души – праведные и грешные – соединятся с Ахурамаздой в вечном блаженстве. Даже те, кто пал в бездну. Даже те, кто служил Лжи. Восторжествует Истина и даже Ангра-Майнью будет побеждён и исцелён.

– Исцелён? – переспросил Уджагорреснет.

– Да. Потому что зло – это болезнь. А всякую болезнь можно вылечить, если найти правильное лекарство. – Атар посмотрел на него. – Ты же врач? Может быть, ты – одно из таких лекарств? Может быть, твоя ложь – это горькое снадобье, которое нужно выпить, чтобы исцелить Персию от бесконечной, кровавой войны? Я не знаю – я лишь маг – не пророк…

– Ты веришь в это? В окончательное исцеление? – отозвался Уджагорреснет.

– Я верю, что Ахурамазда добр. А добро не может быть вечно в проигрыше. – он улыбнулся. – Твоя богиня Нейт, которая создала мир не в битве, а в акте творения… Может быть, она тоже верит, что зло – это просто отсутствие формы? Что его можно наполнить светом, как пустой сосуд наполняют водой?

– Она не верит, – пожал плечами Уджагорреснет. – Она знает. Потому что она сама – вода. И свет. И сосуд…

Они помолчали. Ночь окончательно опустилась на Сузы, и огонь в каменном жертвеннике горел теперь ярче, отбрасывая на стены пляшущие тени.

– Ты останешься здесь? – спросил Атар. – При дворе, при Царе, со своей раздвоенной душой?

– Я останусь, – неопределенно ответил Уджагорреснет. – Пока нужен.

– А когда перестанешь быть нужным?

– Тогда я вернусь. И стану ждать суда Осириса.

Атар кивнул, словно именно этого ответа и ожидал.

– Я не выдам тебя, – сказал он. – Не потому, что верю твоей правде или твоему Маат. А потому, что верю своему огню. И потому, что даже он не способен подсказать мне, кто ты на самом деле, Уджагорреснет. Надеюсь, что хотя бы сам ты знаешь это…

– Почему ты помогаешь мне? – удивленно спросил Верховный Жрец.

– Потому что я не знаю всего… – пробормотал маг. – Может быть, твой Египет, с его рекой, текущей по кругу, и богиней-матерью, рождающей самое себя, – не такое уж плохое место. Может быть, равновесие важнее совершенства – я не знаю. Я только знаю, что огонь, который горит здесь, и вода, которая течёт там, – они созданы Ахурамаздой. А он не ошибается… Кто я такой, чтобы мешать Его воле…?

Он протянул руку и взял щепотку сухих трав из глиняной чаши, осторожно опустил их в пламя. Воздух наполнился запахом мирры и ещё чего-то горького, полынного.

– Иди, – сказал Атар. – И помни: когда будешь стоять на мосту Чинват или перед весами Осириса – тебя спросят не о том, кому ты служил. Тебя спросят – зачем ты это делал.

– Я запомню! – Верховный Жрец поклонился – низко, как кланяются не равным, но учителям и вышел со двора, оставив Верховного Мага наедине с огнём и ночью.

За стенами храма Сузы жили своей вечерней жизнью. Где-то играла музыка, где-то спорили торговцы, где-то плакал ребёнок. Уджагорреснет медленно шёл ко дворцу, и звёзды над головой – персидские звёзды, чужие, равнодушные – смотрели на него с высоты, которой не было конца.

Он думал об Атаре, о его огне, о его вере в исцеление зла. И о Египте, Петубасте и Хефере, которые ждут его там, далеко за грядой гор и пустыней.

– Исцеление, – прошептал он в темноту. – Кто исцелит меня…?

Никто не ответил. Только ветер шелестел пальмами.

***

Спустя много месяцев, ведомые непобедимым Царем Царей войска вернулись в Сузы. Утро было серым, безветренным. Небо над городом обложило плотными облаками, тяжёлыми, как намокшая шерсть. Уджагорреснет надел свои лучшие одежды – тонкий лён, золотые браслеты, подаренные Дарием, украшенные россыпью драгоценных камней сандалии и направился в ападану.

Он знал этот путь наизусть. Колонны с бычьими головами, глазурованный кирпич, стены, покрытые рельефами покорённых народов. Сегодня всё это казалось ему декорацией – красивой, мёртвой, чужой.

Его пропустили без очереди. Царский глашатай – высокий евнух с лицом, не выражающим ничего, – распахнул перед ним двери тронного зала.

– Войди. Царь ждёт!

Уджагорреснет переступил порог. В зале было людно. Сатрапы, военачальники, писцы – все те, кто составлял плоть и кровь империи, стояли вдоль стен, образуя живой коридор, ведущий к роскошному трону. Дарий восседал на возвышении, в полном царском облачении – тиара, пурпур, золото. Лицо его было бесстрастно, но в глазах – тёмных, глубоко посаженных – горел холодный, испытующий огонь.

Уджагорреснет сделал несколько шагов и остановился. Прямо перед троном, на каменном полу, на коленях, стоял смуглый человек.

Он был неузнаваем. Лицо его превратилось в сплошную рану – опухшее, в синих, чёрных, багровых пятнах. Глаз не было – только две запёкшиеся впадины, из которых всё ещё сочились телесные соки. Правая рука отсутствовала – культя была обмотана грязными, пропитанными кровью тряпками, пожелтевшими от гноя. Одежда – некогда, видимо, добротный льняной калазирис – висела лохмотьями, открывая взгляду рёбра, проступающие сквозь кожу, и загноившиеся язвы на боках.

Похожий на мертвеца, человек был жив. Он дышал – коротко, со свистом, словно каждое дыхание давалось ему с усилием, и не шевелился. Однако, всё равно – по линиям плеч, по упрямому изгибу спины, по тому, как этот сломленный, истерзанный человек продолжал стоять на коленях прямо, не сгибаясь и неизменному профилю Уджагорреснет узнал его – Хефер – командир «Щита Маат». Тот, кто больше года назад, в библиотеке храма Нейт, снял с запястья бронзовый браслет и бросил ему: «Пусть думают, что ты отнял его у убитого мятежника». Тот, кто должен был беречь Петубаста. Тот, кто поклялся умереть за фараона…

Уджагорреснет стоял неподвижно. Внутри него, там, где должно было быть сердце, разверзлась ледяная пустота. Кровь отхлынула от лица, пальцы, невольно сжавшиеся в кулаки побелели. На миг Верховному Жрецу показалось, что пол уходит из-под его ног, а массивные колонны наклоняются внутрь огромного зала. Воздух стал казаться ему густым, словно вода, и в этой воде разом потонули все звуки, все краски и мысли.

Чудовищным усилием воли Уджагорреснет вновь овладел собой и, понимая, что все взгляды толпы обращены к нему и пристально смотрят, распрямил плечи.

– Подойди ближе, египтянин, – голос Дария прозвучал откуда-то издалека. – Ты врач. Скажи, этот человек ещё жив или уже мёртв?

Уджагорреснет сделал шаг. Ещё один. Остановился в двух локтях от Хефера.

Слепые глазницы военачальника смотрели в пустоту. Губы, разбитые, запёкшиеся, беззвучно шевелились – то ли в молитве, то ли в бреду.

– Он жив, – кивнул Уджагорреснет и голос его не дрогнул. – Но ненадолго.

– Мне довольно и этого, – небрежно бросил Дарий. – Этот пленный был захвачен в Египте, в битве с войсками Арианда. Он называет себя командиром мятежников. Три недели он отказывался говорить, хотя, как видишь, били его усердно... Все же, когда ему выжгли глаза – он стал сговорчивее. – Царь хмыкнул. – Я слышал все, но в его рассказе есть пробелы. Имена, которых я не знаю. Люди, которых он отказывается назвать. Я подумал вот что – ты египтянин. Быть может ты встречал его, когда возлагал корону Обеих Земель на этого… Петубаста.... Может быть, ты объяснишь мне, что скрывает этот презренный калека?

Уджагорреснет промолчал и поклонился, почти физически испытав острую боль. На миг он задержался, чтобы спрятать накатившие на лицо чувства и выглядеть равнодушным, когда вновь поднимется.

Дарий сделал знак одному из стражников.

– Пусть говорит. Сначала! И на этот раз – без утайки!

«Бессмертный» грубо ткнул пленного древком копья в спину, стараясь попасть в одну из многочисленных запекшихся ран.

– Царь приказывает! Рассказывай! Всё! – гаркнул он.

Хефер вздрогнул и медленно поднял голову. Слепое лицо его не выражало ни страха, ни смятения – лишь усталость.

– Я рассказал всё, – сказал он. Голос был хриплым, почти неузнаваемым. – Мне больше нечего сказать…

– Ты не назвал имён! – жёстко парировал Дарий. – В бреду горячки ты бормотал о ком-то, кто уехал. И обещании, которое тебе дали. Кто этот человек? Где он сейчас? Почему он бросил вас?

Хефер тяжело молчал, сопя разбитым носом.

– Я могу продолжить пытки, – сказал Дарий. – У тебя осталась одна рука. Две ноги. Язык… Уши… Мне нужно совсем немного – всего несколько слов. Назови имена – и я отпущу тебя. Дам умереть быстро, без боли.

Хефер молчал.

Дарий вздохнул – медленно, почти лениво.

– Упрямый народ, египтяне, – сказал он, обращаясь к залу. – Вы смотрите на этого человека. У него нет глаз. У него нет руки. Его пытали три недели, и он не назвал ни одного имени. Только рассказывал о мальчике, который погиб у него на руках. О фараоне, который мечтал кого-то порадовать, сделать сюрприз. И о ком-то кто покинул их. – Царь сделал паузу. – Я хочу знать, кто этот человек. Я хочу знать, что за беглец внушает такую преданность, что ради него умирают молча!

Он перевёл взгляд на Уджагорреснета.

– Ты не знаешь случайно, египтянин?

– Нет, Царь Царей, – тихо отозвался Уджагорреснет. – Я не знаю – из Египта бежали многие… – голос его был ровным, как лезвие.

Дарий смотрел на него долго, испытующе. Потом снова обратился к Хеферу.

– Ты слышишь, калека? Здесь стоит египтянин. Врач, жрец, который прежде служил Камбису, а теперь служит мне. Он говорит, что не знает тебя! Он говорит, что никогда не видел твоего лица! – Царь помолчал. – Может быть, он лжёт? Может быть, он и есть тот, о ком ты говорил? Хочешь, я прикажу пытать его?

– Нет, – тихо выдохнул Хефер.

– Почему?

– Потому что если это он – он ни за что не заговорит. А если нет – ты убьёшь невиновного, пусть даже предавшего свою страну... – Хефер сделал паузу, чтобы отдышаться. Легкие его были порваны и он сбивался на одышку. – Я не хочу, чтобы из-за меня умирали другие египтяне…

– Ты не хочешь? – со злостью повторил за ним Дарий. – А чего ты хочешь!?

– Я хочу умереть, – ответил Хефер. – Я хочу, чтобы это кончилось… Я хочу, чтобы меня отпустили туда, где я смогу найти моего фараона и снова встать рядом с ним в строю.

Дарий разочарованно закатил глаза.

– Ты веришь в загробную жизнь, – сказал он. – Вы, египтяне, все в неё верите! Вы строите гробницы, кладёте в них еду, одежду, оружие. Вы бальзамируете тела, чтобы душа могла узнать свою оболочку. И тратите целые состояния на то, чтобы обеспечить себе вечное существование. Я знаю все это! – он покачал головой. – И я не верю в это! Но я завидую твоей вере, египтянин. Она даёт тебе невероятную силу духа…