Текст книги "Восточная война"

Автор книги: Евгений Белогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 46 страниц)

– Вы меня поняли? – спросил он генерала.

– Да, – коротко ответил Бертран.

– Вот и отлично. Прикажите подать коней. Мы немедленно едем к генералу Симпсону, выразить своё соболезнование по поводу оставления Балаклавы,  – торжественно произнес Пелесье. Жизнь продолжалась.

Глава  VII. Большой блеф как искусство войны.

В октябре рано вечереет, и потому стол, за которым восседали трое военных, был уставлен несколькими массивными серебряными канделябрами. Их хозяин, князь Горчаков, не любил отказывать себе в комфорте, даже находясь в осажденном врагом Севастополе и потому, всегда возил с собой массу «очень нужных» на войне вещей. Правда, его штаб-квартира находилась на Северной стороне города, но этот факт, по мнению Михаила Дмитриевича не имел никакого особого значения.

Вторым человеком, сидевшим напротив командующего Крымской армии, был граф Ардатов. Именно по его настоянию, собственно говоря, и был собран этот маленький военный совет, которому предстояло разрешить вопрос о скорейшем завершении войны, шедшей без малого вот уже третий год. Об этом в частном письме к Ардатову просил государь император, и Михаил Павлович был полностью согласен с мнением российского самодержца. Несмотря на все военные победы, скорейший мир со странами коалиции был самым желанным благом для измученной войной России. При этом, естественно, было крайне желательно сохранить высокий государственный статус страны.

Одним словом умри, но сделай. А ещё лучше: сделай и не умирай. Таков был скрытый смысл царского послания, до боли знакомый любому сановнику, будь ты генералом или специальным посланником императора.

За время своего нахождения в Действующей армии, граф без устали трудился на благо общей победы над врагом. Не имея с начала четкого плана действий, он занялся организацией активного противодействия интервентам любыми возможными способами. Твёрдо веря в то, что дорогу осилит идущий и лучший способ обороны – это нападение, Ардатов смело экспериментировал в военном деле и всегда не боялся идти на разумный риск.

Долго, очень долго Михаил Павлович искал свою дорогу к победе и вот, поймав в свои паруса ветер удачи, неудержимо двигался вперед. По твердому убеждению графа, в этом году войну можно было, если не закончить полностью, то хотя бы создать необратимые предпосылки к её скорейшему завершению. Однако сделать это было можно только при помощи и согласии третьего участника совещания, хмуро сидевшего по правую руку от Горчакова.

Это был адмирал Нахимов, прервавший своё лечение в Бахчисарае, и по просьбе графа вернувшийся в Севастополь, вопреки требованию докторов. Раненый флотоводец очень нуждался в продолжительном лечении, однако интересы дела требовали его личного присутствия в Севастополе. Всё дело заключалось в том, что для скорейшего завершения войны Ардатов намеревался использовать план, авторами которого были два адмирала: Корнилов и Нахимов.

Суть его заключалась в проведении высадки десанта на Босфор, с одномоментным захватом Стамбула и черноморских проливов. Предложенный  Корниловым в марте 1853 года в морское министерство, он к сожалению не был воплощен в жизнь благодаря отрицательной позиции Нессельроде. Всесильный канцлер сумел уговорить императора воздержаться от захвата Стамбула, несмотря на то, что за этим планом стоял светлейший князь Меньшиков. Будучи в свое время начальником  Главного морского штаба, он принимал самое активное участие в разработке плана по захвату Босфора силами Черноморского флота. Прошло всего три года и вот теперь, Нахимову неожиданно предлагалось воплотить в жизнь замыслы своего погибшего друга.

Глядя на осунувшееся лицо Павла Степановича, оба генерала испытывали неловкость перед ним за то, что потревожили больного раньше времени, попросив приехать в Севастополь. Но если Горчаков опасался, что приезд адмирала в осажденную крепость может окончательно подорвать его здоровье, то Ардатов был уверен, что море и заботы о флоте вольют во флотоводца новые силы.

Прибыв к Горчакову на военный совет, ещё толком, не отошедший от дороги Нахимов, молча просидел почти все время заседания, внимательно слушая своих собеседников. Вернее сказать, Ардатова, в основном только и говорившего в этот вечер. Князь Михаил Дмитриевич лишь время от времени подавал различного характера реплики, которые, по его мнению, соответствовали теме разговора. Болезнь ещё не полностью отпустила своего пленника, и на его смуглом лице четко виднелся отпечаток былых мук и страданий. Однако, не смотря на это, живой интерес к делу светился в глазах адмирала с первой минуты заседания.

– И так, я все сказал. Теперь слово за вами, Павел Степанович, – подвел итог своей речи Ардатов и выжидательно посмотрел на адмирала. Готовясь к проведению операции, граф уже негласно провел самостоятельную оценку сил флота и состояние его кораблей. Но одно дело знать положение вещей и совершенно другое дело вести флот в море и сражаться с противником, и поэтому поддержка адмирала Нахимова была важна графу как никогда.

Получив слово, Павел Степанович медленно встал, и привычным жестом одернув китель, стал неторопливо говорить.

– По просьбе Михаила Павловича я провел оценку состояния кораблей флота и могу сказать следующее. На данный момент в поход на Босфор могут выйти только четыре корабля, из которых только два линейных. Это "Париж" и "Великий князь Константин". На них обоих осталось половина экипажа и из положенных 120 пушек, осталось 94 орудия. В случаи необходимости, эти корабли можно быстро вернуть в строй.

Что же касается двух других линейщиков "Двенадцати апостолов" и "Святослава" то для их полного восстановления потребуется большое количество времени. На сегодняшний день оба корабля превращены в госпиталь и все вооружение вместе с экипажами воюют на берегу.

В число четырех упомянутых мною кораблей входят так же "Чесма" и "Ростислав". Их экипажам не понадобится много времени для подготовки своих кораблей к выходу в море. За это я вам ручаюсь. Что же касается фрегата "Императрица Мария", то для её скорейшего выхода в море, думаю, будет гораздо полезнее перебросить часть пушек и команды с "Ягудила".  В условиях осады он не скоро сможет покинуть Севастополь.

Все это Нахимов говорил совершенно свободно, ни разу не заглянув в листок бумаги лежавший перед ним. Устремив взгляд в окно, выходившее в сторону моря, он любящим взглядом перебегал с одной мачты к другой, безошибочно определяя по ним корабли, о которых только что говорил.

– И это всё? – быстро спросил Ардатов.

– Возможно, в поход смог бы выйти "Кагул", но от его сорока пушек боюсь мало, что будет зависеть в этой операции, – отрезал Нахимов, и Ардатов не посмел с ним спорить.

– А пароходы? Какие из них вы взяли бы в поход,  Павел Степанович? – уточнил граф.

– "Владимир", "Бессарабия", "Громоносец" и "Одесса", – стал перечислять паровые корабли Нахимов, – даже при их малом вооружении, они могли составить серьезную силу противнику.

– Вы имеете в виду турок?

– Нет, у турок остался только один "Файзиле-Аллах", да и он скорей всего находится в Батуми. Я имел в виду господ союзников. Они вряд ли оставят свою главную морскую базу без сильного морского прикрытия даже при их нынешнем положении дел. Но не только в этом я вижу серьезное затруднение в реализации наших замыслов. Пусть англичане вывели большую часть своего флота за пределы Черного моря, но не стоит сбрасывать со счетов французов. Их корабли сильны и многочисленны, и блокировать выход наших кораблей из Севастополя они вполне могут. Если же учитывать, что на борту каждого из наших кораблей будет пехота, как-то вы предлагаете в своем плане, то любое морское сражение наших кораблей с противником обернется для нас неисчислимыми потерями.

Нахимов на секунду замолчал, затем вновь одернул на себе китель и, смотря в сторону от Ардатова, глухо произнес:

– Я очень уважаю вас, Михаил Павлович, как человека и как солдата, однако сейчас вынужден отказать вам в поддержке. Захват Босфора – дело конечно очень важное и заманчивое, но на сегодняшний день – это авантюра чистой воды. Вы, конечно, можете поставить во главе флота другого человека, но лично я не собираюсь на авось рисковать жизнями своих офицеров и матросов.

Едва эти слова были произнесены, как оба собеседника графа посмотрели ему в лицо. Однако, если взгляд Нахимова выражал извинение и сожаление, то во взгляде князя сквозила плохо скрываемая радость. Он изначально был против морской операции, предлагая полностью отказаться от активных действий и ждать начала зимы, чей холод и болезни сделают французов с англичанами более сговорчивыми к миру.

Оба члена военного совета ожидали, что в ответ на слова Нахимова последует бурный всплеск эмоций, и Ардатов попытается переубедить адмирала поддержать его план, однако граф был абсолютно спокоен.

– Честно говоря, Павел Степанович, именно это я и ожидал от вас услышать. И очень рад, что не ошибся в своих ожиданиях, – проговорил Ардатов и, вперив свой взгляд в лицо адмирала, проникновенно спросил, – скажите, а если французский флот не покинет Камышовую бухту и не окажет никаких помех нашим кораблям при выходе из Севастополя. Тогда наша операция будет возможна?

– Это совершенно невозможно, Михаил Павлович! Французы обязательно помешают нам покинуть Севастополь всеми своими силами! Ведь ни малые дети же они!? – воскликнул Горчаков, но Ардатов совершенно его не слушал.

– Ну, а если, чисто теоретически, допустить такую возможность, Павел Степанович? Чисто теоретически, – настаивал граф, не отрывая взгляд от Нахимова.

– Если ни один наш корабль не пострадает от вражеского огня при выходе из Севастополя, то план по высадке десанта на Босфоре вполне реален, – честно признал адмирал.

– И чем же вы собираетесь Михаил Павлович преградить дорогу французскому флоту? Уж не своими ли брандерами!? Сколько их у вас осталось? Если мне не изменяет память только четыре или вы чудесным образом сумели перебросить несколько пароходов с Балтики!? – язвительно уточнил командующий.

– Вы не ошибаетесь, Ваше превосходительство. На данный момент их ровно четыре, – холодно произнес граф – однако если понадобиться, на момент начало операции их будет втрое больше.

– Двенадцать пароходов!? Но каким это образом?! – удивился Горчаков, – вы что, как Христос тремя хлебами накормите всех страждущих?

– Михаил Дмитриевич, если я сказал, что к началу операции у меня будут двенадцать пароходов, значит, они будут. Даю вам слово. Или оно для вас ничего не значит?

– Я полностью доверяю слову Михаила Павловича, и если его пароходы смогут закрыть неприятелю путь, то я готов встать во главе флота, – твердо произнес Нахимов.

– Значит, решено, – подытожил Ардатов, но с этим был категорически не согласен Горчаков.

– Но это же чистая авантюра! Под угрозой захвата Стамбула, заставить султана заключить мир, имея в своем распоряжении около четырех тысяч солдат, – не сдавался командующий Крымской армии.

– Позвольте вам напомнить, что фельдмаршал Паскевич двадцать с лишним лет назад, был примерно в таком же положении и сумел заставить подписать турок вполне выгодный для нас мирный договор. За что и был соответственно награжден государем,– парировал граф.

– Ну а если британцы и французы попытаются выбить вас, что тогда? Откуда возьмешь силы?

– Построим свои укрепления на берегу пролива. Камня там много, пушки и порох возьмем у султана. А, что касается людей, то на первую пору можно привлечь в качестве союзников и местных греков. Их сейчас в Стамбуле чуть меньше половины города думаю, не откажут своим православным братьям.

– И все равно, я категорически против подобных действий – продолжал упорствовать Горчаков. В комнате повисла напряженная тишина, которую попытался разрядить Ардатов.

– Михаил Дмитриевич, мы ведь раньше друг друга хорошо понимали, и это всегда приносило достойные плоды. К чему нам портить отношения сейчас? Неужели ты хочешь, чтобы я сегодня же отправил фельдъегеря к государю в Екатеринослав с просьбой разрешить наш спор? Не думаю, что государь откажет мне и Павлу Степановичу в желании поскорее закончить войну. И представь себе, как могут быть трактованы все твои действия государем, – мирным тоном сказал Ардатов. Наблюдавший за этим разговором Нахимов ожидал, что князь жестоко оскорбится от этих слов, однако к его удивлению взрыва не последовало. Напротив, Горчаков подошел к Ардатову и мягко произнес.

– Знаешь, Михаил, ты много раз доказывал всем нам правоту своего мышления, и всякий раз госпожа фортуна была на твоей стороне. Воистину был прав великий латинянин Фульвий Флак, утверждавший, что безумству храбрых поем мы песни. Но может быть в этот раз не стоит рисковать? Благодаря тебе враг под Севастополем полностью остановлен. Ещё одна зима и  у них будет некому воевать. Это же твои слова. Тогда может лучше довольствоваться синицей в руках, чем призрачным журавлем в небе? Ведь всем известно, что лучшее враг хорошему.

Услышав эти речи, адмирал напряженно застыл. Сколько раз ранее он слышал подобные речи в адмиралтейских кабинетах, когда поднимался вопрос о захвате Босфора. Сколько раз высокие чины говорили морякам о нецелесообразности подобных действий, предлагая подождать, когда проблема сама собой рассосется мирным путем. И вот теперь, когда оказалось, что можно предварить в жизнь тот смелый план, над которым работал ещё сам адмирал Лазарев, появился ещё один благоразумный человек. У Павла Степановича моментально заныла в груди старая рана, и яростно заколотилось сердце. Устоит ли граф перед разумным соблазном или вновь рискнет поставить все на карту?

Тот малый отрезок времени, который пролег между разумными словами Горчакова и ответом Ардатова, показался адмиралу вечностью.

– Спасибо за добрые слова, Михаил Дмитриевич. Не будь в моем распоряжении брандеров и поддержки со стороны Павла Степановича, я бы, вне всякого сомнения, поступил бы точно так же, как ты сказал. Однако, если есть возможность, то почему бы не загнать в грудь врага осиновый кол полностью? Заняв Босфор, мы не только заставим турецкого султана подписать с нами мирный договор, но сможем полностью изолировать союзников под Севастополем и даже возможно заставим их капитулировать.

Горчакову следовало отдать должное. Он  мужественно выслушал отказ графа и сокрушенно произнес.

– Бог тебе судья, Михаил. Я честно пытался пробудить голос разума в твоем сердце, но видно напрасно. Жаль, право жаль.

– Значит ли это, что вы отказываетесь поддержать план нападения на Стамбул? – быстро спросил Ардатов.

– Ну, как я могу противостоять такому двойному напору, как ваш с адмиралом. Я согласен, – ответил князь и, дружески обняв Ардатова и тихо, чтобы не услышал адмирал, добавил, – на прежних условиях.

– Вот и прекрасно, ваше превосходительство. Я очень рад, что смог убедить вас, – сказал Михаил Павлович и поспешил откланяться. Его с адмиралом ждали большие дела.

Когда двое соратников покинули комнату, из проемной ниши, все это время закрытой занавесом, вышел князь Васильчиков. Горчаков специально пригласил его, желая на всякий случай иметь нужного свидетеля.

– Мне право очень жаль, ваше превосходительство, что граф Ардатов остался глух к вашим призывам. Видимо желание прослыть спасителем Отечества и вместе с тем получить чин фельдмаршала, явно помутили его светлую голову, – осуждающе молвил Васильчиков.

В ответ Горчаков только с сожалением развел руками и огорченно произнес.

– Видит Бог, я пытался удержать его от этого поступка, но он ничего не хотел слышать и даже пригрозил обратиться с этим проектом напрямую к государю, используя для этого своё высокое положение.

– Да, лавры победителя явно вскружили голову уважаемому Михаилу Павловичу, – незамедлительно поддержал командующего князь, а затем осторожно добавил, – а вы знаете, Михаил Дмитриевич, я вчера ходил к одной местной гадалке. Довольно занимательная особа скажу я вам. Очень многие её предсказания, как ни странно, сбывались. Так вот, по моей просьбе она гадала на Ардатова и адмирала и сказала, что оба бунтаря, если выйдут в море в ближайшее время, не вернутся обратно.

– Ну, что вы, Виктор Илларионович, такое говорите. Операция на Босфоре и гадание какой-то малообразованной бабы, право дело, не серьезно, – с упреком произнес Горчаков. Но Васильчиков все же продолжил:

– Как знать, ваше превосходительство, как знать. Та же гадалка предсказала смерть всех адмиралов, что так рьяно противоречили сначала Меньшикову, а потом вам. И Корнилов, и Истомин лежат в земле сырой, да и Нахимов чудом разминулся со своей смертью. Вот и задумайся над словами этой малообразованной женщины, как вы сказали.

– Н-да, – протянул Горчаков, – честно говоря, не знаю, что и сказать. Поставили вы меня в тупик, ваша светлость.

– Вот то-то и оно. Видно само провидение убирает с его пути неугодных ему людей, а оставляет целыми и невредимыми нужных, – гнул свою линию Васильчиков.

– Возможно, вы и правы, Виктор Илларионович. Ардатов, несмотря на все его заслуги, не совсем понятный и трудно предсказуемый человек. А о Нахимове и говорить нечего, в открытую братается с матросней. Как так можно, не понимаю? Нет, что ни говори, а с понятным и предсказуемым человеком всегда приятнее иметь дело. Никогда не ошибешься, будь он выше или ниже тебя, или ровня. Завсегда спокойнее душе. – Подытожил генерал.

Получив добро от командующего, граф вместе с Нахимовым развили энергичную деятельность. То, что Горчаков не верил в успех операции, только подливало "масло в огонь". И дело было не во вредности и упрямстве характера графа. Просто Михаил Дмитриевич рассуждал как обычный разумный человек, для которого атаковать Босфор в данный момент было верхом глупости и откровенным авантюризмом. Ардатов был абсолютно уверен, что точно так же рассуждали и господа союзники, и потому удар Черноморского флота по Стамбулу должен был быть для них как гром среди ясного неба.

Их совместная деятельность была коротка, но очень плодотворная. Логическим завершением её, стала босфорская наступательная операция, более известная в анналах истории как операция "Большой блеф" начавшаяся 23 октября. Именно в этот ненастный и хмурый осенний день, главнокомандующему союзными войсками под Севастополем генералу Пелесье, донесли о необычном поведении противника.

Солнце уже давно заняло своё привычное место на небосводе, как со стороны русских в небо поднялся воздушный шар. В подзорную трубу была хорошо видна одинокая фигура человека находившегося в небольшой плетеной корзине.

Появление вражеского наблюдателя в воздухе сразу вызвало большой переполох в стане союзников, что было совсем неудивительно. Многие из солдат опознали в нем, тот самый воздушный шар, что появился в небе в день, когда русские войска пошли на штурм Федюхиных высот. В считанные минуты лагерь союзников превратился в огромный людской муравейник, разворошенный специально брошенной палкой.

– Русский наблюдатель, господин генерал! – доложил Пелесье дежурный офицер, возбужденно тыча указательным пальцем в небо.

– Трубу! – рыкнул в ответ "африканец" и, получив требуемое, стал придирчиво рассматривать необычное небесное явление, о котором ему много говорили офицеры, сражавшиеся на Черной речке.

– Ламотт-Ружа сюда! – потребовал Пелесье своего нового начальника штаба, но генерал уже сам спешил к командующему.

– Неприятель явно готовиться напасть на нас! Появление воздушного наблюдателя достоверно указывает на это, – торопливо изложил свое предположение Ламотт-Руж, недавно получивший свой новый пост и в глубине души заметно жалел об этом. Генерал Пелесье одинаково ел поедом всех, не взирая на звания и должности.

– И где они, по-вашему, ударят, генерал? В каком месте? В районе Лабораторной балки, или в каком другом месте? Отвечайте, я вас спрашиваю! – разгневанный Пелесье обрушил на голову Ламотт-Ружа град вопросов.

– Судя по положению шара, вражеского наступления следует ожидать в районе Херсонеского мыса. – Осторожно высказал предположение начальник штаба.

– Да вы с ума сошли, Ламотт-Руж! Атака в этом направлении не даст русским никакого преимущества, а генерал Горчаков далеко не глупый человек. Даже если русские сумеют захватить Херсонеский мыс, их дальнейшее продвижение будет обязательно остановлено огнем наших кораблей, – не согласился с ним Пелесье.

– И все же русские запустили своего наблюдателя именно с Александровской батареи, а не с какого иного места своей обороны. – Продолжал упорствовать генерал.

– Ну и что!?

– Обзор воздушного наблюдателя все же ограничен. Значит, им важен именно этот участок нашей обороны. А, что ценного здесь у нас? Только флот, – развил свою мысль Ламотт-Руж.

– Но какую угрозу может составить нашему флоту русская пехота, даже со своими скорострельными ружьями? Уж не хотите ли вы сказать, что русские собираются атаковать наши корабли своими брандерами. Но тогда зачем наблюдатель? – удивился Пелесье.

– Возможно, что готовиться двойной удар с суши и моря? – высказал свое предположение начштаба.

– Двойной удар? Интересно, но мало вероятно, генерал. Как бы там ни было, прикажите начать обстрел этого участка русской обороны. Если русские готовят удар, то они наверняка уже перебросили к передовой дополнительные силы.

Приказ командующего был немедленно исполнен, и скоро левый фланг союзных укреплений окутался дымом орудийных выстрелов. Русские моментально ответили. Контрбатарейная дуэль развернулась в своей полной красе. Град ядер и бомб с обеих сторон перелетал через линии передовых окопов, стремясь нанести урон неприятелю. Многим казалось, что повторялись грозные события годичной давности, когда союзники впервые начали бомбардировку осажденного города.

На союзных кораблях, стоявших в Камышовой бухте, пробили общую тревогу, и корабельные орудия развернулись в сторону берега для отражения возможного удара противника. Моряки адмирала Вилье были готовы встретить противника сокрушительным огнем, но тот не спешил появляться. Прошло полчаса, час, полтора часа яростной артиллерийской перестрелки, но русские упорно не начинали атаки.

Раздосадованный адмирал уже собирался запросить Пелесье о положении дел на фронте, как ему доложили, что русский наблюдатель в воздушном шаре выбросил условный сигнал.

– Что это может быть? – удивленно спросил Вилье у своего помощника контр-адмирала Клайперона.

– Скорей всего, он что-то заметил в море и извещает об этом своё командование на земле, – высказал предположение моряк, и адмирал согласился с ним.

– Наверно вы правы, Жорес. Прикажите усилить наблюдение за морем. Русский разведчик явно следит за морем, и, значит, мы тоже скоро увидим то, о чем он сигнализировал.

Через некоторое время предположение Вилье полностью оправдалось. Наблюдатели доложили о появлении в море множество дымов. Прошло несколько тревожных минут, и вперед смотрящие четко идентифицировали возникшие дымы как пароходы противника.

– Русские брандеры!!! – мгновенно разнеслось по кораблям союзного флота.

– Сколько их!!? – с тревогой выкрикнул Вилье.

– Двенадцать кораблей, господин адмирал. Идут четырьмя колоннами по три корабля.

– Все ясно, – прорычал адмирал, – русские изначально не собирались атаковать нас с суши. Наблюдатель просто подтвердил наше пребывание в бухте и известил русских о приближении их ударной силы.

Он внимательно посмотрел в подзорную трубу и твердым голосом изрек:

– Ну что же, если русские хотят напасть на нас, пусть пробуют. Приготовиться к отражению атаки противника с моря! Но клянусь всеми святыми, это будет им дорого стоить. Я не дам им возможности повторить успех Евпатории и Керчи. Я готов встретить этих сумасшедших капитанов, но вот только одно мне непонятно, откуда у них взялось столько пароходов?

Множество подзорных труб в огромном напряжении следили за действиями противника, с тревогой ожидая того момента, когда русские смертники бросятся уничтожать французские корабли, успевших развернуться в сторону узкого прохода в бухту. Адмирал Вилье был абсолютно прав, когда говорил, что атака на его корабли будет дорого стоить противнику. Чтобы достигнуть своих целей ему придется миновать пространство, насквозь простреливаемоё пушками союзников.

Словно догадываясь, что их ждет в бухте, русские брандеры не торопились атаковать французские корабли, медленно маневрируя по морской глади, строго выдерживая расстояние между собой и противником.

– Чего они ждут? Почему не нападают? – с тревогой спрашивал адмирал и не находил ответа. Так прошло некоторое время, пока с береговых наблюдательных постов не поступило неожиданное сообщение.

– Русские выводят свои корабли из Севастополя!!! Идут одной колонной, пять больших парусных кораблей. Два из них явно "Париж" и " Константин". Причем, на головном – адмиральский вымпел, – доложил адмиралу сигнальщик, чем вызвал сильное замешательство среди адмиральского штаба.

– Противник, видимо, решил сокрушить нас всей своей мощью. Что же, достойно встретим его здесь, господа. Поднять сигнал: "Франция и император надеются на нас"! – приказал Вилье. Весь союзный флот погрузился в лихорадочное ожидание скорого боя. Морские и сухопутные канониры ласково раздували свои слабо тлеющие фитили, наводя жерла своих пушек на небольшой проход в бухту. Наблюдатели пристально следили за дымами вражеских пароходов, которые упорно продолжали курсировать по морю, выдерживая ранее выбранную дистанцию.

И вновь противник вел себя непонятно. Минуты проходили одна за другой, а русские не спешили атаковать. Наоборот, выведя свой флот из севастопольской бухты, они провели разворот и двинулись на запад единой колонной.

– Черт, знает, что! – воскликнул Вилье, – противник и не собирался атаковать нас! Они просто вывели свои корабли под прикрытием брандеров, а наблюдатель только скорректировал время их выхода.

Как бы подтверждая правоту слов адмирала, воздушный шар русских все это время висевший на привязи троса, стал медленно опускаться вниз.

– Прикажите атаковать их, мой адмирал? – спросил Вилье Клайперон и тут же пожалел о своей ретивости.

– Вы что с ума сошли, Жорес?! Атаковать двенадцать русских брандеров в открытом море, ради пяти парусников?! И скольких кораблей я не досчитаюсь сегодня ради этого сомнительного приза. Вы подумали об этом? – грозно спросил адмирал.

– Но, мсье, – заикнулся, было Клайперон, но тут же увял под гневным взглядом адмирала.

– Неужели вы не поняли суть действий врага? Они явно узнали от перебежчиков о наших планах нанести удар по Кинбургу с городом Очаков и просто-напросто опередили нас. Это ясно как пить дать.  Иного трактования действия русских я не вижу.

– А если это только ложный маневр и у вышедших в море кораблей иная цель?

– Какая? – скептически спросил Вилье, – нанесения удара по Батуми или Сухуми? Если это так, то это является заботой исключительно Осман – паши, но никак не нашей. Других целей для русских кораблей на Черном море сейчас нет.

– Вы как всегда правы, господин адмирал. Смешно и подумать, что такими силами они попытаются напасть на Босфор, – поспешил поддакнуть Клайперон, – сколько человек может чисто теоретически находиться на борту этих кораблей. Максимум пять тысяч, и с ними атаковать Стамбул?

Таков был вердикт французских адмиралов, которые умели хорошо считать цифры и предпочли лишний раз "не дергать за хвост кошку" в лице русских брандеров. Уж слишком свежи и отчетливы были шрамы, нанесенные этим зверем. А ещё, в глубине души сидел хорошо спрятанный инстинкт самосохранения, отлично понятный каждому истинному европейцу.

Русские пароходы ещё некоторое время курсировали в море на подступах к французской базе и, убедившись, что союзники не собираются бросаться в погоню за ушедшими кораблями, двинулись вслед за ними. Тем самым, подтверждая правоту слов Вилье.

Парусники и брандеры действительно двигались в сторону Кинбурга, намереваясь соединиться с четырьмя  пароходами, покинувшими Севастополь ранее глухой ночью с полностью погашенными огнями. Встретившись с ними на подходах к косе, они тут же развернулись на юг, к Стамбулу.

Четыре брандера, прикрывавшие выход парусников из Севастополя, являлись последним козырем графа Ардатова. Это были корабли Одесского пароходства, до которых Михаил Павлович не смог добраться в августе прошлого года и разумно оставленные им про запас. Во главе одесского отряда граф поставил капитана второго ранга Шахова и ничуть не пожалел об этом. За одну только его аферу с увеличением численности флота брандеров ему пролагалась боевая награда.

Все дело заключалось в том, что Шахов придумал простой, но очень смелый, если не сказать нахальный ход. По его приказу были созданы бутафорские посудины, главными агрегатами на которых были  специально установленные печи и высокие трубы. При наблюдении издалека, их можно было свободно принять за движущиеся пароходы чего, собственно говоря, и добивался Шахов.

Тайно прибывшие в Николаев брандеры взяли к себе на буксир по два таких шедевра "русского зодчества" каждый и, увеличив свою численность втрое, двинулись к Севастополю для наглядной демонстрации своей силы противнику. Явление грозной "эскадры" брандеров закончилась блестяще. Ни у кого из вражеских моряков и мысли не возникло о столь низком обмане. Настолько сильно боялись враги орлов графа Ардатова.

На Босфоре появления русской эскадры было для турков подобно грому среди ясного неба, хотя если быть справедливым в этот день оно было далеко не ясным. Турецкие дозорные босфорских укреплений и представить себе не могли, что осажденные в Севастополе черноморцы предпримут вылазку, граничившую с безумием. Поэтому появившиеся на горизонте паруса адмирала Нахимова они с чистой совестью посчитали за очередной караван союзников возвращающихся из Крыма. За последнее время их движение заметно возросло, союзники явно собирались вторично зимовать в России.

Караульщики заподозрили неладное только тогда, когда прибывшие с севера корабли начали проводить не совсем понятные действия. Вместо того, чтобы как обычно двигаться к узкому проливу одной кильватерной колонной, они неожиданно разбились на три неравнозначные части. При этом к проливу устремились маленькие юркие пароходы, а парусники двумя колоннами стали приближаться к турецким укреплениям на берегу.

То были старые береговые крепости, построенные по проектам французских инженеров в конце прошлого века по приказанию блистательного султана Селима III и по заверению строителей были совершенно неприступны для атаки с моря. Это вполне устроило как султана, так и его последующих наследников.