Текст книги "Восточная война"

Автор книги: Евгений Белогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 46 страниц)

Но не только в туманном Альбионе в это время бушевали горячие споры и яростные интриги. Столица Франции тоже не отставала от своего островного соседа, хотя не в столь бурной форме. Последние неудачи французского оружия заметно снизили былую популярность императора у простых парижан, но тот хорошо знал средство, способное быстро вернуть к себе расположение столичной публики.

Для этого, все последние дни император французов старался, как можно больше бывать на публике. В сопровождении почетного эскорта, состоявшего из двадцати всадников, одетых в пышные расшитые золотом мундиры, Луи Наполеон почти ежедневно проезжал по улицам столицы в открытой карете. Удобно устроившись на сиденье, он приветливо махал рукой народу, всякий раз, как только кто-то из прохожих начинал кричать "Вива ля Император!". Очень даже может быть, что это были специальные агенты тайного департамента полиции, но действовал этот нехитрый прием безотказно. И парижане неизменно вторили им, славя своего правителя.

Свидетелем одного из таких общений французского императора со своим народом, довелось стать двум малоприметным мужчинам, которые затерялись среди взбудораженной толпы парижан, приветствующих эскорт Бонапарта. Их встреча с императором произошла совершенно случайно, хотя в жизни этих двух людей случайностей, как правило, не бывало.

– Теперь вы сами видите, месье Шомбер,  правоту моего плана, – почтительно сказал один из них, чей выговор выдавал в нем эльзасца. Он являлся тайным резидентом венской разведки, в должностные обязанности которого входило выполнение разных грязных дел. В настоящий момент он курировал Феличе Орсини, усердно разрабатывавшего план покушения на Луи Наполеона.

Тот, к кому обращался эльзасец, не торопился высказать своё мнение. Колючим взглядом он пристально рассматривал проплывавший мимо них императорский кортеж, пытаясь оценить степень успеха возможного бомбометания итальянским карбонарием. Выверив все до последнего сантиметра, Шомбер продолжал хранить важное молчание, и только после того, как последние всадники эскорта скрылись за поворотом, он произнес:

– Вынужден признать, господин Кляйн, что в этом случае ваш план более предпочтителен, чем тот, что рассматривался нами ранее.

Прозвучавшие слова, были для Кляйна наивысшей похвалой, поскольку сам говоривший неизменно отдавал предпочтение револьверной пуле или кинжалу, неоднократно проверенными в деле.

– Я рад, что вы согласились с моим предложением, господин Шомбер. Один удачный бросок сможет полностью разрешить многие наши проблемы.

В ответ Шомбер только промолчал, посчитав, что разговаривать о государственных делах в столь людном месте как парижская улица, непростительная глупость, несмотря на всю правоту Кляйна. Положение Австрии за последнее время значительно осложнилось. Если раньше австрийцы открыто угрожали возможностью вторжения на русскую территорию, то теперь положение дел изменилось с точностью до наоборот.

Союзный договор, подписанный русскими с пруссаками, а так же энергичная модернизация королем Вильгельмом своей армии, часть которой демонстративно были подвинуты к австрийской границе, вызывало у Вены болезненное опасение удара в спину. Одновременно с этим, в Подолию, к австрийской границе стали прибывать новые русские полки, переброшенные по приказу царя из Польши и Прибалтики. Подобные действия вызвали сильную дрожь и тихую панику среди австрийского генералитета. К двойному удару "срединная держава" была не готова.

Все эти события происходили на фоне закулисных игр Наполеона с королем Сардинии, а так же давления на Вену со стороны Лондона. Англичане требовали от императора Франца Иосифа перехода к открытой войне с русским царем или пропуска французских соединений в Польшу. От подобного развития событий Австрию лихорадило и, как прямое следствие этого, стало появление во французской столице господина Шомбера.

– Скажите, Кляйн, а если наши планы потерпят фиаско, и господин метатель окажется в руках французской полиции? Что будет тогда? – спросил Шомбер, неторопливо идя по булыжной мостовой, – Не приведет ли ниточка господ сыщиков к нам? Вы подумали о возможных последствиях?

– Не беспокойтесь. Здесь Орсини полностью завязан только на мне, считая меня французским анархистом, ненавидящим Вторую империю. Я же исчезну из Парижа сразу после покушения, вне зависимости успеха или неудачи нашего дела. Кроме этого, взрывчатка, которой будет начинена бомба метателя, изготовлена в Британии. Это сильно запутает дело и наверняка вызовет большой скандал среди союзников. Даже если наш объект уцелеет, трения между Парижем и Лондоном будут только нам на руку.

– Приятно иметь дело со столь осмотрительным человеком, – произнес гость, а затем добавил, – Что же, тогда осталось выбрать место и время. Нас очень торопят.

– Что касается времени и места, то у меня есть одна идея. Думаю, наш господин обязательно будет там, – радостно произнес Кляйн, и оба заговорщика направились домой, дабы обсудить наедине столь важный вопрос.

Кляйн оказался провидцем. 26 сентября французский император покинул свой дворец и отправился в Оперу, где намечалось проведение торжества, посвященного памяти победы императора Наполеона I в битве под Йеной. Эльзасец ловко использовал страсть нового императора к памятным датам своего коронованного предшественника в подготовке ему смертельной ловушки.

В назначенный час, придерживая под полой просторной куртки объемистый сверток, итальянский карбонарий терпеливо ждал часа своего возмездия. Пылкий южанин был точно убежден, что смерть императора послужит на благо его многострадальной родины, разрываемой двумя хищниками, австрийцами и французами. Так говорили те люди, что помогли Орсини нелегально проникнуть из Италии во Францию. Так говорил его идейный товарищ – эльзасский анархист, который оказал ему бесценную помощь в создании метательной бомбы и узнавший точное время и место движения императорского кортежа.

Все шло, как и было намечено заговорщиками, но в их действия нежданно вмешалась погода. После обеда, небо над Парижем затянули свинцовые тучи, из которых брызнул мелкий и нудный дождь. Он, конечно, не мог заставить французского императора отменить запланированное торжество, но заставил пересесть из открытой коляски в тяжелую карету.

Медленно и неторопливо приближался почетный эскорт к тому месту, где располагался смелый метатель. Моросящий дождь сильно проредил толпу парижан пожелавших приветствовать своего императора, чем очень помог Орсини. Стоя в нескольких шагах от мостовой, он был едва прикрыт редкой цепью любопытных парижан и мог действовать совершенно свободно.

Как только императорская карета стала наплывать на итальянца, он стремительно распахнул полы своей куртки и резким броском метнул в неё свой сверток. Возможно от волнения или от отсутствия тренировки, но вместо стеклянного окна дверного проема, в котором виднелся лик французского правителя, бомба по замысловатой траектории пошла несколько вверх и угодила в правый верхний угол кареты. Раздался ужасный взрыв, и все вокруг заволокло черными клубами дыма.

Когда ветер развеял дымовую завесу, людскому взору предстала ужасная картина. Парадная карета императора очень сильно пострадала. Взрывом была полностью снесена крыша и разрушена вся передняя часть. Было убито два кучера, чьи окровавленные тела валялись по разные стороны от кареты. Серьезные ранения получили два кавалериста, что ехали впереди императорского экипажа. Однако все взоры парижан были обращены внутрь поврежденной кареты, где было отмечено какое-то слабое движение.

С замиранием сердца смотрели завороженные зрители как подбежавший конвойный офицер, дрожащими руками ухватился за каретную дверь, вдавленную внутрь салона силой взрыва, и дернул её на мостовую. Вместе с ней на землю рухнуло чье-то окровавленное тело, в котором мало кто смог с первого взгляда опознать главного шталмейстера императорского двора Людовико Моро. Его широко раскрытые глаза были пусты и спокойны, и было сразу видно, что счеты с жизнью у этого человека полностью завершены.

Крик ужаса пронесся по рядам зевак с огромной скоростью прибывавших к месту событий. Внутри кареты бесчувственно лежали три тела, а вся её белая обивка, было густо залито кровью.

– Помогите мне! – крикнул конвойный своим товарищам, и они стали осторожно расплетать клубок человеческих тел.

Первым из кареты был извлечен военный министр со скальпированной раной головы. Сорванный взрывом широкий кожный лоскут имел ужасный вид но, несмотря на рану и обильную кровопотерю, министр был жив и издавал жалобные стоны. Затем из кареты было извлечено тело самого Наполеона, который был без движения.

– Убит! Император убит!!!– моментально раздались людские крики, и было от чего. Вся одежда французского императора была залита алой кровью, а руки его безвольно свешивались вниз, когда конвойные осторожно переносили его в сторону от взрыва.

Все внимание парижан было полностью приковано к фигуре Наполеона и потому, мало кто обратил внимание на третье, женское, тело, которое конвойные торопливо закрыли плащом. Дама явно была мертва, а её личность было совершенно не обязательно знать простому люду.

Куда больше их занимал террорист, метнувший бомбу в императора. Он не бежал, как бегают простые убийцы, свершив свое подлое дело. Нет, полностью подтверждая статус террориста, он остался на месте, дабы все знали человека, поднявшего руку на священную монаршую особу.

Подскочившие конвойные мигом скрутили ему руки и пригнули голову, но, даже находясь в столь неудобном положении, Орсини мог с торжеством наблюдать за деянием своих рук. Всего несколько шагов от него лежали окровавленные тела его жертв и среди них, главный угнетатель и враг великой Италии, Луи Бонапарт.

Задержанного конвойные увезли с места преступление самым первым, опасаясь самосуда рассерженной толпы, которая настойчиво требовала немедленной смерти убийцы императора. В префектуре полиции, следуя кодексу террориста, Орсини назвал себя и то движение, которое он имел честь представлять. Он так же признавал себя в покушении на императора и брал на себя всю ответственность за содеянное преступление. Больше полицейские не смогли выудить у него ни слова. Выдавать своих тайных товарищей, у европейских террористов было категорически запрещено.

Орсини, правда, не долго почил на лаврах цареубийцы. Вскоре выяснилось, что император Наполеон жив. Взрыв бомбы сильно контузил его, а осколки стекла изрядно посекли августейшее лицо. Так же от ударной волны, Наполеон получил травму живота и груди, но они не были опасны для его здоровья.

К всеобщему удивлению остался жив и военный министр, чья обильно пролитая кровь на одежду императора ввела парижан в заблуждение относительно смерти Бонапарта. Невредимой оказалась и таинственная дама, которая от страха лишилась сознания, а затем все время смиренно лежала под плащом, желая сохранить своё инкогнито.

Сразу после покушения, в Тюильри к раненому брату из Оперы примчался герцог Кавур. Только ему мог доверить французский император на время своей болезни заботу о судьбе страны, а так же об императрице Евгении, ожидавшей долгожданного первенца императорской династии. В истории Франции была перевернута важная страница.

Глава VI. Когда мы были на войне.

Командующий Дунайской армией фельдмаршал Паскевич неторопливо перечитывал последние донесения своей разведки. Былые раны не позволяли князю Варшавскому как в прежние  времена лично проводить рекогносцировку поля будущего сражения. Но великолепно сохранившаяся память позволяла старому воину свободно обходиться без карты.

Готовясь выполнить волю императора – форсировать Дунай, фельдмаршал сразу же выбрал нужное место для переправы войск в районе Измаила. Данное место позволяло проникнуть в турецкие владения, минуя территорию дунайских княжеств. Это было  главным  условием государя императора. Вступление русских войск на земли Валахии и Молдовы уже стало камнем преткновения прошлогодней кампании, вызвав бурный протест Вены и угрозу удара австрийской армии в тыл русских войск.

Теперь же, намереваясь сковать стоящую на Дунае главную армию турецкого султана, Николай приказал Паскевичу наступать на врага именно через Болгарию, дабы у противников России не было ни единого шанса вновь разыграть австрийскую карту.

Переправа через Дунай в этом месте не сулила русским войскам большой стратегической выгоды. В районе нижней Добруджии все небольшое пространство земли от берега моря до берегов Дуная было плотно перегорожено многочисленными линиями турецких укреплений. Они надежно прикрывали тылы Рущука и Силистрии, главных крепостей султана на болгарском берегу Дуная. Именно поэтому в прошлом году русская армия провела переправу через Дунай в районе Галаца и Браилова, тогда как в районе Измаила была лишь имитация действия. Тогда  Паскевичу удалось быстро выйти к Силистрии и начать осаду крепости, сулившую её скорое падение.

На этот раз старый фельдмаршал собирался форсировать Дунай несколько выше Измаила. Там речное русло было более узким, и русский берег полностью был покрыт густыми зарослями камыша, позволяющими провести скрытное сосредоточение войска. Желая знать всё, что твориться на том берегу, Паскевич в течение нескольких дней регулярно забрасывал в тыл противника пластунов, хорошо справившихся со своей задачей.

Согласно полученным сведениям, турки совершенно не ожидали со стороны русских каких-либо активных действий, что было недалеко от истины. Командующий турецкой армии на Дунае Мурад-паша был полностью уверен, что гяуры не решатся атаковать земли блистательного султана Порты. Самое благоприятное время для возможного наступления – лето – уже прошло, и только безумец решиться начинать боевые действия осенью.

За длительное время войн с северным противником турки вывели для себя одно непреложное правило, русские всегда действовали по одному, легко читаемому шаблону. Перейдя Прут, они неизменно двигались к Дунаю в районе Силистрии или Рущука, брали крепости и потом, через всю Болгарию, устремлялись к Адрианополю. Так было всегда.  Мурад-паша не видел никаких причин думать по-другому.

Конечно, тайные соглядатаи доносили паше о скоплении войск противника возле Измаила, но точно так же русские действовали и прошлой весной, а переправились в другом месте.

– Нет, Селим, – убежденно говорил паша своему командиру пехоты, – Гяуры стремятся обмануть нас, демонстрируя свою активность у Измаила. И все их действия сводятся только к одному: удержать здесь как можно большее количество наших солдат, в то самое время, когда грозный меч пророка Омер-паша угрожает им на Кавказе.

Я уже получил от великого визиря Юсуфа фирман султана с требованием отправить на Кавказ часть наших сил, застоявшихся без дела на берегу Дуная. Транспортные суда уже прибывают в Констанцию, чтобы взять на борт корпус янычар и перебросить их в Батум. С их помощью Омер-паша возьмет Тифлис, заставит русских снять осаду с Карса, а потом с божьей помощью и вовсе вышвырнет их с Кавказа.

– Возможно, не стоит торопиться отправлять на Кавказ наших лучших воинов. Пошлем берберов, албанцев или боснийцев, а янычар оставим здесь на Дунае, – осторожно предложил Селим, но Мурад отверг этот совет.

– Визирь просил дать Омер-паше лучших воинов, и он их получит, – непреклонно произнес паша, а затем продолжил. – Мы и так потеряли здесь много времени впустую, ожидая нового наступления русских. Хотя с самого начала было ясно, пока их главные силы сражаются в Крыму, они вряд ли попытаются вновь форсировать Дунай. Перебрось мы хотя бы треть сил нашей армии на Кавказ весной или в начале лета, то без сомнения, эти земли полностью вернулись бы под власть нашего славного султана. Теперь же, нам надо хотя бы частично наверстать столь глупо упущенное время и возможности.

– Но если: – начал говорить Селим, но паша прервал его.

– Я знаю, что ты скажешь, Селим. Что албанцы и боснийцы не вполне надежны, и они храбры только против мирного населения, когда надо кому-то перерезать горло или задрать юбку. Ты считаешь, что, отдавая корпус янычар, я сильно ослабляю оставшуюся армию. Так?

Начальник пехоты промолчал, но по его лицу было видно, что паша абсолютно правильно угадал ход мыслей своего помощника.

– Так, – довольно констатировал паша и, выждав паузу, продолжил. – Знаешь, в общем, ты даже прав, но в отличие от тебя я твердо верю, что на этот раз мы сможем одолеть нашего давнего врага. Сегодня за нашими спинами открыто стоят две великие европейские державы, чего раньше не было никогда. Благодаря мудрым советам нашего главного военного советник генерала Канроя мы уже смогли прошлым летом выкинуть русских за Дунай, хотя многие из свиты султана очень сомневались в крепости стен Рущука и Силистрии, а так же прочности наших укреплений в южной Добруджии.

Слушая слова своего командира, Селим, мог высказать в ответ много контраргументов касающихся мудрости советов англичанина и крепости турецких укреплений, однако не пристало бею пехоты спорить с бунчужным пашой. Он только покорно склонил голову перед Мурад-пашой, признавая истинность его слов. Спорить с начальством на востоке было опасно во все времена, даже если ты хоть в чем-то прав.

Госпожа судьба часто столь причудливо сдает свои карты, что когда они ложатся на стол замысловатым пасьянсам, трудно понять, что это, простая случайность или кривая насмешка ветреной дамы. Так случилось и на этот раз. Русский фельдмаршал начал своё наступление, ровно через два дня, после того как корпус янычар стал грузиться на транспортные корабли в Констанции.

В целях введения неприятеля в заблуждение, все два дня, предшествовавших наступлению, дивизион полковника Зурова в нескольких местах играл сигнал к атаке и сосредотачивал перед турецкими батареями большое количество лодок. Одновременно с этим, русские артиллеристы проводили кратковременный обстрел турецких береговых укреплений, нанося им различные повреждения.

Все это было расценено Мурад-пашой и его английским советником, как отчаянная попытка Паскевича задержать отправку янычар на Кавказ и вернуть их на Дунай.

– Русские шпионы хорошо работают у вас под носом, дорогой паша, – фыркал господин Канрой. – Не успели ваши янычары отправиться в Констанцию, как об этом уже стало известно врагу, и он всеми силами старается воспрепятствовать этому. Надо немедленно навести порядок в приграничных селах. Именно оттуда русские узнают всё, что твориться здесь у нас.

– Не волнуйтесь господин генерал. Завтра же я отдам приказ своим албанцам как следует прочесать эти селения, и уверяю вас, что у тех, кто уцелеет, очень долго не будет желания сотрудничать с гяурами.

Утро 25 сентября на берегу Дуная так же началось с движения русской конницы, подачи сигналов к атаке, приготовления лодок к переправе и обстрела из пушек противоположного берега. Приученные за два дня к подобным действиям противника, турки даже не открывали ответного огня, терпеливо ожидая, когда настырный враг угомониться. Затишье наступило ровно через два часа, и обрадованные солдаты стали дружно расходиться по палаткам, с твердой уверенностью, что на сегодня ничего нового больше не будет. Оставшись в лагере, они с сожалением вздыхали вслед тем, кто по приказу паши двинулись грабить близлежащие села.

Когда в четыре часа дня с русского берега вновь загрохотала пушечная канонада, турки не придали этому большого значения.

– Русский паша решил пожелать нам приятного аппетита перед ужином, – зубоскалили записные турецкие острословы, вызывая дружный смех среди своих товарищей. Время шло, однако пушки противника не собирались успокаиваться. Наоборот, их голоса становился все громче и громче, а число ядер перелетевших через Дунай становилось все больше и больше.

Минуло около часа с начала возобновлением обстрела, когда русская пехота, до этого умело скрывавшаяся в густых зарослях прибрежного камыша, бросилась к своим лодкам и стала стремительно переправляться через Дунай. Часовые противника слишком поздно заметили смелые действия русского десанта. Когда они подняли тревогу, флотилия челнов уже приближалась к турецкому берегу.

Медленно, очень медленно оживали турецкие батареи, подвергавшиеся все это время жесткому обстрелу русских пушек. Когда же они, наконец, заговорили во всю свою силу, то оказалось, что десант противника уже благополучно высадился на их берегу. Отправив пустые лодки за подмогой, командир ударной группы полковник Москалец быстро построил солдат в боевой порядок и, выслав впереди себя цепь застрельщиков, стал приближаться к передней линии обороны противника.

Уверенность турков, что русские не посмеют форсировать Дунай сегодня, была столь велика, что они даже не позаботились поставить часовых перед своими траншеями. Не желая подвергать свои жизни опасности, они отошли в глубокий тыл, куда не долетали русские ядра и бомбы. Поэтому, первая линия обороны была захвачена солдатами Могилевского полка без какого-либо сопротивления. Турки обнаружили своё присутствие лишь, когда могилевцы направились к редуту в Исакчи, главному пункту обороны. Их густой оружейный огонь не позволил русским солдатам занять редут наскоком.

Не сумев предотвратить высадку неприятельского десанта, турецкие батареи некоторое время вели сумбурный хаотичный огонь по русскому берегу, стреляя исключительно по площадям, а не по целям. Осмысленность их огня появилась, когда наблюдатели заметили, что русские саперы приступили к наведению понтонного моста, начав выстраивать в широкую линию связанные между собой особые лодки.

Решив, что пехотинцы полковника Москальца полностью остановлены, Мурад-паша усмотрел  самую главную опасность для себя в наводимой русскими переправе и отдал приказ разрушить её любой ценой. Турки стали лихорадочно обстреливать противоположный берег из всех орудий, стремясь заставить  русских саперов отступить с берега.

В течение всего оставшегося светового дня, турецкие ядра непрерывной стеной падали на русские предмостковые укрепления, но они были не в силах помешать саперам генерала Кремера выполнить приказ своего командира. Невзирая на грохочущую и свистящую смерть, саперы упорно подводили к переправе очередной пролет понтона, накрепко связав его веревками к уже созданной конструкции.

Их мужественную работу с самого первого момента сражения, прикрывали своим огнем полковые батареи, ведя с вражескими пушкарями огневую дуэль. Своим метким огнем русские артиллеристы постоянно заставляли замолкать то одно, то другое вражеское орудие на противоположном берегу реки.

Пока турки были заняты борьбой с наведением понтонной переправы через дунайскую стремнину, русские сумели, незаметно под шумок, на лодках переправить на противоположный берег два батальона Тобольского полка вместе с шестью орудиями  под командованием генерал-майора Ушакова. Едва только русские пехотинцы ступили на вражеский берег, как сразу же устремились в атаку, намереваясь напасть на главные батареи турок с фланга.

Главной ударной силой русского десанта были стрелки, вооруженные штуцерами, которые, находясь вне зоны поражения вражеской картечи, своим огнем могли безнаказанно выбивать орудийную прислугу. Турки мужественно держались под градом русских пуль, по несколько раз заменяя погибшие орудийные расчеты. Едва только солнце село за горизонт, воины Мурад-паши моментально прекратили обстрел понтонного моста и отошли к прибрежным возвышенностям, где у них находились редуты.

После отступления врага, работа по наведению моста началась с удвоенной силой, но как не старались мужественные саперы, к утру следующего дня переправа еще не была наведена. Главной тому виной было высокая волна в водах Дуная, затруднявшая понтонные работы. Это, однако, не помешало русским за ночь на лодках и паромах переправить через строптивую реку большую часть своей пехоты и треть артиллерии. Полностью же переправа заработала только утром 27 сентября, когда через неё двинулись тяжело груженые обозы.

К этому времени турки уже были выбиты из Исакчи генералом Ушаковым, приказавшим  атаковать турецкие позиции с рассветом 26 сентября. Под сильнейшим штуцерным огнем врага русские солдаты атаковали вражеские укрепления с двух сторон и, не смотря на большие потери, все же смогли взойти на вал и выбить врага из редута. Турецкие боснийцы и албанцы были хорошими бойцами только сидя в траншее, но, едва только завидев вблизи русские штыки, разом бросались наутек, не обращая внимания на гневные крики своих командиров.

Старый фельдмаршал был очень доволен столь успешным развитием событий первого дня и поспешил ввести в дело свои главные силы. Уже к средине дня в направлении Мачина и Тульчина, двух опорных пунктов турок на Дунае, двинулись колонны пехоты и артиллерия, и везде им сопутствовал успех.

Напуганные угрозой нападения на них врага с тыла, турки в панике отходили к Гирсово, за которым находились добруженские укрепления. Подхватив свой нехитрый скарб и оружие, солдаты султана торопливо отступали на юг, идя без устали днём и ночью, стремясь спасти свои жизни от страшных казаков. С тоской и обидой глядели вслед бегущей налегке пехоте пушкари, чьи тяжелые и неповоротливые орудия не позволяли им столь же быстро бежать.

Их опасения были не напрасны. Едва только переправа через Дунай была наведена, как вдогонку за врагом бросились драгуны полковника Зурова и донские казаки. С пиками наперевес и саблями наголо, они внезапно возникали перед оторопевшим противником и обрушивались на него всей своей мощью, рубя и коля албанцев и боснийцев Мурад-паши до полного их истребления.

Все, до кого только доставало казачье копье или драгунская сабля, погибали в страшных мучениях, успев перед смертью проклясть своих беев и беков, отправивших их воевать под знамена блистательной Порты. Причина столь необычной для русских солдат жестокости крылась в прибрежных селениях, через которые проезжали кавалеристы, перед тем как пуститься в преследование врага.

Хитрый Паскевич специально приказал двинуть конницу через села наиболее сильно пострадавших от недавней турецкой чистки.

– Злее будут, – сказал фельдмаршал и оказался прав. От той ужасной картины, что предстала перед глазами драгун и казаков, кровь стыла в жилах, и сердце яростно трепетало от негодования.

– Не уж-то люди сделали это?! – возмущенно переспрашивали друг друга всадники, с ужасом и отвращением глядя на многочисленные окровавленные тела деревенских жителей, нещадно порубленные турецкими солдатами и сами же, себе отвечали, – Нет, то сделали звери в людском обличии. Так поступим с ними, как они этого заслуживают!

Вот, что гнало вперед драгун и казаков лучше всякого приказа фельдмаршала Паскевича, и горе было тому турку, кто попадался им на глаза с украшением на шапке или на одежде в виде отрезанного человеческого уха. Подобным образом славные солдаты Мурад-паши вели счет своим победам над беззащитным христианским населением.

Два дня и две ночи шло преследование стремительно отступающего врага. Русские и турки соревновались друг с другом по проворству и быстроте выхода к добруджинским укреплениям. Многим солдатам Мурад-паши во главе с корпусом янычар удалось благополучно добежать налегке до спасительной цепи траншей и редутов. Там, вновь обретя уверенность в собственных силах и позабыв свой вчерашний страх, турки принялись громкими криками поносить своих преследователей, из рук которых они сумели ускользнуть.

Другим воинам турецкого паши повезло куда меньше. Лишь малая часть из них попала в плен к русским солдатам, и тем самым сохранили свои жизни. Все остальные её лишились. Особенно не повезло тем из аскеров, кто попал в руки местных жителей. Узнав о наступлении Паскевича и бегстве турок, жители Добруджии стали стихийно образовывать партизанские отряды и нападать на разрозненные отряды воинства Мурад-паши, желая свести с оккупантами свои кровные счеты, накопившиеся у них. Результатом их действий были головы солдат султана, насаженные народными мстителями на колья у въезда в их деревни и села. Зрелище было конечно ужасным и отвратительным, но оно подобно зеркалу отражало нравы того времени.

К турецким укреплениям, русские войска полностью вышли в последний день сентября и остановились, выполнив свою главную задачу. Благодаря удачному наступлению старого фельдмаршала, Мурад-паша не только не смог отправить янычар на Кавказ в помощь Омер-паше, но и потребовал себе дополнительного подкрепления в десять тысяч человек, для удержания врагов султана на северном рубеже обороны империи. Генерал Канрой был полностью согласен с требованием паши и последние резервы Стамбула, покинули столицу блистательной Порты.

Как и предполагал император, вторжение русских войск в Добруджию не привело к новому военному противостоянию с австрийцами. Вена ограничилась лишь вялым напоминанием о нейтральном статусе дунайских княжеств, что делало невозможным присутствие русских войск на их землях. В ответ, австрийский посол получил твердое заверение канцлера Нессельроде в полном соблюдении Петербурга статуса княжеств. На том все дело и закончилось, к огромному разочарованию англичан, продолжавших даже в трудное для себя время неустанно плести интриги против России. Что же касалось Парижа, то после покушения на французского императора то по приказу герцога Кавура вся их дипломатическая деятельность была временно приостановлена.

Весть об успешных действиях фельдмаршала Паскевича, застала государя Николая Павловича в стольном граде Киеве. Желая придать большей уверенности своим присутствием войскам действующей армии, император оставил златоглавую Москву и, миновав Смоленск, в сопровождении небольшой свиты спустился вниз по Днепру на специальной галере, как это когда-то делала его венценосная бабка Екатерина. Как не уговаривали императора многие придворные доброхоты остаться в Москве, венценосец был неумолим.

– Я перестал бы уважать себя за то, что в такой момент остался бы здесь. В своих письмах к севастопольцам я постоянно писал, что хотел быть с ними. Теперь же, когда к этому нет никаких препятствий, моя совесть не позволяет мне быть лицемером перед своими подданными, прикрываясь выдуманными причинами к бездействию.

Вслед за самодержцем российским, на юг непрерывным потоком двигались полки, ранее стоявшие без действия в Прибалтике и под Петербургом. Время тревожных ожиданий британского десанта полностью закончилось, и теперь все силы русской армии устремились в Крым, где решалась судьба этой войны.