Текст книги "Восточная война"

Автор книги: Евгений Белогорский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 46 страниц)

– Да как вам не стыдно солдат обирать, господин Свечкин! – воскликнул Ардатов – Они там жизни свои кладут ради родины и царя батюшки, а вы их содержание воруете!

Ардатов оглянулся за сочувствием и поддержкой к находившимся в комнате офицерам, но те только стыдливо отвели в сторону глаза.

– Дожили вы до седых волос, господин капитан, а ума так и не нажили, – язвительно бросил чиновник, нисколько не стыдясь брошенного ему упрека. – Что же я буду за дурак, если буду деньги за так давать? Нужны вам деньги – заплати и бери. И нечего на меня так смотреть. Я и так вам божеский процент назначаю, у других не шесть процентов, а все двадцать отдадите.

– А вот об этом можно и по подробнее, – ласково произнес Ардатов и заговорщицки подмигнул чиновнику.

– Вы, господин хороший, дело говорите, а если шутить намерены, то в другой раз приходите, дела у меня, – раздраженно бросил сбитый с толку чиновник.

– Не будет у вас больше дел, господин Свечкин, – сочувственно пообещал Ардатов и громким голосом обратился к находившимся в комнате офицерам.– Господа офицеры! Будете свидетелями о том, что мне говорил господин интендант!

Подобные сцены видимо были не в новинку для Свечкина за долгие годы его службы и потому, вместо испуга на его лице появилась самодовольная улыбка и с полным чувством превосходства, он сочувственно произнес:

– А ты еще громче покричи, может тогда толк и будет.

– Ну что же, можно и погромче,  – моментально согласился Ардатов и звонко прокричал –  Косоротов, Рыжкин, ко мне!!!

В эту же минуту входная дверь с грохотом отворилась, и в помещение вломились два высоких крепких молодца, которые были пригодны только для одного дела – хватать и тащить.

– Здесь мы, ваше сиятельство! – громогласно доложил Косоротов и, бросив взгляд на ошалевшего  интенданта Свечкина хищный взгляд, коротко и буднично спросил, – В железа?

– В железа, голубчик, в железа! – подтвердил граф и два адъютанта для специальных поручений молниеносно выдрали интенданта из уютного кресла и, доведенными до автоматизма движениями, принялись обдирать мундир господина Свечкина, для которого все происходящее с ним было каким-то кошмарным сном. Не в силах сопротивляться железным рукам ардатовских молодцов, он только тонко душераздирающе кричал, и на его голос моментально сбежался служивый народ, отчего в просторном помещении, сразу стало тесно.

– Произвол! Беззаконие! Рукоприкладство! Пристава скорее! – гневно выкрикивали собратья пострадавшего интенданта, явно сбитые с толку капитанским мундиром Ардатова.

– Молчать!!! – гаркнул Михаил Павлович, и крапивное племя моментально притихло, нутром признав по голосу очень высокое начальство.

– Я граф Ардатов, личный посланник императора Николая Павловича в присутствии свидетелей уличил господина Свечкина в казнокрадстве и взяточничестве. Согласно полученному от государя именному предписанию, на проведение ускоренного суда в условиях военного время, признаю господина Свечкина виновным в обозначенном преступлении и приговариваю его к девяти годам каторги в Сибири. А так же лишение всех чинов, наград и с последующим понижением в правах на получение государственного пособия – говорил Ардатов, властно чеканя слова, которые приводили господ интендантов в ужас.

– Косоротов, взять показания у господ офицеров, оформить бумаги и отослать в Петербург фельдъегерем. Господ интендантов желающих проверить мои полномочия прошу подойти ко мне. – Ардатов расстегнул мундир и энергичным движением руки вытащил из внутреннего кармана именной указ. Едва только казенная бумага была извлечена на свет божий, как набежавшая толпа в миг исчезла. Перед графом остались только офицеры, призванные им в свидетели, господин Свечкин и еще один человек в походном плаще.

Именно его Ардатов повстречал на пути в Бахчисарай и, узнав о бедственном положении Владимирского полка по части снабжения, немедленно взялся помочь. Благо тому, что капитан Турчин был одной комплекции с графом, Ардатов моментально надел его мундир и, взяв бумаги, отправился добывать деньги.

Однако только арестом господина Свечкина дело не закончилось. Ардатов громогласно объявил о том, что он остановился на постоялом дворе и попросил офицеров обращаться к нему за помощью в случае затруднения в получении казенных денег на пропитание. Стоит ли говорить, что в этот день господа интенданты были самыми честными и обходительными людьми.

Но и этим "коварство" графа в отношении интендантов не ограничилось. Бедолагу Свечкина, Ардатов отправил на ночь не в местную тюрьму, а в казармы пехотного полка, где с ним случилось несчастье. Узнав, что у них под замком сидит казнокрад долгое время пивший солдатскую кровь, нижние чины самовольно устроили ему "темную" да так перестарались, что  забили арестованного до смерти.

С ужасом офицеры полка и сами виновники инцидента утром следующего дня ждали прибытие графа за своим арестантом. Среди нижних чинов уже был избран человек, который был готов принять ради мира наказание за смерть арестанта, но Ардатов вновь всех ошеломил.

Внимательно осмотрев основательно избитое тело интенданта, он вызвал врача и приказал немедленно выписать свидетельство о смерти для скорейшего погребения. Когда же испуганный эскулап спросил, что указывать в причине смерти, Ардатов удивился.

– Как, что, милейший? Ясно же видно, что арестант скончался от апоплексического удара, – и еще раз глянув на разбитое лицо казнокрада, добавил – Ох и сильный был удар, однако.

Этот случай моментально облетел не только Бахчисарай, но и всю Крымскую армию. Как это часто бывает в жизни, арест Свечкина оброс такими фантастическими подробностями, что для господ интендантов не стало злее и страшнее врага, чем граф Ардатов. Тут же Михаилу Павловичу припомнили его прошлогодние "зверства" над севастопольскими интендантами и чиновникам совсем поплохело. Отныне, страшный граф Ардатов стал видеться им в каждом незнакомом им визитере.

Однако если Ардатов стал зверем и аспидом для интендантов, то для простых офицеров и солдат граф стал, чуть ли не своим человеком. Еще больше это мнение укрепили две его поездки по стоящим у Бахчисарая полкам. Ардатов специально приезжал в них к обеду и к ужасу начальства просил подать ему пищу из солдатского котла, которую стоически пробовал на глазах у всех. О последующих выводах не стоит говорить, они были печальны как для начальства, так и для артельщиков.

Подобные действия императорского посланца вызвали сильное недовольство командующего Крымской армии Михаила Дмитриевича Горчакова. Во всех действиях Ардатова старый генерал-адъютант видел скрытый подкоп под себя. Вскоре, во время представления графа Горчакову как специального посланника царя, тот попытался поддеть его.

– Что, Михаил Павлович, воробушка съел? Смотри, так их много летает, всех не переловить, – язвительно спросил Горчаков, намекая на историю с интендантом Свечкиным и то, что Ардатов, по мнению генерала, занимался делом явно недостойного его чина и положения.

– Так для одержания скорой победы над супостатом, нужны здоровые и сильные люди, господин генерал. А то, чего доброго в нужный момент они ружье держать не смогу от недоедания, – парировал Ардатов. – Посмотрел, я недавно как лечат раненых в наших госпиталях, и диву дался. До чего же живуч и вынослив наш солдат. Бинтов нет, лекарств нет, кормят, черт знает чем, а он еще на поправку идет. Чудеса, да и только.

Услышав о нарушениях в госпиталях, Горчаков сразу насупился и присмирел. Ему было неудобно, что приехавший Ардатов сразу занялся инспекцией госпиталей, тогда как ему все было недосуг посетить хоть один лазарет.

– Руки не доходят, ваше сиятельство, разобраться с госпиталями. Слышал, что непорядки там творятся, но вот все недосуг было. Все воруют проклятые, а честных интендантов сыскать невозможно, – стал оправдываться командующий, поскольку царский посланец ходил возле очень скользкой темы – злоупотребление служебным положением. К этому виду проступка государь был очень строг и мог покарать кого угодно, невзирая на чины и звания, если вина человека была доказана.

Видя примирительный настрой командующего, Ардатов не стал дальше развивать эту тему разговора, и конфликт, казалось, был исчерпан, но это казалось. Вскоре мнения двух Михаилов вновь столкнулись и куда по более серьезному поводу, а именно судьбы Севастополя.

Исполняя приказ Пелесье о штурме русских позиций, в последних числах мая, союзная артиллерия стала яростно обстреливать Камчатский люнет вместе с двумя другими русскими редутами, и здесь наглядно сказалось их преимущество в мортирах. Находясь в надежном укрытии, они методично разрушали передние фасы русских укреплений, выводя из строя пушки и заваливая амбразуры. В ответ русские батареи мало, что могли противопоставить огневой мощи союзников. Если в  противостоянии с открытыми батареями противника они еще могли принудить их к молчанию, сбив или разрушив орудия, то против осадных мортир они были бессильны.

О приготовлениях французов к штурму Камчатского люнета русским сначала донесли дезертиры, а затем это же подтвердили и наблюдатели, заметившие большое скопление солдат во французских траншеях. Об этом было немедленно донесено генералу Жабокритскому, командовавшему обороной этого участка вместо погибшего Истомина, но к всеобщему удивлению тот не произвел усиление гарнизона укреплений.

В течение всего дня, Жабокритский только лихорадочно слал рапорта Остен-Сакену, который так же никак не реагировал на возникшую угрозу русским укреплениям. Оба генерала явно разделяли мнение Горчакова о необходимости сдачи Севастополя противнику ради сохранения армии.

На следующий день в самый разгар артиллерийской канонады, Жабокритский внезапно сказался больным, и, сев на лошадь, стремительно уехал в Северную сторону, оставив тем самым вверенный ему участок обороны без командования.

Когда это стало известно Нахимову, то он в категорической форме потребовал от Остен-Сакена замены Жабокритского Хрулевым и срочной посылки подкрепления на люнет и редуты. Сам же Нахимов, не желая мириться с предательским равнодушием начальства, лично направился на Камчатский люнет с тайной надеждой принять смерть на поле боя, чтобы избежать позора оставления родного города.

Общий штурм русских позиций начался в шесть часов по полудни, по сигналу ракеты. Французские штурмовые колонны сразу устремились в атаку на русские позиции и, пользуясь своей численностью четыре батальона против одного, смогли быстро сломить сопротивление защитников Волынского и Селингинского редута.

Развивая возникший успех, они попытались продвинуться в глубь русских позиций, но были остановлены русскими резервами, которые привел принявший командование Хрулев. При отражении неприятеля русские смогли захватить две гаубицы, которые французы неосмотрительно выдвинули вперед для поддержания атаки.

Камчатский люнет атаковали сразу три колоны французских стрелков, которые, несмотря на ураганную картечь, стремительно бежали вперед. Не обращая внимания на убитых и раненых, французские зуавы, составляющие ударную силу центральной колоны полковника Брансиона, приблизились к люнету и, перескочив через ров, стали врываться внутрь сквозь амбразуры.

Завязалась, отчаянна рукопашная борьба между защитниками люнета и алжирскими стрелками.  В центре борьбы находился адмирал Нахимов, которого полтавцы и моряки окружили стальным кольцом и неоднократно бросались в штыки, спасая от зуавов своего горячо любимого начальника. Неизвестно как долго смогли бы триста пятьдесят русских солдат противостоять почти двум тысячи французам, но в этот момент английские мортиры, несмотря на присутствие на люнете зуавов, открыли ураганные огонь, который нанес большой урон, как в рядах защитников, так и атакующих.

Английские бомбы пощадили Нахимова, хотя один из осколков больно ударил его в спину и адмирал упал. Тотчас же моряки подхватили его под руки и, не обращая на протесты, унесли с люнета, прикрывая стонущего Нахимова своими телами.

Заметив отступление русских в сторону четвертого бастиона, французы сначала захватили оставленный люнет, а затем бросились преследовать их, намериваясь с ходу захватить и Корниловский бастион. Под картечным и ружейным огнем зуавы все же смогли достичь неглубокого рва бастиона, но были остановлены огнем с Малахова кургана и других близь лежащих батарей. От русской картечи погибли командиры штурмующих колонн полковники Леблан и Брансион. Лишившись своих командиров, зуавы сразу залегли, хотя с десяток смельчаков все же взобрались на вал бастиона, но тут же были подняты на штыки и сброшены в ров.

По залегшим солдатам противника гарнизон бастиона открыл ураганный огонь, а подошедшие батальоны Черниговского полка своей контратакой не только отогнали французов от бастиона, но даже смогли выбить их из Камчатского люнета, захватив при этом в плен до трехсот человек.

Убедившись, что люнет в наших руках, генерал Хрулев устремился с частью солдат к Килен-балке, где у наступавших вместе с французами англичан наметился определенный успех. Полковник Шарлей во главе отряда в четыреста человек сумел приблизиться к линии бастионов и под прикрытием штуцерных стрелков попытался ворваться на русские позиции. Появление черниговцев во главе с Хрулевым, которые атаковали неприятельские цепи фланговым ударом, исправило положение, отбросив противника на исходные позиции.

В это время, по личному приказу генерала Пелесье, желавшего обязательно одержать победу, на Камчатский люнет была организованна новая атака силами двух бригад корпуса генерала Боске, стоявших в резерве. Перед новой атакой англичане в течение получаса обстреливали люнет из своих мортир, не давая русским исправить полученные ранее разрушения и расклепать забитые врагом пушки.

С громким криком "Вива ля Франс!" – алжирские стрелки ворвались на бруствер Камчатского люнета, устилая своими телами ров и близлежащие подступы к нему. Несмотря на численное превосходство врага, защитники люнета смело приняли неравный бой и отошли только после гибели своих командиров капитана Шестакова и майора Беляева. Наученные горьким опытом французы не стали преследовать отступавших, ограничившись только частым ружейным огнем.

Весть об атаке врага наших передних позиций застала Ардатова на подъезде к Севастополю. Услышав о падении Камчатского люнета, атаки Корниловского бастиона и контузии Нахимова, граф пустил в галоп своего коня и еще засветло прибыл в Южную сторону.

Доклад Тотлебена и Нахимова о положении дел произвел на Михаила Павловича удручающее действие. Узнав о поведении Жабокритского, чья трусость во многом способствовала успеху врага, Ардатов немедленно потребовал генерала к себе и, не стесняясь присутствия посторонних, высказал генералу все, что он о нем думал.

На Жабокритского было жалко смотреть, когда Ардатов буквально размазывал его по стенке своими гневными тирадами. Поддержи Нахимов или Тотлебен в этом момент Михаила Павловича хотя бы одной репликой осуждения, и граф тут бы же обвинил генерала в предательстве со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но оба севастопольских патриота молчали, проявляя сочувствие к человеку, который своими действиями его совершенно не заслужил.

– Думаю, что вопрос о вашем дальнейшем пребывании в действующей армии, господин Жабокритский, будет решен в самое ближайшее время, – молвил Ардатов, закончив свой разнос. Но за Жабокритского неожиданно вступился Остен-Сакен, говоря что, возможно, не стоит торопиться с выводами за не совсем удачное командование.

Именно в этот день, Ардатов впервые воспользовался своим рангом личного посланника императора, поскольку генерал Остен-Сакен был равен Ардатову по чину и являлся начальником севастопольского гарнизона.  Едва только Дмитрий Ерофеич открыл рот, как граф, невзирая на чины и должность напрямую спросил его, собирается ли он оборонять Севастополь или намерен сдать город врагу, сокращая гарнизоны передовых укреплений. В обычных условиях подобное поведение с равным по званию человеком было немыслимым, но Ерофеич хорошо помнил, кто перед ним стоит, и потому он даже не попытался одернуть Ардатова. От столь щекотливого вопроса, заданного в лоб, да еще в присутствии двух главных инициаторов обороны города Нахимове и Тотлебене, генерал сразу скис и залепетал такую ахинею, что, гневно сверкнув глазами, Нахимов демонстративно покинул комнату. Вслед за ним на свежий воздух вышел и сам Ардатов, затем Тотлебен, Хрулев и князь Васильчиков, оставив, таким образом, Остен-Сакена наедине с Жабокритским.

– Что будем делать, Павел Степанович? Попытаемся отбить у врага наши позиции или оставим их врагу? – напрямую спросил Ардатов, едва догнав адмирала на улице, и сразу получил не менее прямой ответ.

– При сложившихся обстоятельствах не вижу никакого смысла в проведении наступления, ваше превосходительство. Пытаясь отбить люнет, мы будем двигаться в гору под непрерывным огнем противника, что принесет нам огромные потери при весьма сомнительном результате. Как не прискорбно это говорить, но я категорически против атаки на Камчатский люнет, – с горечью ответил Нахимов.

– Я тоже категорически против атаки на люнет, ваше превосходительство, – вслед за адмиралом высказал свое мнение генерал Хрулев, которого  было очень трудно заподозрить в трусости.  Его немедленно поддержали Тотлебен и Васильчиков. Все они в один голос заявляли, что попытки отбития позиций приведут к непозволительному ослаблению севастопольского гарнизона перед явно намечающимся общим штурмом города.

– Одержав победу сегодня, Пелесье, разумеется, не пожелает остановиться на достигнутом успехе и непременно попытается взять Севастополь в самое ближайшее время. Тут и к гадалке ходить не надо, все ясно, – сказал Нахимов, и все присутствующие генералы полностью согласились с его выводом.

Ардатов тоже был согласен с этим мнением, но пример с Жабокритским его очень сильно взволновал. Если ранее он был полностью уверен за судьбу Севастополя, пока в нем находился Нахимов, то теперь он не разделял своего прежнего убеждения. Поэтому на другой день граф спешно отъехал в Бахчисарай, намереваясь поговорить с Горчаковым о назначении Нахимова главой обороны города. Однако, как не был быстр конь, доставивший его в ставку главнокомандующего Крымской армии, Горчаков уже был прекрасно осведомлен о случившемся инциденте. Поэтому, он встретил запыленного графа во всеоружии начальственного гнева.

– Не по чину командуешь, Михаил Павлович! – с места в карьер начал Горчаков. – Хоть ты и царский посланник, но бесчестить боевого генерала в присутствии других и угрожать ему отставкой, это уже слишком! Знай свой шесток!

Ардатов был тертый калач в подковерных интригах и потому молчал только первую минуту, а затем, воспользовавшись, что собеседник взял паузу, чтобы вдохнуть в грудь воздух, сам перешел в атаку.

– Так что же, за самовольное оставление своего поста, сказавшись больным, ему Георгия на грудь вешать!? Видел я этого больного! Здоров как бык! И только благодаря его мнимой болезни в самый важный момент на переднем крае не было командира, и французы, чуть было, не ворвались в город. Что это? Глупость, трусость или, еще того хуже, измена!?

– Да, что ты несешь, граф!? Белены объелся? Какая еще такая измена!? – взвизгнул Горчаков, но Ардатов не дал ему возможность продолжить. Он рывком приблизился к генералу, и гневно глядя ему в глаза, и с придыханием произнес.

– А это уж государь пусть сам решит, Михаил Дмитрич, как оценивать деяния генерала Жабокритского. Донесение свое, вкупе с рапортами адмирала Нахимова, генерала Хрулева и полковника Тотлебена я уже отослал императору вместе с фельдъегерем в столицу. Подождем и узнаем, кто из нас прав.

– Фельдъегеря в столицу!? Да ты в своем ли уме, Ардатов!? Его только я могу в столицу послать! Я, и никто другой! Да за нарушение устава и артикля я тебя под арест могу упечь! – продолжал гнуть своё Горчаков. Но Ардатов вновь опередил его, когда генерал набирал воздух в спадшую грудь.

– Да не серчай ты так, Михаил Дмитриевич, право дело. По уставу ты полностью прав, это я полностью признаю. Да вот только право на фельдъегеря мне от самого государя дадено, ибо послан я сюда им, чтобы надзирать за всем тут происходящем и сразу докладывать, если что не так случиться. Вот я ему и доложил, работа у меня такая.

От возмущения грудь старого генерала быстро заходила взад вперед, но, боясь сболтнуть лишнего царскому фискалу, он только гневно жег его глазами. Граф точно угадал, какие мысли мелькали в его голове и миролюбиво произнес.

– Успокойся, Михаил Дмитриевич. Не доносы я на тебя строчить приехал, а исправлять огрехи, которые могут сыграть на руку врагу.

– Это какие такие огрехи! Назови! – запальчивым петухом взвился генерал.

– Да с назначением на ответственные должности безответственных людей. Вместо Нахимова Остен-Сакена назначил, вместо Хрулева – Жабокритского. Вот и результат – потеря передней линии обороны. А почему? Потому что число гарнизона было сокращено до одного батальона, а резервы находились очень далеко и в любом случае не успевали прийти на помощь. Это конечно не измена, а простая дурь, но из-за неё мы чуть было Севастополь не потеряли.

При упоминании о Севастополе лицо генерала скривилось, но Ардатов сделал вид, что не заметил этого.

– На носу новый штурм города, по всем признакам французы хотят взять Севастополь к очередной дате сражения при Ватерлоо, есть у Луи Наполеона такая страстишка. Поэтому я думаю, для пользы дела надо быструю рокировку произвести и поменять местами Нахимова и Ерофеича.

– То мне решать, кого куда ставить и назначать! – взвился Горчаков, но теперь уже на не столь высоких тонах.

– Конечно тебе, Михаил Дмитриевич. Только тебе, но и спрос с одного тебя будет, если Севастополь падет. Моё дело маленькое, я только предупредил, а уж решать тебе, – многозначительным тоном произнес Ардатов, и генерал сразу осел. Судьба светлейшего князя Меньшикова, отправленного государем в отставку из-за неудач под Севастополем, ярким примером замаячила перед глазами Горчакова.

Видя, что его стрела попала точно в цель и собеседник смущен и растерян, граф немедленно поспешил прийти к нему на помощь с готовым решением.

– Ты, Михаил Дмитриевич, утверди предложенные мною назначения, и я с ними в Севастополь тотчас уеду. Если отстоим город, я за тебя перед государем похвальное слово замолвлю. Это я тебе как перед богом обещаю. А возьмет враг город, так ты на меня мертвого все спишешь, поскольку живым из Севастополя я не уйду.

Услышав столь необычное предложение из уст царского посланника, Горчаков вначале с опаской глядел на графа из-под стекол очков, а затем спросил с недоверием.

– Слово?

– Слово, Михаил Дмитриевич. Ведь ты знаешь, что я своего брата, боевого генерала, никогда не подставлял.

Горчаков ещё некоторое время обдумывал предложение Ардатова, толи стараясь найти скрытый подвох, толи придумать что-то свое, но, так ничего не придумав, махнул рукой и произнес.

– Ну, коли так, тогда я согласен, Михаил Павлович, но только если что, ты уж не взыщи.

– Договорились! – сказал граф. – Сейчас кликну секретаря, напишем приказ, и я поеду.

– Что же, даже не отобедаешь? – удивился Горчаков, но Ардатов был неумолим. Сейчас же на его зов явился секретарь, через двадцать минут приказ о смене Остен-Сакена на Нахимова был подписан, и он тут же покинул Бахчисарай.

В том, что Пелесье будет штурмовать Севастополь именно в день битвы при Ватерлоо, Ардатов угадал на все сто процентов. Именно в этот день французский главнокомандующий решил взять Севастополь и тем самым доставить своему императору огромную радость.

На общем собрании союзников было решено, что французы будут наносить главный удар по 1 и 2 бастиону, Малаховому кургану, а англичане нанесут вспомогательный удар по 3 бастиону. Правую штурмовую колонну возглавил генерал Майран, командование центральной колонной Пелесье доверил Брюне, левой же командовал генерал Отмар. У англичан штурмовыми батальонами командовал Гербильон, при общем командовании штурмом генерала Сент-Анжели.

Все французские генералы высказали сомнение в успехе назначенного Пелесье штурма, чем вызвали у него приступ дикого гнева. Позабыв обо всем, он гневно кричал на подчиненных, что сломит их несогласие и сопротивление воле великого Бонапарта во что бы ни стало.

– Вы слепы, Брюне, в своем страхе перед русскими! Неужели вы не видите, что их пыл к сопротивлению ослаб, как истощился запас боеприпасов и в особенности пороха!? Сейчас, после падения укреплений передней линии обороны, они  уже не столь тверды в своем намерении отстоять город. Новых подкреплений гарнизон Севастополя не получил и значит не сможет достойно сопротивляться нашему натиску. Длительной бомбардировкой русских позиций мы принудим их к молчанию и без особого труда возьмем этот проклятый город.

Подобное упрямство Пелесье объяснялось требованием Парижа прекратить попытки штурма города, которые приносят только одни потери союзной армии. Планировалось двинуться на Крымскую армию Горчакова, разбить её, занять Симферополь и после этого полностью отрезать Севастополь с суши и моря. "Африканский генерал" был полностью не согласен с подобным приказом императора и потому, так торопил своих подчиненных, твердо веря, что победителей не судят.

При обсуждении плана наступления досталось даже британскому лорду Раглану, предлагавшему атаковать одновременно во многих местах и тем самым не дать русским возможность маневрировать своими скудными резервами. Однако Пелесье быстро оборвал фельдмаршала.

– Нам нужен только один крепкий удар, который разом взломает русскую оборону и позволит овладеть Малаховым курганом, – яростно изрек генерал, грозно блистая глазами.

Единственный, кто попытался возразить "африканскому генералу", был герой Альмы и Инкермана генерал Боске, резонно указывающий об опасности неудачи штурма из-за большого удаления союзных позиций от позиций врага, что давало ему время на отбитие атаки. Однако Пелесье не пожелал слышать его. Он был настроен только на победу и ничего более.

Опасаясь, что Боске может по телеграфу обратиться напрямую к императору с просьбой об отмене штурма, и в ответ Наполеон пришлет категорический приказ идти на Симферополь, Пелесье назначил Боске во главе резерва, который должен был прикрывать тылы союзников на случай внезапного удара русских. Так закончилось это историческое совещание у упрямого генерала.

За день до наступления очередной годовщины Ватерлоо французские и английские орудия в течение всего дня вели непрерывную бомбардировку Севастополя, направляя свой огонь на Корабельную сторону, 4 бастион, батареи Северной стороны и рейд. Их огонь был столь результативным, что к полудню на Малаховом кургане, 1 и 2 бастионах и ближайших батареях половина амбразур была завалена, и многие орудия и их прислуга выбыли из строя.

Вслед за этим, неприятель перенес огонь на Городскую сторону.  Вместе с осадными батареями, в этой бомбардировке приняли участия союзные пароходы, но без особого результата. Стрельба продолжалась до самого вечера.

Из-за острой нехватки пороха нашим артиллеристам было приказано отвечать одним залпом на три вражеских, что, впрочем, не помешало в самом начале дуэли уничтожить два пороховых склада союзников. Однако к 15 часам все батареи по приказу Нахимова замолчали, что было немедленно расценено Пелесье как слабость защитников.

Наблюдая с самого утра за ужасной канонадой осадных батарей, генерал с каждым часом становился все больше и больше уверенным в скором успехе штурма.

– Смотрите, – азартно кричал он своим оппонентам, указывая в сторону грохочущего Севастополя, – почти все русские верки или разрушены полностью или серьезно повреждены огнем наших орудий. Все их пушки приведены к молчанию, а короткая летняя ночь не позволит им полностью восстановить свои поврежденные укрепления. То же, что уцелело сегодня, и что они успеют исправить ночью, будет полностью уничтожено завтра утром после двухчасовой бомбардировки.

К вечеру, его уверенность так возросла, что Пелесье решил не проводить утреннюю бомбардировку, а атаковать русские позиции с рассвета. Лорд Раглан полностью поддержал его мнение. В подзорную трубу было отлично видны многочисленные разрушения русских батарей, а их молчание явное доказательство слабости противника.

– Я полностью уверен, что русские выдохлись и нисколько не удивлюсь, если завтра утром они выкинут белый флаг при виде наших колонн, идущих на штурм. Это единственно разумное решение. – Сказал британский фельдмаршал, и его слова моментально разнеслись по всему английскому лагерю.

С этого момента все только и говорили, что взятие Редана, так англичане называли 3 бастион, это –  вопрос времени. "После этого падет Севастополь, мы двинемся на Бахчисарай, где разобьем Горчакова, и весь Крым будет наш. А затем, затем мы двинемся на Тифлис и Грузию, и русская военная мощь будет окончательно сокрушена". Так думали гордые британцы и в душе молили только об одном, чтобы лорд Пальмерстон вдруг не заключил глупого мира с наполовину разбитым русским царем.

Все в лагере союзников были уверены в скорой победе. Бравые лондонские и парижские репортеры уже набрасывали черновики своих победных статей. Среди армейских офицеров заключались пари, кто первый ворвется в Севастополь и предотвратит поджог русскими этого города, как они это сделали с Москвой в 1812 году.

Такое настроение было у вождей противника.  Как бы они удивились, если бы узнали, какое настроение царило в севастопольском штабе обороны. Адмирал Нахимов был категорически уверен, что Севастополь будет удержан даже теми немногочисленными силами, что он располагал. Павел Степанович буквально лучился энергией и уверенностью и того же требовал от своих подчиненных.

– Я прикажу каждого, кто будет находиться в унынии, нещадно пороть шомполами, а того, кто только заикнется об отступлении, немедленно расстреляю как изменника! – говорил Нахимов и его слова лучше всякого средства, вселяли в защитников города уверенность в завтрашнем дне.

Вражеская канонада грохотала до двух часов ночи, а уже в три часа утра адмиралу донесли, что наблюдателями со 2 бастиона замечено во вражеских траншеях скопление большого количества солдат. Едва это стало известно, как Нахимов немедленно направился на Малахов курган, откуда собрался лично руководить всей обороной, несмотря на все уговоры Ардатова.

– Если я начальник гарнизона, то мне лучше знать, где находиться, Михаил Павлович, – резонно возразил он графу и тот не смел, ему перечить.