Текст книги "Сибирский рассказ. Выпуск V"
Автор книги: Еремей Айпин
Соавторы: Софрон Данилов,Владимир Митыпов,Николай Тюкпиеков,Алитет Немтушкин,Барадий Мунгонов,Николай Габышев,Дибаш Каинчин,Митхас Туран,Кюгей,Сергей Цырендоржиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)
Кюгей
УТРОМ В КОНТОРЕ
Выглянуло из-за гор заспанное рыжее солнце, окинуло взглядом спрятавшееся за лесом село и улыбнулось.
«Вот тебе на!.. Совсем не изменилось. Как и прежде, у одного хозяина осталось дров лишь на растопку, а у другого сено кончилось. И что за народ живет здесь? Никакой заботы о завтрашнем дне. Ну хорошо, оставим сельские дворы в покое, но зачем каждое утро люди собираются в конторе? Что их тянет туда, словно муравьев в муравейник? Спешат по узкой неровной дороге, на ходу разглаживая опухшие от сна лица, протирая слипшиеся глаза…»
Любопытно стало солнцу: «А что, если заглянуть в окно этого старого дома? Что делают там люди? Просто необходимо посмотреть. Времени у меня достаточно, пожертвую-ка я одним днем».
Торопливо поднялось солнце из-за гор, осторожно заглянуло в окно конторы, но мало что увидело в большой комнате, окутанной густым синим дымом. Дом гудел словно улей. Опустилось заинтригованное солнце на карниз широкого окна…
«Ага! В кожаном пальто, кажется, управляющий, а тот, что, хмуря лоб, колдует с арифмометром, – бухгалтер, а в гимнастерке, кричащий, размахивая руками: «Неужто ты не знаешь стог, что поставлен в дождливую погоду в Айры-Чете?» – этот, конечно, фуражир, он же учетчик фермы. Между ним и управляющим стоит человек в папахе с авторучкой в руке – бригадир. А сколько иного народа набилось в комнату!..»
– Бригадир! – говорит управляющий. – Солнце уже высоко поднялось. Поторопись с людьми.
– Мы же не дети! Все сами понимают, что им делать. Я ведь не держу их. Каждый работает на себя…
– Дайте сена! – раздается в густом дыму хриплый голос скотника. – Вчерашнее кончилось. Привезли с гулькин нос…
Управляющий оборачивается, лицо его нахмурено.
– Летом нужно получше утаптывать стога, получше… Сами стоговали, а теперь в претензии. Норма есть норма! Давайте расходитесь по своим местам, нечего здесь толкаться.
Потом он обращается к сидящей на скамье женщине:
– А ты с какой просьбой?
Женщина гневно оглядывает окружающих.
– Шалопай тут один застрелил мою собаку. Кому мне теперь жаловаться? Такая умная была. Чужаков близко к дому не подпускала. Я это дело просто так не оставлю. Подам в суд…
– Обращайся по этому вопросу в сельсовет! – повышает голос управляющий. – А вообще-то скажу тебе честно, всех собак давно надо перебить.
Он поворачивается к следующему просителю.
– Ты с чем пришел?
– Сарлыки далеко в горах, в глухой тайге. Прошу кузнецов подковать лошадь – они не соглашаются. Говорят, пусть даст распоряжение бригадир. Уже третий день хожу в контору. Дайте мне хоть какую-нибудь бумажку.
– Этот вопрос пусть решает бригадир! – отрезает управляющий. – У меня и без того голова кругом идет. И что за народ? По любому поводу ко мне.
Бригадир невозмутимо ищет что-то в карманах своих галифе.
– Ишь чего, лошадь ему подковать! – наконец он поднимает голову. – А чьи сарлыки все сено сожрали? Давай подсчитаем сначала, сколько ты угробил корма. У кузнецов и без твоей клячи дел по горло.
– Бригадир! – хрипло кричит кто-то в дыму. – Я повредил руку, когда открывал яму с подмороженным силосом. С каждым днем пухнет все больше. Медичка велела ехать в Шебалино. Что делать – не знаю…
– У нас всегда так: болеть, а не работать! – устало отмахивается бригадир. – Ты дома дрова чьими руками колешь? Нет у меня машин и лошадей для разных симулянтов.
– Ты что думаешь – я сочиняю? – обижается грузчик. – Погоди, сам заболеешь – запоешь по-другому. – И он выходит из конторы, в сердцах хлопнув дверью.
– Дайте лошадь, необходимо развезти газеты и журналы по стоянкам, – тихо просит кто-то. – В отделе культуры не погладят меня по головке, если не буду месяцами ездить на стоянки.
– Знаем мы твои газеты! Опять решил поохотиться. И без журналов люди не умрут на стоянках. Бумага лишь у того на языке, кто не любит настоящей работы.
Солнце, услышав эти слова, задумалось и чуть было не постучало в окно.
– Зачем же вы держите в руках перо? – хотело спросить оно, но не решилось.
…К обеду опустела контора. Стихло вокруг.
Солнце собралось уже удалиться, но вдруг услышало за стеклом чей-то шепот. Солнце всмотрелось и с удивлением обнаружило на замызганном полу конторы переговаривающиеся между собой окурки.
– Ничего странного! – пробормотал один из них, помятый, только что начатый. – Управляющий переживает из-за того трактора, что угробил на полях тракторист. Едва прикурив меня, тут же бросил. А что с ним будет, когда узнает, что машина, везущая семена, сломалась на полдороге?
Обмусоленный окурок вздохнул в ответ:
– А мой Колька нализался вчера, как свинья. Явился утром в контору будто по делу, сам же глаз не сводил с окна: ждал, когда магазин откроется. А тут кто-то сказал, что нынче в гастрономе выходной. Ох, что тут с Колькой было! Скрипнул зубами, жестоко искусал меня, яростно выплюнул и, словно угорелый, на улицу. Мне так и хотелось сказать ему: «Ищи, Коля, на селе знахарку, пусть лечит больную голову!»
– А библиотекарю что? – вмешался в разговор совсем чистый окурок. – Удрал из холодной библиотеки, здесь накурился вдоволь, а теперь, поди, уже дома лежит на коечке да почитывает Кокышева, корчится от смеха…
– Этот чабан из Кызыл-Кудюра уже четвертый день ходит сюда и все не решается попросить, чтоб подвезла на стоянку сена, – пробормотал из-за угла в тряпку измочаленный окурок. – И сегодня ничего не сказал, меня лишь всего измызгал да грязными ногтями исцарапал.
– Хе!.. – хрипло пискнул прилипший к полу тощий окурок. – Давеча, когда набился в контору народ, бросил меня бухгалтер, сердито проворчав: «Опять не дадут работать! Снова баланс не сойдется. Опять сено, опять трактора!.. А потом жалуются: «Почему так мало мне начислили? Почему не цените мой труд? Напишу жалобу! Подам в суд! Не себе ли присваиваешь? Где твоя совесть, совсем стыд потерял?!» Всякого понаслушаешься. Железным нужно быть, чтобы работать в этой конторе. Ну и жизнь пошла!..»
Улыбнулось солнце и весело поплыло по голубому небу за далекий лес, за покрытые серой дымкой горы. Потом обернулось и, задрожав розовыми щеками, скатилось за горизонт.
И смех его еще некоторое время слышался над селом, вибрируя в воздухе, подрагивая торопливой рябью в глубокой воде вечернего пруда…
Перевод с алтайского В. Ягунина.
ЭЛИЧАТА[15]15
Эличата – детеныши косули.
[Закрыть]
За дальними горами занялась заря. Узенькая застенчивая зорька робко поглядывала на старую гору, боясь испугать только что родившихся эличат. Они лежали, разметав ноги, и над ними еще витал едва заметный теплый парок.
Близнецы не спали. Их черные глаза были открыты и поблескивали, точно спелая смородина. И хотя эличата лежали еще не прибранные, весь их облик являл собой великое таинство природы. Порой они вздрагивали, встряхивали своими красивыми головками и фыркали. Но вот эличонок, увидевший белый свет раньше своей сестры, забарахтался и перевернулся. Раз, другой, третий… Однако летние крепкие травы легко справились с малышом. Бедняга повалился на спину и лежал растерянный, со спутанными ногами. Тут подошла мать и помогла ему принять удобную и достойную позу.
Вслед за братом завозилась в траве и сестренка. Но ее проказы едва не кончились несчастьем. Она захотела встать, как стоит мама, и сделать шаг, всего один шаг. Да не тут-то было! Всем телом малышка подалась вперед, но ножки не послушались ее, и, перекувырнувшись через голову, она шлепнулась в росистую траву. То ли у нее из глаз посыпались искры, то ли от жалости к ней травы выдохнули жемчужную пыльцу, но на какое-то время она замерла, видимо, скованная болью и страхом, а потом запищала на всю чащу.
Еще солнышко не взошло, а близнецы уже делали по три-четыре шага, умели ложиться, а не шлепаться, научились вставать.
Сейчас малыши лежали рядышком, они отдыхали. И солнце, выплывая из-за дальних гор, залюбовалось новорожденными. Однако оно не долго заглядывало в глаза новым обитателям земли – эличата опустили уши и задремали. Они тыкались в землю своими игрушечными головками, словно клевали что-то. Но нет, они не клевали, это солнышку так показалось, они роняли в молодую траву свои сладкие сны. На их губах, еще не отведавших ни цветка, ни травы, белело молоко матери. Летний теплый ветерок нашел их спящие мордочки и дунул им в ноздри. Малыши зафыркали и засопели еще усерднее.
Эличата лежали на мшистой земле в высокой траве, словно в огромной колыбели, и сон их охраняло мерное гудение могучих деревьев. Сотни колокольчиков усеяли над ними мохнатые ветки. Да вовсе это и не колокольчики, а птицы прилетели сюда и облепили деревья, чтобы спеть песню близнецам. И пели они о том, что лето наступило и что скоро эличата наперегонки побегут на своих тоненьких ножках по зеленой мягкой траве…
Рассвет унес всего только седьмую луну, а близнецы уже научились сшибать копытцами головки цветов – чего, мол, глазеют. И трава, еще недавно такая неподатливая и крепкая, больше не пугала эличат – они топтали ее почем зря. Они смело перепрыгивали через валежник, и бурые стволы деревьев, наполовину ушедших в землю, только покрякивали от такой неслыханной дерзости.
Вдоволь насосавшись теплого молока, малыши затевали возню. Они бегали, кувыркались и такого трепака откалывали, что даже матери становилось страшно. Она строго постукивала копытом о землю, давая понять детям, что они чересчур увлеклись, Куда там, станут они ее слушаться! Разве что когда есть захотят. Тогда на всю чащу раздается их писк. И мать, заслышав зов своих детенышей, бросается к ним. Она не бежит, не мчится, а пламенем летит, перемахивая через бурелом, через кусты, через овраги.
Сегодня очень жарко. Закинув головы, эличата заснули под кустом. Так же, как и в первый день, сон их был сладок и беспечен. И вдруг гром, оглушительный гром разбудил их.
Они выскочили из-под куста. Смотрят – никакого дождя. Ни облачка на небе. Солнышко уже собралось спрятаться за дальней горой. Как обычно, после долгого сна они стали звать маму, потому что уже пришла пора ужинать. Они знали, что перед появлением матери потревоженные птицы поднимут переполох и вон те кусты закачаются… Но ничего этого не случилось. Кругом стояла мертвая тишина.
Солнышко уже давно скрылось, а мать все не появлялась. Вскоре среди густой темной чащи луна отыскала близнецов, а может быть, они и сами ее нашли, но как бы там ни было, глаза их заблестели ярче прежнего. Они сверкали в темноте огоньками. И луна, как в первый день утренняя зорька, залюбовалась эличатами. Но тут же ее внимание отвлек удачливый охотник. Луна провожала взглядом счастливца, взвалившего на себя тяжелую ношу, пока его не поглотила тень зубчатой горы.
Напрасно эличата бродили всю ночь вокруг той самой горы. До них никому не было дела. Усталые, они еле брели, словно тащили на себе тяжелые тени могучих деревьев. А когда на пути попадались полянки, эличата шли уже вчетвером – они вели за собой две тени, которые были такими же хилыми, с отвисшими ушами и длинными ногами. Когда же они стояли рядышком на бугре, далеко внизу, тоже рядышком, стояли их уставшие тени.
До самого утра эличата искали мать. И не нашли…
В тот день малыши не спали, как прежде, под кустом, а лежали под палящими лучами солнца. Мухи, комары, мошки стеклянно звенели, кружа над их головами в нескончаемом танце.
Иногда все звуки куда-то исчезали, будто таяли в чаще. Это ветерок пробегал над землей, и тогда эличатам казалось, что они вовсе не лежат на траве, а покачиваются на упругих зеленых волнах. Глаза заволакивало туманом, в ушах стоял звон, и волны баюкали их в такт комариной музыке. Слушая ее, близнецы наконец заснули.
Пробудились они под вечер. Встали и снова двинулись в путь. Брат – впереди, сестренка – следом. Ничего она, бедняжка, не слышала, ничего не видела. Перед ней мелькали лишь копыта брата, а больше она ни на что и смотреть не хотела.
И вдруг – о чудо! – ветер принес откуда-то запах матери. Закрыв глаза, прижав уши, близнецы метнулись на запах. Прибежали. Трава вытоптана, и на ней какие-то темные пятна. Понюхали. Да, запах матери…
Эличата заголосили во всю мочь. Но мать не откликнулась. Вконец измученные, они стали колотить передними ножками о землю, но скоро утомились и прильнули друг к другу. Малышка пососала у брата губу и язык. Потом он пососал губу и язык сестры. Но все было тщетно – ни голод, ни жажду они не утолили. Тогда близнецы принялись лизать траву. И опять никакого толку. Откусить хотя бы травинку их беззубые рты еще не умели.
Первой не выдержала сестренка – она пронзительно запищала. Но не мать откликнулась на ее безутешный крик. Огромная сова черной лохматой тучей навалилась на малышку. Испуганный эличонок стоял рядышком под кустом и слышал, как неистово забилась, а потом захрипела сестренка.
Когда все стихло, он выбежал из-под куста. И сразу у него перед глазами поднялась лохматая черная туча, которая тут же бесшумно опустилась на дерево. Эличонок подошел к сестре. Она не только не встала ему навстречу, она даже не пошевелилась. И он замер, низко склонив над ней голову. Может быть, он облизал ей губу или язык? Кто знает?.. Если бы эличонок был человеком, мы бы сказали, что он прощался со своей сестрой.
А что сказал бы тот удачливый охотник, убивший мать эличат, случись ему быть рядом?
Перевод с алтайского А. Дмитриевой.
Владимир Митыпов
В МАГАЗИН ЗАВЕЗЛИ СЧАСТЬЕ
Сначала всем показалось, что это одеколон или духи, потому что упаковочка товара была та еще: элегантная коробка черного лакированного картона, сверху и по бокам пущен узор, яркий, непонятный, абстрактный какой-то, но весьма для глаз приятный. А по краям – золотая окантовка. Да и в накладной значилось – «Счастье». Самое название для духов.
– Ой, девочки, убиться веником – французские или японские! – ахнула Томик, из всех продавщиц самая авторитетная и дошлая по части парфюмо-косметики. Всякие там «Черные магии», «Фиджи», «Шанели» были для нее, что для профессора таблица умножения.
Только что приняли товар, и вот вам пожалуйста: среди груды уныло-серых коробок со всякой всячиной – обувью, бижутерией, чулками-носками – вдруг воссияло такое чудо. Ну, понятно, набросились на него тигрицами. Даже завмаг Анна Фоминишна, пожилая усталая женщина, дотягивающая последний год до пенсии, и та не выдержала, тоже засуетилась, помолодела, заблестела глазами. Коробку стали передавать из рук в руки, изучать со всех сторон, обнюхивать, поглаживать, предвкушая сладостный миг извлечения содержимого. Наконец вскрыли, и тут обнаружился товарный ярлык с надписью, ну, абсолютно по-русски:
«Рататуевская экспериментальная фабрика. Название изделия – «Счастье». Артикул… ГОСТ… Цена – 10 руб.»
– Ну, девки… – только и смогла выдохнуть Томик, и лицо у нее при этом сделалось такое, словно ее лотерейный билет всего лишь одним номером промахнулся по главному выигрышу – автомобилю «Волга».
– Слава богу, научились делать красивую упаковку, – вздохнула Фоминишна, протирая очки.
– У нас иногда выпускают тоже очень приличные духи, – заметила Женечка, Женюра, ближайшая подруга Тамары, тоже не последний знаток хороших вещей. Однако сказала она это неуверенно, скорее всего для того, чтобы как-то сгладить общее разочарование.
– Только не в каком-то Рататуеве! – категорически отрезала Томик. – Кстати, где он, этот самый Рататуев? На Чукотке, что ли?
С этими словами она подняла рыхлый, как бы ватный пласт бумаги, прикрывавший содержимое обманщицы-коробки, и все увидели, что внутри она разделена на ячейки, образованные пересекающимися картонными прокладками. А в ячейках этих помещались такие… такие… словом, некие штучки, при виде которых даже многоопытная Томик взялась пальцами за напудренные щеки и пролепетала – именно пролепетала (наверно, первый раз за всю свою промтоварную карьеру):
– Эт-то еще что за фигли-мигли…
Фоминишна близоруко склонилась над коробкой, зачем-то сняла очки, снова их надела, после чего повернулась к своим подчиненным и развела руками:
– Я в торговле без малого уж сорок лет, однако ничего похожего…
Дело происходило в подсобке, в обеденный перерыв, поэтому весь боевой отряд Фоминишны – четыре молодых особы, хоть и разных по обличью, но в чем-то очень и очень схожих (профессия, видно, такая, что налагает некий отпечаток) – полностью наличествовал тут. Их промтоварный магазинчик был небольшой, но, как бы это сказать, всеядный. Здесь торговали всем, начиная от иголок-ниток и кончая японскими сервизами и дубленками (последние, понятно, не для всех). Деревянный, невзрачный (в субботу сто лет исполнится), окруженный каменными пятиэтажками, он стоял вроде бы и в центре областного города, но как-то в сторонке, на задах, будто стараясь стать незаметным, но был широко известен под названием «хитрый магазин», – видать, было за что… Говорили, его вот-вот снесут к чертовой бабушке, однако ножи бульдозеров почему-то все время обходили его стороной.
Коллектив подобрался дружный. За годы совместной работы вынесли многое. Отбивали атаки разъяренных покупателей из тех, кого хлебом не корми, а дай покачать права, потребовать книгу жалоб, а чуть что – грозящих написать в Москву. И ведь писали. Не раз писали. И в Москву, и в областные организации. Ничего, проносило как-то. Ну, само собой, бывали и ревизии, но тут попадался ревизор большей частью обходительный, вежливый. С напускной строгостью листал бумаги, а что их листать-то – там полный ажур! Дуры здесь, что ли, работают? Да и как ему не быть, ажуру, если никто не ворует, не подчищает цифры лезвием бритвы, не заливает чернилами сомнительные места. Нет, все было честно, чинно, благопристойно, однако, допустим, когда та же самая Томик королевой стояла за прилавком, каждый имел возможность любоваться ее пальцами, на которых блистали сразу по два золотых украшения с драгоценными камнями. А на груди, а на запястьях, а в ушах, а на шее… Бог ты мой, как все это сверкало и сияло! И почти каждый день что-то новенькое. Эх, жаль, нельзя ходить на работе босиком, а то Томик и пальчики ног украсила бы достойным образом. И это при ее-то скромной зарплате!.. М-да…
Итак, в коробке находились некие предметы, подобных которым никто из присутствующих здесь многоопытных работников прилавка никогда доселе не видел. Более того – даже и от знакомых ни о чем похожем не слышал.
– Может, это едят? – неуверенно предположила Ритуля, самая молодая из всех, но уже вполне усвоившая величайшую мудрость века, спрессованную всего в четыре слова: «Хочешь жить – умей вертеться!»
Томик даже не удостоила ее взглядом. Презрительно кривя яркие губы, она осторожно, по-кошачьи брезгливо извлекла из ячейки одну из этих непонятных вещиц и, вертя в наманикюренных пальчиках, стала внимательно изучать. Все притаили дыхание.
– Черт знает что! – заключила она наконец. – Ничего не понимаю… Может, там инструкция какая есть?
Сунулись в коробку, тщательно обыскали. Ничего.
– Ох, девочки, а перерыв-то кончился! – спохватилась Фоминишна.
И точно – даже из подсобки было слышно, как тарабанят в дверь нетерпеливые покупатели. Намерзлись на улице, сердешные…
– Ничего, подождут… Значит, так, – распорядилась пользующаяся непререкаемым авторитетом Томик. – Этот товар пока не выставляем. Мало ли что – может, в Москве сейчас это жутко модно, а мы, дуры, пустим в продажу и будем потом локти кусать. Придержим. Возьмем себе по одной. Рискнем – цена-то всего ничего.
Цена, действительно, была невелика, однако брать абсолютно непонятную и неизвестно для чего сотворенную вещь – это ведь тоже, знаете ли… Словом, рискнули неизменно отважная Томик и, за компанию, подражавшая ей во всем Женечка.
Так вот, придя вечером домой, Женечка поужинала дефицитной сухой колбаской, тушеной курочкой из Франции, запила сухим вином и села смотреть цветной телевизор.
Около одиннадцати ее потянуло ко сну. Что ни говори, а устаешь ведь за день – покупатели один противней другого: одно им покажи, другое подай. Чуть выйдешь в подсобку покурить, потрепаться, сразу крики: «Девушка! Девушка! Сколько можно ждать!» А сами, бездельники, со службы небось смылись, чтобы по магазинам пошляться. Знаем мы вас!..
Вдруг Женечка вспомнила про ту непонятную вещь, приобретенную неизвестно зачем и для чего. Все из-за шальной Тамарки… Еще раз оглядела вещичку, подивилась несуразности ее, непонятности и совершенной ни на что непохожести. Придумают же такое люди! Пожав плечами, положила посреди стола и отправилась спать. Уже раздеваясь, Женюрочка, по привычке, оглядела спальню, бросила взгляд в гостиную и, как всегда, вздохнула. Обстановочка-то, конечно, сносная, вроде все есть, но по нынешним временам – убогость, нищета. Разве ж так приличные-то люди живут! Вон соседи на этой же площадке, напротив, – трехкомнатная квартира обставлена румынской мебелью, все блестит – стенки, серванты, шкафы, шифоньер. А кухня, боже ж ты мой!.. Конечно, она и сама могла бы достать что-то такое, но надо ведь и на люди в чем-то выходить – ювелирные цацки, меха, сапожки, кожаное пальто, дубленка… Где ж на все сразу-то напасешься… С этими невеселыми мыслями Женечка и заснула. Приснилось черт-те что: тут была и та непонятная лакированная коробка, в которой почему-то оказывался «Тройной» одеколон, и за ним ломилась толпа, грозя написать кому-то и куда-то, была Томик, нахально и вызывающе отплясывающая на прилавке танец из какого-то заграничного фильма, и много еще разной мелкой ерунды.
Проснулась Женечка с больной головой от верещанья будильника. Еще не совсем проснувшись, побрела в ванную, приняла душ, посвежела, приободрилась. Расчесала волосы, накинула халат, напевая, вошла в гостиную. Включила свет и… обмерла. Перед глазами замельтешили разноцветные пятна, пол под ногами качнулся, пошел по кругу. Женечка зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела со всей отчетливостью, во всей осязаемой вещественности неузнаваемую, чужую какую-то квартиру, плотно заставленную прямо-таки невероятно красивой мебелью. Куда там до нее румынской из квартиры напротив! Уж не французская ли (слыхала Женюрочка, что редко-редко достают люди и такую)? И телевизор тоже, зараза, преобразился – теперь это был японский «Шарп». В раскрытом баре виднелся сомкнутый строй бутылок с явно заграничными наклейками. В распахнутом шифоньере висело что-то воздушное, розовое и голубое, лоснилось что-то шелковистое, бархатистое. А на полу – огромный коврище… Такого Женечка вынести не могла. Она не помнила, как натянула сапожки, как прямо поверх халата накинула дубленку и, простоволосая, вылетела вон из объятой чертовщиной квартиры.
Пришла в себя она в автобусе. Пассажиры, немногочисленные в этот ранний час, пялились на нее (из-под дубленки почти до пят свисали полы халата), однако деликатно помалкивали, только иногда переглядывались, многозначительно покашливали. Наверно, думали, что деваха, еще не совсем протрезвев, возвращается с какого-то грандиозного загула. А Женечке сейчас наплевать было, кто я что про нее может подумать. Она мчалась к Томику, закадычной подруге. А куда больше денешься, если в доме такой кошмарный ужас?
У Томика с мужем был доставшийся от ее родителей огромный домище на ближней окраине города. Рядом автобусная остановка, очень удобно. Томочкин муж состоял в строительном кооперативе (трехкомнатная секция была уже не за горами), но и от этого дома они вовсе не думали отказываться. Тут тебе и сад, огород, погреб, огромный двор, где можно поставить хоть два гаража. Дураком надо быть, чтобы упустить такой особняк со столь обширным приусадебным участком!
Томик открыла дверь, почему-то молча повернулась и пошла в глубь дома, Женюра, не чуя ног, робко двинулась следом. Забравшись с ногами на тахту, Томик оказалась прямо под торшером, и тогда Женечка машинально обратила внимание на ее потерянное лицо. И глаза словно бы заплаканы… В другое время Женечка пустилась бы в расспросы: «Что да как? С мужиком, что ли, поругались?» Но сейчас ей было не до того.
– Томик, я, наверно, схожу с ума, – спокойно проговорила она. – Закурить у тебя найдется?
Заметила на журнальном столике пачку «Явы», трясущимися пальцами достала сигарету, но тут силы оставили ее. Она упала в кресло и разревелась, как бывало в детстве. Только сейчас ей стало страшно, по-настоящему страшно.
– Ты чего? – холодным, безразличным каким-то голосом спросила Томик.
Всхлипывая и давясь слезами, Женечка кое-как поведала, что сотворилось с ее квартирой. Выслушав, Томик долго глядела на нее, что-то, должно быть, обдумывая, потом со странным выражением на лице ткнула пальцем в сторону серванта:
– Погляди-ка!
Женечка обернулась. На серванте мерцало, серебрилось и переливалось нечто пушистое, даже на вид легкое, ласкающе-теплое. Женечке отчего-то стало еще страшней.
Но известно: женское любопытство пересилит любой страх. Женечка опасливо подошла, потрогала – мех, мягкий, нежнейший. Не утерпела и сняла эту вещь с серванта. Манто, но какое манто! Какой фасон, элегантность линий, расцветка!
– Норка, – все с тем же непонятным выражением пояснила Томик. – Из Парижа. Там с изнанки написано. Я такую штуку видела в Москве на одной заграничной стерве. И, знаешь, прямо умерла. Думаю, вот бы мне такое – весь город лопнул бы от зависти. А сегодня просыпаюсь, а оно, сволочь, лежит на серванте, будто огромный котяра. Как с неба свалилось…
– А ты примеряла? – поинтересовалась Женечка.
– Боязно что-то…
– Брось, Томик…
Томик снялась с тахты и осторожно влезла в манто.
Женюра всплеснула руками.
– Софи Лорен! Джина Лалала… как ее там… Теперь мужики только глянут на тебя – и будут пачками сыпаться на асфальт. От разрыва сердца.
Томик включила все светильники и подошла к трельяжу. Повернулась так и этак. Лицо ее вдруг посветлело – видно, отлегло от сердца.
– Не отразима ни в одной луже! – с удовольствием объявила Томик, любуясь своим изображением сразу в трех зеркалах.
Вдруг она стремительно сбросила манто на тахту, кинулась к серванту, оглядела его и, ни слова не говоря, потащила Женюру на кухню. Усадила за стол. Молча достала из холодильника бутылку коньяка «Дойна», разлила и, подняв фужер, вдруг захохотала, закидывая голову, блестя великолепными зубами.
– Дуры мы! – вскричала она сквозь смех. – Это же счастье, понимаешь? У тебя мебель образовалась за ночь, а у меня – норковое манто. Все, о чем мечтали, усекла теперь? Это сотворила та штучка, то самое «Счастье», что вчера завезли. Это все оно, оно! Я его вчера вечером на сервант положила, а сейчас глянула – нет его. Вместо него – манто! Женюрочка, выпьем за счастье!
От великого изумления Женечка разом хватила фужер и даже не почувствовала вкуса.
– Постой… – бормотала она. – Погоди…
– Чего годить! – кипела Томик. – Забрать всю коробку, пока не поздно! Сегодня же! Пока никто не узнал!.. Надо же! Никогда б не подумала!.. Ну, давай еще по одной… И едем, едем к тебе, посмотрим твою заграничную мебель…
К своему магазину они подлетели за четверть часа до открытия, но поздно – там уже все было известно. А служилось это так: оказалось, вчера вечером, уже уходя, Ритуля не выдержала и, по примеру старших подруг, тоже взяла себе штуковину из той самой коробки. На всякий случай. Да еще дядя Гриша, подсобный рабочий, уже несколько хмельной к тому времени, в долг выпросил одну у Фоминишны, рассчитывая, ясное дело, толкнуть ее какому-нибудь лопуху хотя бы за бутылку портвейна. Он долго отирался возле винного магазина, предлагая эту подозрительную вещь то одному, то другому, но успеха не имел. Тогда он принес ее домой, забросил с горя в угол и завалился спать.
А утром началось…
Ритуля еще спала – было около восьми утра, – когда ее разбудила взволнованная мать:
– Риточка, проснись! Скорей, скорей, доченька… Тебе там Фантомасов звонит. Важное, говорит, дело…
– Какой Фантомасов? – зевая, спросила Риточка.
– Московский артист… режиссер, говорит.
Сон слетел с Ритули со стремительностью сброшенного одеяла. Она бросилась к телефону.
– Доброе утро, Риточка, – зарокотал шикарный баритон знаменитого артиста и режиссера; он вот уже три дня во главе киноконцертной бригады гастролировал в их областном городе, и Ритуля об этом прекрасно знала. – Фантомасов говорит. Артур Арсенович. Вероятно, вы обо мне слышали… С большим трудом отыскал вас… Так вот, в а днях в фойе кинотеатра «Юбилейный» я увидел вас, так сказать, средь шумного бала случайно… И, знаете, все былое в отжившем сердце ожило, как выразился Шекспир… Короче, Риточка, я долго искал по городам и весям именно такой типаж, как вы, для своего нового двухсерийного фильма. И я его наконец-то нашел! Это вы, и только вы! Точка! Итак, согласны встретиться со мной для деловой и творческой беседы сегодня вечером?
– Да… Да! – едва пискнула совершенно ошарашенная Риточка.
– Тогда записывайте мои координаты… А к вечеру созвонимся… Чао, детка!
Вот так было с Ритулей. Ну, а у дяди Гриши вышел совсем иной коленкор: он тоже был разбужен, но разбужен бесцеремонно, грубо. Над ним высилась супруга, пребывавшая в крайней степени изумления и гнева.
– Ты что сотворил с краном, ирод? – железным голосом вопрошала она, уперев кулаки в бока.
– Протекает? – голос у дяди Гриши был слабенький, страдальческий, поскольку одолевала адская головная боль.
– Сам ты протекаешь! – отвечала супруга.
– А что, воды нет? – просипел дядя Гриша.
– Иди, попробуй эту воду! – потребовала благоверная, и голос ее при этом стал до того странным, что дядя Гриша покорно встал и через силу потащился на кухню.
Там все как будто было в порядке.
– Пробуй, пробуй! – супруга грозно встала в дверях, явно отрезая путь к отступлению.
Дядя Гриша пожал плечами, отвернул кран с холодной водой и, налив полный стакан, храбро сделал большой глоток. Глотнуть-то он глотнул, но сразу поперхнулся, стакан выпал из задрожавших пальцев, и дядя Гриша с нечеловеческим, полным ужаса воплем кинулся вон из кухни. Однако супруга, особа мощного сложения, одним толчком отшвырнула его назад.
– Ну? – недобро вопросила она.
– Это, мать, нечистая сила, нечистая сила! – вскричал дядя Гриша и даже попытался перекреститься, но не смог припомнить, как это правильно делается.
Он весь трясся, он был перепуган до смертной синевы, и это вполне естественно – кто не испугается, если вдруг у него на кухне из крана ни с того ни с сего потечет чистейшая сорокаградусная водка?
– Правильно, нечистая, – согласилась супруга. – Разве в водке может быть чистая сила? А ну, сознавайся, что ты сотворил с краном? Небось подговорил слесарей и пристроил на чердаке бочку водки?
– Господи, мать! – взвыл бедный дядя Гриша. – Да где ж таких слесарей найдешь? И где б я взял бочку водки!
