Текст книги "Сибирский рассказ. Выпуск V"
Автор книги: Еремей Айпин
Соавторы: Софрон Данилов,Владимир Митыпов,Николай Тюкпиеков,Алитет Немтушкин,Барадий Мунгонов,Николай Габышев,Дибаш Каинчин,Митхас Туран,Кюгей,Сергей Цырендоржиев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)
Ну, товарищи, у нашего порога стоит и кукует лето. Собираемся праздновать День животновода и аймачный фестиваль. Конечно, нужно и попраздновать. А то что это мы: даже. Первое Мая пропустили. Но в то время, при тогдашней работе, разве могло прийти на ум такое.
Весенне-полевые работы, можно сказать, прошли организованно и в высоком темпе. Трактора наши не ломались, не простаивали в поле. Только у кого это… кажется, у Кара? – лопнул поршень, и трактор его простоял двое суток. Рабочую дисциплину никто серьезно не нарушал. Все делалось быстро, благодаря тому, что у нас есть такие люди, мастера своего дела, как Ортонул, Кемирчек, Берден и многие другие. Чего они не сумеют, не сделают? Да развались хоть весь трактор, лишь бы проволока была – свяжут, скрутят намертво, и опять за работу. Сами посудите: рядом в совхозе чуть ли не в полтора раза больше тракторов, чем у нас, а посевная площадь там побольше всего на тысячу гектаров; мы уже отсеялись, успели в баньке помыться, и пот наш высох, а им еще осталось посеять двести гектаров. Работать надо так, как мы, – упасть на поле, а норму перевыполнить. Работа нас кормит, работа одевает, дает радость! Пусты мы без работы, голы… Вот пораньше отсеялись, сейчас самим на душе лучше, спокойно…
А с окотом, по-моему, тоже все прошло организованно: ведь не зря же мы поднялись всей деревней, всем миром. Даже старушка Таан не смогла усидеть в своей юрте. А школьникам, детям нашим, – разве только поклониться им и шапку снять пред ними. Теперь нужно школе купить какой-нибудь подарок. Нет, нет, дело не в деньгах. Главное, то – что работали наши дети.
По-моему, да и по мнению специалистов, нынче из молодняка большой потери не было. Ну, зависело это и от «верха» – неба, погоды. «Верх» был как нельзя лучшим для нас. Под солнцем, в тепле и ягнята быстрее становились на ноги, и овцы-матери не бросали их. Но будет большой ошибкой, если все это мы отнесем только к заслугам «верха». Это плата за народный пот! И еще одна беда как будто миновала сейчас: овцы уже насытились первой зелени. А то, как заговорили там и тут о падеже, боялся я за худущих овечек – могли объесться с голоду.
А шерсть на овечках ныне хорошая. Обычно среди отары ходили облезшие овечки; теперь таких не заметно. Хорошо, что мы прошлой осенью, хоть и была она дождливой и холодной, все же не побоялись – выкупали овец от чесотки.
Постой, постой, как бы нам не перехвастаться, как бы нам не вздумать, что это мы – пуп земли. Осень покажет всю нашу работу. Как бы не оказалось, что мы бьем себя в грудь, едва чиркнув дочерна землю носиком плуга.
Вот идет у нас стрижка овец. Удивляюсь, люди, удивляюсь, что это с нами. Если будем стричь таким темпом, то до самого покоса не отвяжемся от овец. Нельзя так, нельзя. Где наша прежняя ударная работа? Время уже заканчивать стрижку, а мы даже до половины отар не дошли. Что это за прохлаждение, что это за игра? Подумайте! И запомните, товарищи, что значит стричь овечек: это не стрижка, люди, а снятие сметаны. Или засовывание денег в карманы! Даже и говорить не хочу… С завтрашнего дня всполошимся, встряхнемся, бригадиры и ветеринары пусть не уходят с этого двора! А где наши женщины – Дьеле, Арчын, Шине, которые раньше стригли по девяносто, даже по сто овечек в день? Да, они, оказывается, сидят нынче дома и отговариваются тем, что уже дотянули до «отставки». Почему бригадирам не поговорить с ними хорошенько? Ведь в такой работе, как стрижка овец, опыт набирается годами. Торопиться нам нужно, товарищи, со стрижкой. А то можем остаться без зерна. Ведь сейчас отары топчут засеянные поля! И покосы наши до сих пор под копытами! Какое сено получим мы от таких покосов? Побыстрей нужно в тайгу, под белки, на летние стоянки!
Тайга… белки… перекочевка… голова кругом пошла… Не вздумайте допускать, товарищи, в свои головы свободные мысли оттого, что лето, кругом зелень, тепло. Работы у нас не уменьшаются, а наоборот. Посудите: стрижка, перекочевка, строительство, ремонт дорог, подготовка техники к сенокосу, да еще нам предстоит праздник.
Перекочевать в тайгу должен весь колхозный скот. Возле деревни остаются только дойные гурты да две отары бракованных овец, которым не дойти. И все! Тот скот, который летом будет здесь, – для нас убыток! Сейчас некоторые чабаны выискивают всевозможные объективные и субъективные причины, чтобы не кочевать в тайгу. Нет – этому! Наши уши не слышат, глаза не видят – и все! Если кто не хочет в тайгу – пускай сдаст отару. Только вот у старика Серке создалось тут трудное положение. Жена и дети его болеют, лежат в больнице, да и сам он каждый день приезжает в деревню на уколы. А в тайге-то докторов нету, чтобы его колоть. Если отару его оставить тут, нам жалко покосов, а если сказать «сдай отару», то, знаете, – человек всю жизнь был возле овечек, да и желание у него не расставаться с ними. Ну, этот вопрос вы сами обсудите, товарищи. А остальных и слушать не будем. Пусть кочуют – все!
Завтра же нужно отправлять в тайгу бульдозер. Бригадиры уже съездили туда: оказывается, где на дорогу деревья попадали, где камней нанесло снежными лавинами. Эх, хотя бы до Черного притора пробить дорогу, а дальше соль и все остальное можно увезти и на вьюках. Снег там, говорят, сошел недавно, зелень только появилась. Но пока мы добираемся туда, она, эта зелень, будет нам как раз – долго ли вытянуться таежной зелени. Только нужно торопить кочевку, торопить. Нам и день дорог. Но опять… Как решить это?.. Не нахожу, люди, места себе от своих мыслей: как угонять и какие отары? Если быстрее постричь валухов и погодков, так на них еще шерсть не подошла, и это нам большой убыток. А если гнать уже постриженных овцематок, то кто же предугадает эту погоду: может резко похолодать, дождь пойдет пополам со снегом или даже град, а ягнята наши еще не окрепшие, а овцы остриженные, голые – скосит ведь их, скосит! А здесь в зимовках есть кошары – если что, можно спастись в них. Вот и ломай голову – как лучше!
Заработки тех, кто яйлюет в тайге, увеличим. В местах четырех поставим радиоприемники. Откроем штучный ларек. И фельдшерам, и ветеринарам, и агитаторам так и накажем, чтоб находились в белках неотлучно. И я нынче там обязательно буду. В прошлом году не смог – сенозаготовки, строительство да еще на совещание вызвали на какое-то…
Теперь, товарищи, о празднике. Мы, правление, так решили: передовикам дать премии в сумме девяти тысяч рублей, заколоть для народа десять лошадей и столько же коров, послать в город машину за жигулевским пивом. А скакунов у нас уже полмесяца как готовят к байге. За ними смотрят опытные старики – Сарыкой и Кыйгаш. Аймачная байга тоже приближается. Не осрамиться бы нам на скачках! Как нам тогда называться корболинцами? Как позор такой стерпеть?
Кто силен, кто ловок, кто легок на ногу – готовьтесь. Победителям – премия. Бригады строителей, грузин и гуцулов, тоже готовятся к соревнованиям. Хотя в прошлом году и перебороли мы их, но в этом году – не знаю. И концерт тоже будет. Эх, этот концерт… В нашей такой большой деревне нет человека, который бы тянул ладом не то что баян, но хотя бы гармошку. Куда это, товарищи, годится! Вот мы уже начали строить дворец культуры, а кто там работать будет? Значит, надо посылать людей на учебу. Настало время подтянуть культуру повыше. А то как бы не вышло, будто мы работаем только для того, чтобы наполнить свой живот. Работал человек весь день, вечером вернулся домой, поужинал поплотнее, а после вздохнул глубоко: «уф-ф!» – и боком на кровать. Как бы вся деревня не уподобилась такому человеку… Ну, а концерт будет, хотя и на сухую, без музыки.
Праздник проведем все там же: в подлеске Каменного Носа. Со всего аймака автолавки вызовем, людям денег раздадим. Но только, товарищи, хорошо и организованно проведем праздник. Помните, как в прошлый праздник Элбире искала своего мужа: «Ой-уй, люди! Выведите меня на след этого беглого Дьозулая! Его самого мне и за плату не надо, мне нужен костюм на нем, суконный, синий, в цене полкоровы. Ведь испачкает он тот костюм или оставит где, и его сжует скот или разорвут собаки. Ой, дура я, надо было привязать колокольчик на шею этому Дьозулаю, когда он отправлялся на этот бестибал…»
Ну, товарищи, вот так: лето есть лето, но зима у нас спросит, чем мы занимались летом. Мы, товарищи, предварительно подсчитали, и у нас, оказывается, есть уверенность, что мы и в этом году перевыполним все свои планы и обязательства. А в том случае… да что говорить-то, все ясно. Только не потеряем темп работы, только из-за какого-то просчета не допустим падеж скота. Ээ, как бы не сорвалась с нашего крючка рыбина, почти вытащенная на берег…
Вот и все, как говорится, опросталась моя сума…
Перевод с алтайского Д. Константиновского.
Николай Калитин
ОСУРГИНАТ
Не любит старый охотник Ефим Камыргин вспоминать о своем возрасте, считать уплывшие в прошлое годы. Потому и вопрос – «Сколько лет тебе, отец?» – заставляет его невольно вздрагивать. Даже не сам вопрос, а следующая после ответа реакция спрашивающего – то восторженное удивление, то участливо-жалостливое покачивание головой, а то и плохо скрытая мысль: зажился, мол, в этом мире старец… Не очень все это приятно, тем более что сам Ефим думает по-другому: хотя усы и борода его могут соперничать по белизне с горностаевым мехом, – рано еще ему вешать ружье на сук. Нет, немало он еще поездит и побродит по притокам любимой Лютенги – речки, с которой связано и детство его, и юность, и вся остальная жизнь. Особенно не хочется уходить теперь, хотя и появилась надежная ему замена – надежда и отрада внук Гриша. Прямо на глазах становится уважаемым в совхозе охотником, со своим почерком, своей твердом жизненной тропой. Его, Ефима, школа. Вот и тянет лишний раз в тайгу – полюбоваться на внука, а порой, глядишь, и совет какой дать, подсказать что. Главное, что не останется теперь без хозяина Лютенга, продолжит Гриша дело Ефима Камыргина, дело, предками завещанное и на совесть исполняемое. Что ни говори, а утешил внук под старость, утешил…
Длинным мамутом[10]10
Мамут – аркан для ловли оленей.
[Закрыть] тянутся мысли Ефима, под стать извилистой сокто[11]11
Сокто – тропа.
[Закрыть], присыпанной снегом, по которой неторопливо бредет его верховой олень. Полюбил он в последние годы вот так неторопко нанизывать ожерелье дум в неспешном пути.
Еще немного – и распахнется перед ним долина Лютенги. С высокого увала завиднеются, задрожат в мареве горы на противоположном берегу, затемнеют рассекающие их распадки. А на одном из самых высоких мысов четко обозначится громадный ветвистый силуэт старого Осургината.
Осургинат… Как всякий мужчина в их роде, Гриша с детства знает эту священную лиственницу, помнит обычаи, с ней связанные. Конечно, следуя им, внук поставил палатку подальше от Осургината. Это так. Но вот стоял ли он под ним, склонив голову, просил ли об удаче?.. Скорее – нет. Своей дорогой он идет, новой, и не во всем должен следовать старикам. Главное – чтоб землю эту любил, пользовался ею по-хозяйски. А старый Осургинат и без поклонов молодых будет еще долго стоять над щедрой тайгой Лютенги, собирая на своих ветвях множество белок.
Что ни говори, а кровь потомственного следопыта дает о себе знать – в старину мы обычно начинали промысел от Осургината, вот и Гришу сюда потянуло. Конечно, он вряд ли кормил огонь и взывал к покровительству лесных духов, но уж наверняка внимательно осмотрел Осургинат, должен помнить старую примету – как много белок развелось нынче на священной лиственнице, так много будет их в окрестной тайге. Не раз уходил Ефим отсюда, окрыленный добрым предзнаменованием, и оно сбывалось. А теперь вот внук… Вспоминая о Грише, старик тепло улыбался в белые горностаевы усы.
До прошлого года молодых охотников в совхозе прикрепляли для обучения к нему, Ефиму Камыргину. А в этот сезон доверили Грише, будет двоих парней обучать таежным премудростям. Напарники внуку вроде неплохие попались. Один – сын русского старожила из поселка Чекурха – Стенай, а другой только училище промысловое окончил, родом откуда-то из-под Амги – Нюргуном зовут. Смотреть было на них приятно, как готовились к выезду – радостные, возбужденные. Свою молодость вспомнил. Да и что там, охотник охотника всегда поймет…
Непривычно как-то – Гриша, внук и… бригадир, наставник. Самому лет-то… А впрочем, к тайге привычен, родной дом она для него; и сноровистый, и смекалкой не обижен, и костер тебе в любой дождь разведет, и палатку в мороз поставит, а уж стреляет да топором орудует – любой позавидует. Только бы не возомнил о себе, не загордился…
Едет Ефим посмотреть на внука, за семьдесят верст едет. Как они устроились там? Как тропить начали? Как новички таежную науку осваивают? Все интересно деду. Внук наверняка рад ему будет, а уж для него самого встреча – праздник да и только!.. Недалеко уже до их стоянки, скоро продолжатель рода, как говорят эвенки, сушитель его копыт, выйдет навстречу, обнимет крепко. Новый хозяин Лютенги…
Старик вглядывался вдаль, ища дымок стоянки, но неожиданно для себя вдруг заметил его совсем рядом с Осургинатом. «Как, почему?» – удивленно всплеснулась мысль, защемило сердце, собрался морщинами лоб. «Неужели Гриша забыл, что нельзя так близко от Него?» Ефим заторопил оленя, весь подался вперед.
И еще раз больно резануло его грудь: где-то там, у поднимающегося над тайгой дымка, захлебываясь, трещала и выла мотопила, разрывая этими чужеродными звуками вековую тишь Лютенги. «Как же он мог, Гриша, рядом с Осургинатом… Такое… Как мог!..» – билось в голове.
Но все оказалось еще хуже. Выехав из-за деревьев на поляну перед священным деревом, Ефим чуть не свалился с оленя – Гриша и двое его друзей подпиливали мотопилой сам Осургинат! Не желая верить, старик протер глаза, но это ничего не изменило: вспотевшие разгоряченные парни возились у комля огромного ствола, давая друг другу советы и пытаясь одолеть священного гиганта с полным пренебрежением к нему. Они так увлеклись, Что заметили старика, когда он подъехал уже совсем близко. Гриша радостно опустил на снег мотопилу, бросился навстречу, подхватил деда из седла и закружил в воздухе.
– Приехал! Приехал, милый мои старик! Вот молодец! – радостно восклицал он. Приветливо улыбались и Степан с Нюргуном.
Но Ефим, едва не ударив внука, вырвался из его объятий, а когда тот снова бросился к нему, – отстраняясь, протянул руки.
– Что ты сделал?! Как ты посмел! – прокричал никогда не повышавший голоса Ефим, указывая на священное дерево.
От этого крика Гриша сжался, будто получил оплеуху, весь как-то сник, сделался маленьким и жалким. Ефим же, схватив за повод оленя, быстро обошел вокруг Осургината, не отрывая взгляда от его верхушки. Степан и Нюргун, так ничего и не поняв, следом за ним вскинули головы и пытались разглядеть, что же увидел там, в ветвях, разозлившийся дед. А он, качаясь на шатких стариковских ногах и дергая не поспевающего за ним оленя, кинулся прочь по тропе, словно уходя от погони.
– Ни-ничего не понимаю… Ни-ни-чего… – смятенно обронил Степан.
– В чем дело, Гриша? Чего это он?.. – вопрошающе уставился на друга Нюргун. – Идя дерева ему жалко? Да их вона сколько кругом.
Ничего не ответив, Гриша медленно побрел к палатке.
– Может, догнать старика? Как же он назад на ночь глядя?! – забеспокоился Степан, – Семьдесят верст же до сена…
– Бесполезно… Не вернется… – безвольно проронил Гриша и скрылся в палатке.
Поняв, что случилось что-то непонятное и нехорошее, Степан заглушил мотопилу. Навалилась гнетущая тишина. Потом они втроем долго сидели в палатке, не зажигая свечи и не глядя друг на друга. Только потрескивал огонь в железной печурке, неяркими вспышками высвечивая хмурые лица.
…Гриша нарочно поставил палатку так близко от Осургината. Ему хотелось, чтобы новые друзья сполна ощутили всю мощь и красоту диковинного дерева. Его дерзко взметнувшаяся в небеса могучая крона то плавными переходами, почти неуловимо, то резко и неожиданно преображалась едва ли не ежечасно. Рано утром, когда вокруг еще не рассеивались сумерки, макушка Осургината вдруг вспыхивала золотистым пламенем – это первые лучи восходящего солнца высекали огонь о его вершину. Солнце поднималось выше – и пламя растекалось вниз по ветвям. Днем дерево слепило серебристым инеем, нежно опушившим его старый и многое повидавший ствол. А по вечерам, когда из чащи выползали длинные черные тени и бесшумно опускалась тьма, вершина Осургината долго-долго алела, в ней гасли последние искры уходящего светила. А ночью… Ночью, выйдя из палатки и бросив случайный взгляд на Осургинат, парни не раз вздрагивали от удивления: накипь темноты поглощала все вокруг, и только вершина Осургината сияла светлой позолотой – это ласкала ее своим светом поздно выходящая на небосклон луна.
Для Степана и Нюргуна Осургинат был просто деревом, большим, красивым – и только Гриша, конечно, задумывался о том, что боготворить и охранять дерево заставило его предков нечто большее, чем просто суеверие, но это «большее» казалось ему преувеличенным, надуманным.
Человек быстро привыкает ко всему, в том числе – и к красоте. Привыкли к волшебным преображениям Осургината и молодые охотники. А вот привыкнуть к морозу было нельзя. Ненасытная печурка требовала все больше дров, а сушняка поблизости не было, приходилось носить его издалека. Переставлять палатку и заново обосновываться не хотелось. И вот тогда они все чаще стали посматривать на нижние сухие ветви Осургината: при такой толщине их хватило бы на добрый месяц.
…Поздним вечером Гриша обратился к друзьям, которые так и сидели молча в своих углах:
– Я это должен был рассказать вам раньше… Но послушайте хотя бы теперь… Лиственница, которую мы хотели спилить на дрова, стоит, как вы сами видели, на видном месте, самом высоком мысу Лютенги, с любого из увалов видно ее, нет ей в этих краях равных по красоте и мощи. Потому, наверное, именно на этой лиственнице ведут весной свои любовные игры белки, собираясь с ближних притоков речки. Видно, и белкам не чуждо чувство красоты… Эту лиственницу мои предки-эвенки окрестили Осургинатом – деревом счастья и изобилия. По тому, сколько собиралось тут белок, они умели очень точно определить их урожай на будущий год. По их законам весной нельзя было даже подходить к Осургинату, а в любую другую пору года – стрелять в сидящих на нем птиц или зверьков. Нарушение считалось тягчайшим из грехов… Было во всем этом, как я сейчас понимаю, больше народной мудрости, чем суеверия. Осургинат и подобные ему деревья были как бы мини-заповедниками, где те же белки могли безбоязненно заводить семейства и размножаться, чтобы потом пополнять окрестную тайгу. Дед Ефим рассказывал, что его дед в свое время видел на ветвях Осургината одновременно несколько сотен белок, да и сам дед до сотни насчитывал… В минуту тяжелых дум мужчина-эвенк шел к Осургинату, чтобы, любуясь его красотой и игрой белок, рассеять грустные мысли, найти единственно правильное решение, определить по его величию глубину своей души и разума, попросить счастья и благополучия. Много поколений рода Камыргиных тянули отсюда свои охотничьи тропы и тропы жизни.
– Почему же ты не рассказал всего этого раньше? – возмутился Степан. – Позволил почему?! Да знай я, что это – Осургинат, я бы близко к нему не подошел. Мало ли в лесу деревьев, притащили бы, не надорвались!
– Почему не рассказал? – переспросил Гриша и, вздохнув, тихо ответил: – Боялся, что смеяться станете, суеверия, мол, развел. Да и казалось почему-то, что спалим это дерево – белки выберут себе другое…
– Да… скверно получилось… – поддержал Степан. – И мы с тобой, Нюргун, хороши. Пусть этот, как говорят у нас, Иван, не помнящий родства, поднял на Осургинат руку, а мы что же? Пусть не знали, что дерево священное и особенное, но ведь видели же, что красоту рушим. И какую! Сами же поперву рты разевали… Тоже мне, следопыты, «хозяева» Лютенги. Да деду Ефиму не то, что озлиться надо было, а выгнать нас всех отсюда в три шеи!
Какое-то время они сидели молча, а потом, не сговариваясь, потянулись к выходу, шагнули в ночь.
В полной темноте светилась вершина Осургината. Легкий ветер чуть раскачивал ветви дерева и тихий скрип их казался живым стоном раненого и смертельно обиженного Осургината. «Может, оправится, выстоит? Не так уж велики и запилы…» – с надеждой думали Нюргун и Степан. Гриша лучше их знал тайгу и потому понимал, что подпиленная лиственница протянет теперь недолго, скоро с тяжким грохотом обрушится она со своего утеса в волны Лютенги и вместе с ней уйдет из окрестной тайги что-то большое, значительное. Может быть, произойдет непоправимое: растерянные белки разбредутся по весне в разные стороны и оскудеют исконные угодья Камыргиных.
Перевод с эвенкийского В. Камнева.
