Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

– От рака лёгких, – говорит Джус.

– С каких это пор у виртуальных собак бывает рак? – шепчет отец Гэри достаточно громко, чтобы его услышали.

– Очевидно, папа, бывает.

– А ты точно не уронила её в воду? – спрашивает Марла.

– Нет! – говорит Джус. – Она просто была у меня в руке, а потом… умерла от рака.

– Мой кот тоже умер от рака, – говорит Фиби. Всё бы она отдала, лишь бы Мэтт был рядом, когда она нашла Гарри, – чтобы хоть кто-нибудь был с ней вчера утром и помог понять, что делать. Она протягивает Джус руку. – Пойдём. Устроим ей похороны на яхте.

Джус кивает. Сьюз и Нэт смотрят с ужасом. Лайла просто глядит на воду.

Сьюз глубоко вдыхает, надевает улыбку, хлопает в ладоши и говорит:

– Ну, не знаю, как вы, а я уже готова к «Отпуску в стакане».

– Все на борт! – кричит другой мужчина. Наклоняется вперёд, чтобы пожать Фиби руку. – Я Джим, шурин Гэри.

– Фиби, – говорит она.

Джим держит её руку чуть дольше, чем нужно, – словно проверяет, нет ли кольца, и, может быть, Лайла права. Может быть, Джим действительно постоянно ко всем подкатывает. Даже к Фиби.

– Очень приятно познакомиться, – говорит Джим.

– Взаимно, – говорит Фиби.

Джим отпускает её руку и отпивает из бутылочки с надписью Muscle Milk. Лайла разглаживает блузку и поправляет солнечные очки.

– Ладно, – говорит невеста, беря жениха за руку. – Пойдём на яхту.

Глава 10

Все рассаживаются вдоль бортов узкой парусной яхты. Капитан просит не откидываться слишком далеко.

– Яхта перевернётся, – говорит он.

– Серьёзно? – спрашивает Марла.

– Шучу, – говорит капитан. – Хотя не совсем. Предел устойчивости, конечно, есть.

Марла смотрит на капитана так, словно тот не вправе шутить о переворотах, когда они заперты посреди открытой воды, но Лайла совершенно спокойна. Она сидит на яхте, словно в собственной гостиной: прямая спина, безупречная осанка, уверенность женщины, которая методично удалила с тела все волосы. С такой женщиной в её свадебную неделю ничего плохого случиться не может, даже посреди океана.

– Ну что там наши «Отпуска в стакане»? – спрашивает Лайла, и Нэт тут же открывает переносной холодильник.

– Правильно «Отпуск в стаканах», – говорит Марла.

– Прости? – переспрашивает Лайла.

– Во множественном числе правильно «Отпуск в стаканах», – повторяет Марла.

– Испокон веков так говорили, – с улыбкой говорит жених, и Фиби узнаёт этот приём: она сама так делает. Он пытается разрядить обстановку, лёгкой насмешкой превратить замечание Марлы в шутку. Но Лайла не смеётся.

– Откуда ты знаешь, как называется этот напиток? – спрашивает Лайла у Марлы с таким видом, словно ей искренне интересно. – Я сама его придумала.

Прежде чем Марла успевает ответить, Сьюз начинает рассказывать всем, как однажды вечером в общежитии Лайла создала этот коктейль и изменила их жизнь к лучшему.

– До этого мы всё время пили вино, украденное в церкви, – говорит Сьюз.

– Вы крали вино для причастия? – спрашивает Джим, глядя на Лайлу одновременно с удивлением и гордостью.

– К слову, мне это никогда не нравилось, – говорит Лайла.

– Но напиться до тошноты это тебе не помешало, – говорит Нэт.

– Скажем так… призов это вино не получало, – говорит Лайла.

Джим изображает прихожанина, замершего перед причастием:

– Простите, святой отец, это пино?

Все смеются, в том числе Лайла. Гэри улыбается, берёт её за руку.

– В последний раз, когда мы пили вино для причастия, Лайлу рвало всю ночь, – говорит Нэт.

– И она всё спрашивала: «Девочки, как думаете, мы попадём в ад?»

– После этого я поклялась больше никогда не пить, – говорит Лайла. – Разве что напиток на вкус будет как отпуск в стакане.

– И вуаля: появились «Отпуска в стакане», – говорит Нэт.

В школе они много месяцев доводили рецепт до совершенства. И ясно, что именно здесь женщинам хочется удержать разговор: на том, что они делали вместе, на особенных, смешных мгновениях, которые когда-то их сблизили.

– Да, – говорит Марла. – Но если в единственном числе «Отпуск в стакане», то во множественном должно быть «Отпуск в стаканах».

– Только звучит это очень тупо, – говорит Сьюз.

– Ага, – соглашается Нэт.

– Это же не много отпусков в одном-единственном стакане? – говорит Марла. – Отпуск один. Распределённый по отдельным стаканам.

Повисает тяжёлое молчание. Едва от берега отошли, а Марлы уже, кажется, всем хватило. Лайла просто сидит: будущая золовка второй раз за день лишила её дара речи.

– Хватит, Марла, – говорит Гэри.

Гэри произносит это усталым тоном брата, который всю жизнь говорит: «Хватит, Марла». Кладёт ладонь Лайле на спину, и этот жест удивляет Фиби, хотя не должен. Ничего удивительного здесь нет: классическое сочетание – мужчина постарше, женщина помоложе. Гэри – сцена, а Лайла – песня. Или, пожалуй, так: Гэри – дом, а Лайла – люстра. Белокурая, ослепительная – такая, что сразу ясно: ни разу не покупала в магазине буханку хлеба. А Гэри – такой красивый, крепкий мужчина, который вечно приносит хлеб из магазина.

И всё же, глядя на Гэри, она видит только мужчину из джакузи, мужчину, который когда-то хотел умереть. Мужчину, который в колледже читал любовные романы. Она чувствует невидимую проволоку между ними – пока Гэри не усаживает Лайлу к себе на колени и не прижимает к себе, словно защищая от своей властной сестры.

– Например, вы же не скажете: «Передайте мне несколько „Сексов на пляже“», – продолжает Марла. – Это просто мерзко звучит.

Нэт и Сьюз переглядываются, вздёрнув брови, словно теперь остаётся только объявить нарушительнице покоя бойкот. Фиби видит: так они и пережили школу – ловили друг у друга взгляд на уроке, сгибались пополам от смеха над учителем, который был ещё нелепее их самих. Но Лайла не присоединяется. Она не может открыто высмеивать будущую золовку, будущую тётю своих детей, человека, который отныне всегда будет сидеть за её рождественским столом.

Вместо этого Лайла ищет помощи у Фиби.

– Так как правильно? – спрашивает она Фиби. Потом поворачивается к Гэри. – Фиби вообще всё знает. Она преподаёт английскую литературу.

Как странно, что все свадебные люди смотрят на неё. Все эти незнакомцы, которые её видят. Ждут, когда она заговорит. Скажет что-нибудь, что уладит положение, вернёт всё в норму, обезвредит Марлу. Фиби тронута тем, что к ней вот так обращаются. Слишком долго ей казалось, что она застряла в глубине собственного дома, в пустоте депрессии, где её самой на самом деле нет. Где вообще ничего нет. Словно выскользнула из знакомого мира, а никто и не заметил, кроме Гарри: тот целыми днями ходил за ней – вверх по лестнице, вниз по лестнице, в ванную, где садился и смотрел с серьёзной мордой. Когда два дня назад она нашла его мёртвым, то была уверена: для неё всё кончено.

Но вот она здесь, при дневном свете, на яхте, со свадебными людьми.

– Ну? – говорит Гэри. – Как правильно, профессор?

Впервые с тех пор, как они поднялись на борт, он смотрит на неё по-настоящему – наверное, потому, что сейчас на неё смотрят и все остальные. Стало безопасно смотреть, безопасно задержать на ней взгляд. Ей хочется смаковать это чувство. Упаковать, выпить потом, когда понадобится: завтра, дома, в темноте спальни, когда она снова будет чувствовать себя куском дерьма.

– «Отпуска в стакане», – говорит Фиби. – Во множественное число надо ставить главное существительное, а не зависимое.

– Но никто не скажет «Сексы на пляже», – возражает Марла.

– Да, но это потому, что «секс» – существительное неисчисляемое, и множественное число звучит неестественно.

– Неисчисляемое существительное? – переспрашивает Сьюз. – Что?

– То есть мы не говорим: «У нас было два секса», – поясняет Фиби. – Мы говорим: «Мы занимались сексом дважды».

– За себя говорите, – говорит Джим. – У меня вчера было два секса.

Все смеются, кроме Марлы: та наполовину раздражена, наполовину впечатлена.

– Вы изучали языки или что-то такое? – спрашивает она.

– В колледже, – говорит Фиби. – Думала, что хочу стать филологом.

– Но сейчас вы не филолог, – говорит Марла.

– Нет. Но ещё я знаю, что язык естественным образом формируют те, кто на нём говорит, – добавляет Фиби, чтобы Марле было не так обидно. – Так и возникают разные языки. В разных краях люди приспосабливают их под себя. Поэтому в теории вы можете называть напиток как угодно, и через десять лет это будет правильно.

– То есть вы, выходит, говорите, что правильного ответа нет? – спрашивает Гэри.

– Как и подобает настоящему преподавателю литературы, – говорит Фиби.

Все смеются.

– Ну, теперь, когда мы знаем всю этимологию напитка, можно наконец его выпить? – спрашивает Нэт.

Сьюз всем наливает, и кажется, праздник наконец начался. Но Марла откидывается к борту, включает телефон – и приходит в ужас.

– О боже, – говорит Марла.

Она увидела непристойные сообщения Роберта?

Фиби ждёт объяснения, но никто из компании не спрашивает, что случилось. Гэри и Джим разговаривают с отцом Гэри. Джус молча держит мёртвую виртуальную собаку и смотрит на воду. А Лайла, Нэт и Сьюз, кажется, теперь намерены не замечать Марлу. Они погрузились в хихикающий разговор о прошлом, об украденном церковном вине, о том, в чём исповедовались священникам, о том, как Сьюз когда-то влекло к Иисусу, о том случае, когда Нэт призналась отцу Леону, что она лесбиянка, – и туда остальным входа нет. Особенно Марле.

– Всё в порядке? – наконец спрашивает её Фиби.

– Только что поняла, что у меня просрочена регистрация машины, – говорит Марла.

Фиби думает, не врёт ли она, но тут Марла достаёт кошелёк и начинает яростно что-то вбивать в телефон. Этого Гэри уже не может не заметить.

– Ты что, правда продлеваешь регистрацию машины, пока мы под парусом? – спрашивает Гэри.

– Ездить на незарегистрированной машине – это буквально преступление, – говорит Марла.

– Но сейчас ты не за рулём. Сделай это, когда вернёмся на берег.

– Я юрист, Гэри. Мне нужно оставаться на правильной стороне закона. И здесь, посреди моря, на удивление прекрасная связь.

Гэри опускает глаза к своему «Отпуску в стакане». Фиби – тоже. Когда она украдкой поднимает взгляд, то встречается глазами с Гэри. Он вскидывает брови, и оба улыбаются. Напряжение разом отпускает, и у Фиби кружится голова от радости. Она ничего не может с собой поделать – Марла невыносима. Но Фиби не хочется смеяться над другой женщиной за то, что её слишком много, даже над Марлой. Поэтому она делает большой глоток и вынуждена признать: напиток охрененно вкусный. Потому что он охрененно ужасный. Как макароны с сыром Kraft. Как пончик из Dunkin’. Всё то, чем Фиби раньше не умела как следует наслаждаться, потому что слишком беспокоилась о своём теле, об уровне сахара, о фруктозе. Даже пьяная, она могла объесться разве что миской льняных хлопьев с ягодами, от которых неизменно срала в восемь утра, плюс-минус несколько минут.

– А что вообще в этом напитке? – спрашивает Фиби. Она откидывается к борту, и ветер подхватывает её волосы. – Такой вкусный.

– Отпуск, – говорит Гэри.

– Да, – говорит Фиби. – Но какой именно? Например, квартира у пляжа на Сент-Томасе?

Гэри делает ещё глоток, словно сомелье.

– Мне больше чувствуются три дня в доме на колёсах по местам сражений Гражданской войны на Юге.

Фиби снова отпивает.

– Правда? Я полей сражений совсем не чувствую.

– Нет? – говорит Гэри. – У вас явно недостаточно тонкий вкус. Или не было отца, который в детстве таскал вас по всем полям сражений Гражданской войны.

Она смеётся. Он смеётся. Джим просто смотрит на них, словно разговор слишком странный, чтобы в него вступать.

– Нет, мой был скорее из тех отцов, которые говорят: мы и так живём в маленьком рыбацком домике на реке, так что нам вообще не нужно никуда ездить в отпуск, – уточняет Фиби.

– А, о таком отце я не знал, – говорит Гэри.

Есть на свете люди, которые напоминают тебе, как именно ты любишь разговаривать. Она давно не встречала такого человека, с тех пор как познакомилась с мужем, – и потому так больно было начать забывать, как с ним говорить. Глядя на него, она слишком часто вспоминала, чего говорить не надо, чего нельзя упоминать никогда: овуляцию, депрессию, всё, в чём могла таиться хоть тень печали. Может, поэтому она и не сказала ему, что Гарри умер. Не хотела давать ещё одно доказательство того, что её невозможно любить, что она не справилась. Может, поэтому она и Гарри просто накрыла одеялом и сбежала.

– Есть такой отец, – говорит Фиби. – Ну, строго говоря, уже нет. Он умер.

– О, мне жаль, – говорит Гэри. – Значит, теперь вы настоящая сирота.

Она краснеет. Тот разговор.

– И, сюрприз-сюрприз, быть сиротой оказалось совсем не так, как я представляла, – говорит Фиби.

– Привилегии ещё лучше, чем вы думали? – спрашивает Гэри.

– Вы вообще о чём, чёрт возьми? – спрашивает Джим.

Все трое смеются.

– Фиби мечтала быть сиротой, – объясняет Гэри.

– А Гэри хочет, чтобы его кто-нибудь отмутузил, – добавляет Фиби.

– К вашему сведению, это ничего не объясняет, – говорит Джим.

Фиби снова отпивает.

– А, вот теперь, кажется, и я чувствую поля сражений.

– Видите? – говорит Гэри. – Совсем крошечная нотка в самом конце.

Джим машет на них рукой и обращается к Джус:

– Ну как ты, моя прекрасная племянница?

Марла с глубоким вздохом откладывает телефон.

– Теперь ты на правильной стороне закона? – спрашивает Гэри, кладёт ей ладонь на шею и понарошку массирует. Жест похож на извинение за прежнюю резкость. – Беглые преступники нам на яхте не нужны.

– Я знаю, что ты надо мной смеёшься, поэтому отказываюсь отвечать, – говорит Марла.

Когда они сидят рядом, Фиби видит, как Марла и Гэри похожи. У обоих тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Длинные угловатые лица, унаследованные от отца: у того лицо такое длинное, что на носу яхты он немного смахивает на пеликана. Но там, где Марла жёсткая, Гэри чуть мягче. Фиби думает: не потеря ли жены сделала его таким? Сгладила острые углы? А может, просто пиво за все эти годы, от которого Марла, скорее всего, отказывалась, добавило округлости его плечам и лицу.

– Думаешь, доживёшь до возраста, когда брат перестанет над тобой издеваться, но нет, – говорит Марла Фиби. – Этого не случится никогда. Мне сорок два, и теперь я готова с этим смириться.

Дальше следует длинный перечень того, как Гэри на протяжении многих лет портил ей жизнь, – и всё равно в глазах отца он Золотой мальчик.

– Нет, – говорит Гэри. – Золотой мальчик – Рой.

– Рой – ваш брат? – спрашивает Фиби.

– Двоюродный, – говорит Марла.

– Вы о Рое? – кричит отец Гэри сквозь ветер.

– Видите? – говорит Гэри. – Для него это как кошачья мята. Роем он насытиться не может.

– Рой – чёртов герой, – говорит отец Гэри Фиби. – Единственный герой в семье Смитов.

– Каждый раз одно и то же, – хором говорят Гэри и Марла, потом смеются. Смех совершенно меняет лицо Марлы. Она становится мягкой, как Гэри.

– А что сделал Рой? – спрашивает Фиби.

– Был снайпером в Ираке, – говорит отец Гэри.

– Потом написал об этом мемуары, – говорит Гэри.

– А кто-то снял по ним фильм, – добавляет Марла.

– Феноменальный фильм, – объявляет отец Гэри Фиби. – Джуд Лоу.

– Это был не Джуд Лоу, – поправляет Марла. – Джуду Лоу сейчас уже лет пятьдесят.

– Ты путаешь с фильмом, где Джуд Лоу играл русского снайпера, – добавляет Гэри.

– Я знаю, кто такой Джуд Лоу, – говорит отец Гэри.

– Хорошо, ладно, как скажешь. Суть в том, что папа смотрит этот фильм как минимум раз в год, а потом тут же звонит нам и говорит, что Рой – единственный настоящий герой в семье, – говорит Гэри.

– Вообще-то я ради тебя пошла учиться на юриста, папа! – говорит Марла.

– А я думал, чтобы стать феминисткой? – спрашивает отец Гэри.

Она толкает его локтем.

– И поэтому тоже, – говорит Марла. – Но, честно, какой смысл учиться на юриста, если отец этого не уважает?

– Да перестань. Ты же, чёрт возьми, мэр! – говорит отец Гэри. – Конечно я тобой горжусь.

Марла отпивает свой коктейль.

– В общем, вот такой Рой, – говорит Гэри, и все смеются.

– Рой вчера здорово набрался, да? – говорит Марла.

– Кстати об этом, – говорит Джим и протягивает Гэри пиво: да-да, сколько можно пить «Отпуска в стакане». И оба принимаются рассказывать о настоящем отпуске, в который ездили до пандемии.

– Мы все вместе поехали через всю страну после… – говорит Джим и умолкает. Отпивает пива, потом Muscle Milk.

– С палатками, на хребет Уинд-Ривер в Вайоминге, – говорит Гэри.

– Вот эту научили рыбачить, да? – говорит Джим, толкая Джус локтем. – А помнишь, как у нас на глазах съели кролика?

Джус кивает.

– Ястреб просто схватил его прямо перед нами.

– Жуть была, – говорит Джим.

Фиби чувствует: Джим старается поразить их рассказами о приключениях, сражениях и смерти. Она всматривается в его лицо, ищет следы сестры. Венди тоже была темноволосой? С такими же большими овальными глазами? С той же напористой манерой держаться, чуть слишком сильно подаваясь вперёд во время разговора? У Джима энергия человека, которому следовало бы стать инвестиционным банкиром, или автодилером, или свадебным певцом, кем-то, кто постоянно на виду, – но это, наверное, потому, что Фиби – читательница и вечно ждёт от профессий точного соответствия характерам. В настоящей жизни Джим – инженер.

– В свободное время, – говорит Джим Фиби, – я строю гидросамолёт.

– Впечатляет, что вы это умеете, – говорит Фиби.

– Вообще-то не умеет, – говорит Гэри.

– Строишь, – говорит Джим, – так и учишься. И, кстати, ещё получаешь сертификат. В штате Род-Айленд построил самолёт – и вуаля, ты сертифицированный авиамеханик.

– Но откуда вы знаете, что самолёт хороший? – спрашивает Фиби.

– А, этого не знаешь, – говорит Джим. – Пока не взлетишь.

– Но тогда уже поздно, – говорит Фиби.

– Именно, – говорит Джим.

Все смеются, и Лайла наконец оборачивается к ним. На секунду Фиби чувствует себя ученицей, которую застукали на уроке. Только за чем?

– Джим, ты рассказываешь о самолёте, для которого ещё даже деталей не купил? – спрашивает Лайла, и все умолкают.

– Ну, теперь уже, блядь, не рассказываю, – говорит Джим, и все снова смеются.

Марла откидывается к борту, довольная тем, что теперь она на правильной стороне закона. Яхта кренится в её сторону, и коктейль проливается ей на свитер.

– Дерьмо, – говорит Марла, и Сьюз подходит долить ей в стакан.

– Значит, вы преподаёте? – спрашивает Джим Фиби.

Фиби чувствует, что теперь на них смотрят и Лайла, и Гэри, словно тут складывается пара. Может, они и задумали, чтобы Джим на этой свадьбе с кем-нибудь познакомился, наконец остепенился.

– Да, – говорит Фиби, хотя чем дальше они уходят в море, тем меньше правды в этом ответе. Здесь, в океане, со свадебными людьми она чувствует себя очень далеко от прежней жизни. Уже целые сутки не проверяла почту. К завтрашнему занятию студенты должны что-то прочитать – Шелли, – но Фиби уже знает, что сегодня вечером Шелли читать не будет. К занятию она не вернётся, и всё же никакой вины не чувствует. Только облегчение. Только удовольствие от ровного ветра на щеке. Сладкого напитка в стакане. От знания, что наконец сделала то, на что считала себя неспособной: выбралась из тёмной спальни собственной жизни. Она – здесь.

– Здорово, – говорит Джим. – Очень здорово. Я сам по части литературы не очень.

Он допивает свой Muscle Milk, и Джус говорит:

– Ты же знаешь, что это не настоящее молоко.

– Знаю, – говорит Джим. – Вот тут написано: «Продукт не содержит молока».

– Тогда зачем ты его пьёшь?

– Потому что я не хочу, чтобы это было молоко, – говорит Джим.

– Какая-то бессмыслица, – говорит Джус.

Капитан ведёт их к форту Адамс, к старому маяку, и, пока они его огибают, Джим продолжает расспросы, словно ему действительно хочется узнать Фиби поближе. Что вы преподаёте? Какие у вас студенты? Приятно стоять перед ними и всё знать? Она чувствует, как он подступает к ней, будто знает: им суждено потрахаться, они же двое на яхте без пары. Чувствует, как все украдкой наблюдают, надеются, что это случится, словно они участники телешоу.

Поэтому, когда Джус наконец трогает её за плечо, Фиби испытывает облегчение.

– Можно теперь? – спрашивает Джус, поднимая виртуальную собаку, чтобы Фиби увидела.

Фиби смотрит на Гэри, хотя ясно, что Джус спрашивает её, а не кого-то ещё. Это чувство Фиби тоже помнит. Почему-то зайти на ужин к соседям было легче, чем сидеть с семьёй на собственной кухне: мистер и миссис Бланк спрашивали о её докладе по прочитанной книге, о выступлении на концерте, и она могла отвечать что угодно, потому что Бланки для неё ничего не значили – просто соседи, их любовь ей была не нужна, но именно поэтому каким-то образом ей доставалась. Она даже могла расспрашивать их о собственной матери: какой та была, какой у неё был голос; и когда мистер Бланк прочищал горло перед ответом, у Фиби не завязывался тугой узел в груди, как всякий раз, когда так делал отец.

– Да, – говорит Фиби.

– Что надо делать?

Всё будет лучше того, что сделала сама Фиби. Она должна была его похоронить. Гарри заслуживал могилы. Он был Гарри, сказала бы она над его крошечным надгробием, нашим маленьким психиатром, который не решил ни одной проблемы.

– Сначала принято что-нибудь сказать о покойной, – говорит Фиби. – О том, что ты любила. Что ты любила в Человеческой Принцессе?

Джус говорит что-то о том, что Человеческая Принцесса всегда была рядом, в кармане, всегда была хорошей собакой, что её можно было держать в руке, когда волнуешься во время выступления в школе или ночью. Фиби видит, как Гэри наклоняется к ним, стараясь расслышать дочь, но голос у неё слишком тихий. Ветер слишком громкий.

– А теперь остальные говорят что-нибудь о Человеческой Принцессе? – спрашивает Джус.

Удивительно, думает Фиби, как легко дети задают вопросы. Не видят в этом ничего плохого. Знают, что знают не всё, и для Фиби это немного непривычно: всю свою научную жизнь она притворялась, будто родилась всезнающей. Так посоветовал Боб: женщине-учёному, сказал он, рискованно попадаться на том, что она задаёт слишком много вопросов. И вот она сидела с коллегами в баре после работы, кивала, слушала, как они обсуждают протестантскую Реформацию, или книгопечатание в ранней Америке, или полное отсутствие у студентов элементарных исторических знаний; а когда разговор становился слишком мрачным, слишком унылым, слишком злым – а под конец посиделок он всегда таким становился, – её муж говорил: «Но, честно, я думаю, студенты учат меня гораздо большему, чем я когда-либо смогу научить их». Фиби поднимала брови, ждала, когда он сам поймёт, какую чушь несёт: ведь это просто слова, которые они пишут в описании своих преподавательских принципов, чтобы не казаться мудаками, разве нет?

Но теперь она понимает, что он имел в виду. Столько всего Фиби больше не знает. Того, что дети знают, а она забыла: например, как посмотреть на зелёный пластиковый кружок и увидеть любимую собаку.

Вот как она и попала в беду, думает Фиби. Оставшись одна, перестала видеть в вещах смысл. Перестала вести дневник, готовить сложные блюда, расчёсывать волосы, оставила Гарри лежать на полу в подвале – ведь какая, в сущности, разница? Что вообще имело значение, если она одна?

Но все на яхте так тихо смотрят на маленькую зелёную собаку, что это начинает походить на настоящие похороны.

– Можно мне её подержать? – спрашивает Джим.

Джус отдаёт ему собаку, и Джим обращается прямо к ней.

– Знаешь, Человеческая Принцесса, я помню, как моя сестра тебя купила, – говорит Джим. – Она так радовалась, что я тогда подумал: вот это настоящая любовь, понимаешь? Когда так радуешься одной мысли о том, что сделаешь другого счастливым. Так что спасибо, что ты делала счастливой мою племянницу.

– Пап? – говорит Джус. – Твоя очередь.

Гэри выглядит застигнутым врасплох. Но подходит. Берёт собаку в руки. Некоторое время молчит.

– Джим прав. Мы очень радовались, что принесём тебя домой, к Джус, – говорит Гэри. – Знали, что ты будешь замечательной собакой, и ты ею была. Спасибо, что все эти годы ты была рядом с моей дочерью. Спасибо, что ты была здесь, когда…

Гэри замолкает, опускает глаза, словно сейчас заплачет. Фиби смотрит на Лайлу: в эту минуту по её лицу ничего не прочесть, голова склонена, руки на коленях, как в церкви. Хотя Фиби уже достаточно хорошо знает Лайлу, чтобы представить, что та скажет потом.

Джим хлопает Гэри по спине. Наконец Гэри берёт себя в руки. Сдавленным голосом выговаривает последние слова.

– В общем. Мы тебе очень благодарны, дружок. Покойся с миром.

Гэри заворачивает собаку в салфетку, словно павшего солдата. Передаёт Человеческую Принцессу Фиби, и та чувствует себя матерью девочки, которой тоже полагается что-то сказать.

– Спасибо, – говорит Фиби собаке Джус, но и Гарри тоже.

Спасибо, что был рядом. Спасибо, что был единственным свидетелем нашего брака. Спасибо, что всегда ждал нас по утрам за дверью спальни, и особенно за ту ночь, когда сидел у душа и внимательно следил. Потому что Гарри всегда знал, когда что-то не так. А тогда всё было очень не так: Фиби была на десятой неделе беременности, и у неё шла кровь. «Посмотри, сколько крови», – всё повторяла она, а Мэтт отвёл её в душ, подставил руки между её ног, словно хотел поймать. А может, просто почувствовать. Стать частью происходящего. Потом Гарри молча пошёл за ними к кровати, и Мэтт свернулся вокруг Фиби, а Фиби – вокруг Гарри.

– Я очень тебя любила, – говорит Фиби, потому что теперь, когда ужас остался позади, она может почувствовать хорошее: эту любовь к своей маленькой семье – той, которая была, и той, которой никогда не будет. Любовь такая сильная, что она на мгновение закрывает лицо ладонями и рыдает. Никто ничего не говорит, кроме Джус.

– Ты что, знала мою собаку? – спрашивает Джус.

Фиби смеётся. Все смеются. Она вытирает слёзы, поднимает глаза и видит: Гэри смотрит на неё с улыбкой.

– Нет, – говорит Фиби. – Я не знала твою собаку.

Фиби не знала эту собаку. Не знала свою мать. Не знала свою дочь. Даже не знала, была бы это дочь, но столько раз представляла девочку: как они будут читать вслух пьесы в открытом поле за домом, потому что поле там будет. Об этом Фиби позаботится. Они будут выводить девочку в поле, учить танцевать, скакать вприпрыжку. Будут находить лягушек. Ходить в походы. Будут сочинять истории по вечерам и по утрам тоже, а Фиби покажет девочке, как записать историю и сшить страницы пряжей, как когда-то показал ей отец. Ей хотелось подарить своему ребёнку то же чувство. Хотелось научить его создавать: варить целые кастрюли домашнего яблочного пюре, собирать клубнику; а когда ребёнок уснёт, Мэтт приготовит им клубничные коктейли, и они свернутся рядышком и будут смотреть какой-нибудь ужасно чудесный кошмарный фильм, который видели миллион раз, – «Терминатор», или «Дюну», или все экранизации Остин.

Эта картина будущей семьи поддерживала её весь брак, все пять попыток ЭКО. Вкалывая лекарства в жир на животе, она думала о девочке, о маленьких пальцах, которые срывают клубнику. Представляла эти пальцы так часто и так живо, что в какой-то момент уже не могла вообразить, что их не будет.

Но их не будет. Никогда не будет.

– Теперь мы её отпускаем, – говорит Фиби.

– Просто бросить её в воду? – спрашивает Джус.

– Можно тихонько кинуть, – предлагает Фиби.

– Прощай, Человеческая Принцесса, – говорит Джус, и, пока она держит мёртвую собаку над водой, Фиби думает: прощай, Гарри. Это звучит у неё в голове, словно последние слова Офелии в «Гамлете»: прощай, Гарри. Прощай, дочь. Прощай, мать. Прощай, отец. Прощай, муж. Прощай, прощай.

Но прежде чем Джус успевает разжать пальцы, Марла кричит:

– Нельзя же в самом деле бросать её в океан! Это мусор.

– Не мусор, а моя собака, тётя Марла.

– Это пластик, – говорит Марла. – Он будет разлагаться миллионы лет.

– Разлагаться? – восклицает Джус.

– Мы всё-таки просим не выбрасывать за борт личные вещи, – мягко говорит капитан.

Джус смотрит на Фиби так, словно решает, кем ей быть, и Фиби тоже делает выбор.

– Давай, – говорит Фиби, потому что пошло оно всё. Если она будет жить, то на этот раз – по-другому. – Устроим наши похороны.

Джус роняет собаку в океан. Когда белая пена тут же её поглощает, Джус даже слегка смеётся. Это восторг ребёнка, который сделал что-то запретное; Фиби тоже его чувствует и потому ждёт, что сейчас кто-нибудь её отругает.

Но капитан не ругает. Он начинает что-то делать с парусами. Остальные снова разговаривают. Похороны закончились. Яхта скользит по воде, а взрослые снова становятся свадебными людьми на яхте. Пьют, словно ничего не случилось. Но что-то случилось. Фиби чувствует это, когда Джус прислоняется к ней. И Гэри, должно быть, тоже чувствует: у него тоскливый вид, будто он знает, что только что видел важное событие в жизни дочери, но не понимает, что теперь делать.

– Эй, как насчёт мороженого? – говорит Лайла, подходя, чтобы тоже поучаствовать. Она протягивает Джус маленький сэндвич с мороженым из холодильника.

Но Джус не хочет. Поднимает его к свету: даже это вызывает подозрение.

– Вообще-то это не настоящее мороженое.

– Как это не мороженое? – спрашивает Гэри.

– Эти штуки не тают. Это не настоящая еда.

– Ну, можешь не есть, – говорит Лайла. – Я просто подумала, вдруг ты голодная.

– А я не голодная.

Гэри виновато смотрит на Лайлу, а Джус кладёт сэндвич на сиденье рядом. Открывает телефон и успокаивает себя чтением страницы об отеле «Корнуолл» в Википедии. Лайла возвращается к подругам на другой стороне яхты, Гэри следует за невестой. Фиби чувствует, как всё тело Джус расслабляется, прижавшись к ней, пока та читает вслух.

– Значит, отель построили в 1844 году, – говорит Джус Фиби. – Человек по имени Альберт Скайлер. Он построил его для любовницы.

Гэри обнимает Лайлу, и они целуются.

– Ого-го! – кричит Джим, и все ликуют.

Фиби готова поверить в них как в пару. Ждёт, чтобы услышать, как Гэри и Лайла говорят друг с другом. Хочет понять, что их смешит. Как они флиртуют. Она готова принять всё как есть. Но после поцелуя они целиком обращены к публике: обнимают гостей, рассказывают истории им, а не друг другу. И время от времени Гэри оглядывается на Джус и Фиби, словно хочет что-то сказать. Наконец говорит.

– Джус, пожалуйста, выброси сэндвич, если не собираешься его есть, – говорит Гэри. – Он тает у человека на яхте.

– Да не тает он! – говорит Джус. – Видишь?

Джус, в общем-то, права. Он действительно почти не тает. Всё ещё держит форму, и Фиби признаёт: это тревожно. Но отца девочки это не впечатляет. Отец видит только мусор.

– Выброси, – говорит он.

– Ладно! – кричит Джус.

Джус швыряет сэндвич за борт, и Марла говорит: «Видите? Я знала, что этим кончится. Начнёшь мусорить – не остановишься», – а Гэри говорит: «Хватит, Марла», – потом смотрит на Джус так, словно сейчас накажет, но не наказывает. Возвращается к невесте, а Джус глядит на воду, будто пришла к какому-то сокрушительному выводу об отце, или о Лайле, или о собственной жизни в целом; но Фиби знает: она просто старается не заплакать. Фиби знает этот приём. Смотрит, как Джус снова берёт телефон.