Текст книги "Свадебные люди (ЛП)"

Автор книги: Элисон Эспач

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава 17

Перед Объединением семей Лайла не заглядывает, хотя Фиби этого ждала. Думала, у Лайлы будут вопросы насчёт платья или жалобы на мать Гэри, которая попросила разрешения прочесть молитву перед репетиционным ужином.

Но к шести отель пустеет, и Фиби начинает гадать, не обиделась ли на неё Лайла. Может, из-за того, что она оставила «Газ-Икс» у её двери без пакета. Может, Лайла каким-то образом знает, как радостно было Фиби весь день с Гэри.

Ей вдруг становится стыдно, но она напоминает себе: Лайла сама велела ей ехать. Это Лайла подарила ей сегодняшний день, и Фиби благодарна. Такой день запомнится на всю жизнь. Он напомнил о чувстве, которое, как ей казалось, было ей уже недоступно, принадлежало только другим людям. Ей хочется чем-то отплатить Лайле, и она спускается в бар – поработать над речью главной подружки невесты.

Но, сев и открыв гостиничный блокнот, понимает, что не знает, с чего начать. После вчерашнего разговора с Лайлой. А потом с Гэри. Писать сейчас речь главной подружки невесты – всё равно что готовить лекцию по дисциплине, в которую не веришь.

Фиби всё яснее понимает: они не влюблены друг в друга. Может, были влюблены, но теперь это два очень растерянных человека. Очень хотят быть влюблёнными, потому что Лайла не хочет быть одна. Лайла – женщина, у которой возникает проблема, а потом находится мужчина, считающий своим долгом её решить. Мужчина, который счастлив только оттого, что может сделать счастливой её. Но она несчастлива – так в чём же смысл?

Фиби заказывает у Консьержа по напиткам пиво.

– У вас приёмные часы, профессор? – спрашивает Джим и садится, не дожидаясь ответа. Фиби закрывает блокнот.

– Пока в основном просто пью, – говорит она.

– Жаль, – говорит Джим. – Я надеялся, вы поможете мне с речью. Оказалось, мисс Финнеган в десятом классе была права: писатель из меня дерьмовый.

– Вам так сказала учительница?

Джим смотрит на её блокнот.

– А вы что написали?

– Вы серьёзно собираетесь списать у меня речь?

Он смеётся.

– А нельзя считать, что мы устраиваем мозговой штурм? Что у нас сценарная группа?

Джим смотрит на неё так, будто они теперь играют в «кто первый струсит». Ведь для главной подружки и шафера ставки высоки. Если они не заявят вслух, что верят в любовь этой пары, кто тогда поверит?

– Обычно консультации идут продуктивнее, если мы сосредоточены на проблеме студента, – говорит Фиби.

– Справедливо, – говорит Джим.

– Так в чём проблема?

Он говорит, что о Гэри мог бы написать целую книгу. О том, через что они вместе прошли.

– Но я не знаю этого нового Гэри, который с Лайлой. Я знаю только Гэри, который был с моей сестрой.

– Не упоминайте сестру, – говорит Фиби.

– Тогда что писать?

– В основе хорошего текста – вопрос, – говорит Фиби. – А эссе – лучшая попытка автора на него ответить. С этого и начнём. С вопроса.

– Но какой вопрос?

– Это свадебная речь, значит, вопрос должен быть такой: почему эти двое идеально подходят друг другу?

– А почему вообще люди идеально подходят друг другу?

– Что особенного, неповторимого они пробуждают друг в друге? Чего больше никто в мире пробудить не может?

– Это два вопроса, а не один, – говорит он. – И откуда мне знать?

– Разве не очевидно?

– А разве очевидно? – Он снова смотрит на неё испытующе.

– Гэри никогда не говорил, за что любит Лайлу?

– А Лайла когда-нибудь говорила, за что любит Гэри?

За все их разговоры Лайла в основном перечисляла страхи и жалобы: его борода, седина, семья.

– Он хорошо к ней относится, – говорит Фиби.

– Но Гэри хорошо относится и к кассирам в продуктовом, – говорит он. – Он ко всем хорошо относится.

Фиби кивает. Джим откидывается на спинку стула, признавая поражение.

– Странная свадьба, да? – говорит он.

– Да, – говорит Фиби.

– Знаете, что нам нужно? То, чем, как известно, пользуется каждый писатель в творческом тупике. Наркотики.

– По-моему, это просто миф. – Фиби рассказывает ему о знаменитых писателях, чьи жизни разрушили наркотики. Но Джиму всё равно. Один из двоюродных братьев Гэри подарил ему полкило сладостей с травой: купил больше, чем мог увезти на самолёте.

– Я никогда не употребляла марихуану, – говорит Фиби.

– Так и говорит человек, который никогда не употреблял марихуану, – говорит Джим. – Мне, пожалуйста, две травы.

Фиби смеётся.

– Как вы умудрились ни разу не покурить травы?

– Думаю, всё просто: никто никогда не предлагал. Люди будто смотрят на меня и каким-то образом понимают, что я не хочу пробовать наркотики.

– Первое, что я в вас заметил, – говорит Джим.

У себя в номере Джим даёт ей четвертинку своей сладости с травой.

– И что теперь? – спрашивает Фиби.

– Теперь ждём.

– Сколько ждать? – Фиби смотрит на пакет.

– На упаковке не написано.

– То есть мы даже не знаем, сколько получаем витамина А.

Джим разражается смехом.

– Вы смешная.

– У меня будет паранойя? – спрашивает Фиби.

– Судя по всему, она у вас уже есть.

– По-моему, у меня вдруг началась сильная паранойя из-за того, что может начаться паранойя.

– Если вы доведёте меня до паранойи из-за вашей паранойи насчёт паранойи…

– Чёрт, начинается. Я правда что-то чувствую.

– Вы собираетесь комментировать весь процесс?

– Это проблема?

– Нет, если как в кино.

– В мире, где женщина пробует наркотики после целой жизни без наркотиков, – произносит Фиби. – Господи, во рту сухо. Это нормально?

– Так, давайте установим правила и пресечём паранойю, пока она не захватила власть, – говорит Джим. Он смотрит ей в глаза, берёт за руки. – Повторяйте за мной. Мы в безопасности. Мы взрослые, мать их, люди. Мы сегодня никуда не пойдём, пока не напишем эти речи.

– Мы в безопасности. Мы взрослые, мать их, люди. Мы сегодня никуда не пойдём, пока не напишем эти речи.

– Остаёмся здесь, в этой комнате.

– Никаких перемещений.

– Никакого транспорта.

– Никакого плавания.

– Если проголодаемся, закажем еду.

– Тревожиться не о чем, – говорит он. – Глубоко вдохните. Расслабьтесь. И отпустите себя.

– Хорошо, – говорит она. Садится на пол, ложится, вытягивается во весь рост. – Я ушла.

– Вы ушли.

– Прощайте.

От этого прощания они смеются.

– Странная свадьба, – говорит Джим.

– Вы уже это говорили.

– Потому что настолько странная, – говорит он. – Может, просто потому, что это единственная свадьба, на которой я никого не знаю, кроме семьи своей умершей сестры. И даже с ними не могу поговорить о единственном, что нас объединяет: муж моей сестры женится на женщине, которая отказывается признавать, что она вообще существовала.

– И правда странно, – говорит Фиби.

– И это ещё не всё, – говорит он. Поворачивается к ней. – Если я вам кое-что скажу, запрёте это в сейфе?

– В каком сейфе?

– В таком, какие стоят в швейцарских, мать их, банках. Куда без анализа крови не доберёшься.

Она изображает звук открывающейся двери.

– Это открывается швейцарский сейф.

– Мне Лайла понравилась первому, – говорит Джим.

– В каком смысле?

– Ещё до того, как Гэри с ней познакомился, я работал на улице перед её галереей. Случайная работа: власти штата пригласили консультантом по строительству нового канализационного стока, который собирались там проложить. Я всё время торчал у неё на улице и смотрел, как Лайла ходит туда-сюда. Девушка часто прерывалась на кофе. Выходила и заходила чуть ли не тридцать раз в день, ни разу не поздоровалась, но я видел, что она на меня смотрит. Понимал, что мы друг на друга запали и надо что-то сказать. Только не знал что. Не хотел быть одним из тех типов, которые пристают к женщинам просто потому, что те идут по улице. Но и зайти в галерею со своими замасленными руками и заговорить о Моне не мог. Что я вообще, блядь, знаю о Моне?

– Он был французским импрессионистом.

– Спасибо, профессор. Тогда бы пригодилось.

– И что вы сделали?

– Ничего, – сказал он. – В конце концов Лайла сама вышла и припёрла меня к стенке. В последний день увидела, как я складываю вещи в машину, подошла прямо ко мне и говорит: «Вы серьёзно намерены тысячу раз посмотреть, как я прохожу мимо, и ничего не сказать? Сколько кофе, по-вашему, я пью?» Тут я, считай, и пропал. Я ей: «Я собираюсь с духом, дайте мне время». А она: «У меня времени нет». Я: «Вы что, умираете?» А она: «Если бы я умирала, разве это не был бы очень невежливый вопрос?» Потом сказала, что умирает её отец, врач дал ему три месяца жизни, и расплакалась.

– Посреди улицы?

– Да, – говорит он, посмеиваясь при этом воспоминании. – Просто разревелась прямо передо мной.

– Что вы сделали?

– Обнял, – говорит он. – После смерти сестры мне помогало именно это. Люди, которые просто давали мне, блядь, поплакать. Как Гэри. Он не пытался всё исправить, решить проблему. Мы оба знали, что ничего не исправишь. Мне хотелось просто погрустить, но не в одиночку. Вот я её и обнял, дал поплакать. И странно было то, что это совсем не казалось странным. Вернулся домой и не мог перестать об этом думать. Какая она смелая. Как взяла и расплакалась перед совершенно незнакомым человеком. Передо мной! Она меня даже не знала, я просто какой-то мужик на улице, но доверилась мне, понимаете? В этом было что-то особенное. И в следующие выходные я вернулся к ней с Гэри. Только не сказал Гэри, что он идёт меня подстраховать. Думал, иначе не пойдёт. Кому захочется помогать приятелю знакомиться с девушкой, когда у самого тоска в годовщину свадьбы? И я правда думал, что Гэри пойдёт на пользу для разнообразия чем-то заняться. Такие штуки его всегда радовали. Они с Венди всё время ходили по галереям. Так что двух зайцев, понимаете?

– Двух зайцев.

– Вот мы в галерее. Мы с Лайлой сразу видим друг друга, но ничего не говорим. Я хожу, делаю вид, что смотрю картины, и это так заводит, понимаете? Мы оба знаем, что заговорим друг с другом, оба знаем, зачем я пришёл. Оба знаем: мне насрать, на какую картину смотрит Гэри, я только втайне придумываю, как попросить её номер. И когда Лайла наконец подошла, мне показалось: вот мой шанс.

– Что вы сказали?

– Сказал: «Так что тут с этой голой женщиной?»

– А Лайла?

– Засмеялась. Говорит: «Честно говоря, никто толком не знает, что с этой голой женщиной».

– Похоже на Лайлу.

– Гэри смутился. Начал задавать всякие очень уместные вопросы: кто художник, акрил ли это, бла-бла-бла. Но я знал, что впервые в жизни каким-то образом сказал то, что надо. Когда надо. Рассмешил женщину – и где, в художественной галерее!

– Подождите, и что было дальше?

– Она дала нам визитку. Сказала позвонить, если передумаем насчёт картины. Я правда думал, что она даёт её мне. Но взял Гэри. Сунул в бумажник, и мы ушли. Через несколько дней я собирался попросить у него эту визитку. Но в пятницу прихожу к ним на день рождения Джус, и Гэри говорит: «Не поверишь, кто сегодня был у меня на приёме. Та женщина из галереи». Чистое, блядь, совпадение. Его прямо потрясло. Сказал что-то про её больного отца, но был настроен оптимистично. Думал, сможет дать ему ещё несколько лет. Потом спросил, не странно ли ему с ней встречаться, а я: «Гэри, если твой комитет по этике – это я, у тебя проблемы». Он засмеялся, они стали встречаться, ну а дальше всё известно.

– Но как же мне было обидно, – говорит он. – Знаю, все считают меня придурком. Может, я им и был. Но пандемия здорово меня переколбасила. Может, к лучшему. Всё время один в квартире. Один, и в какой-то момент мне стало казаться, что я схожу с ума, понимаете?

– Понимаю.

– Я наконец понял, зачем люди женятся и всё такое. Даже если не навсегда – всё равно оно того стоит. Наверное, я уже тогда это почувствовал, когда обнял Лайлу на улице. Такое странное чувство: вот она. Вот твой шанс. Она сама подошла к тебе на улице, так держись за неё, блядь.

– Почему вы никогда не сказали об этом Гэри?

– С тех пор как умерла сестра, я не слышал, чтобы Гэри говорил о другой женщине. И просто… уступил ему. Мне было его жаль, – говорит он. – Он так загорелся. Будто это обязательно что-то значит. Будто всё это доказывает: мир снова стал хорошим. Не мог я у него это отнять. И, честно говоря, у самого тогда ещё своего дерьма хватало. А Лайлу я толком не знал. Откуда мне знать, что это та самая?

– А теперь, когда знаете её?

Он смеётся.

– О, она та ещё штучка.

– Что вам в ней нравится?

– Она просто смешная, – говорит он. – Ждёшь от неё одного. Иногда она такая и есть – при всех, в семье. Но если мы вдвоём, она другая. Честная. Острая на язык. Умная. Видит меня насквозь, спуску мне не даёт. Тараторит со скоростью миллион слов в минуту.

Совсем как Лайла рядом с Фиби.

– Они мало разговаривают друг с другом, – говорит Джим, поворачиваясь к Фиби. – Замечали?

– Да.

Они всё время стояли рядом и разговаривали с другими.

– С ней Гэри другой, – говорит он. – Тихий. Не знаю. Может, это и нормально. Может, он счастлив. А если счастлив, я искренне за него рад. Не хочу, чтобы он вечно мучился.

– Но…

– Но счастливым он не кажется. Не так, как с моей сестрой.

– Может, он просто теперь другой.

– Но ведь нет.

– В каком смысле?

– Я думал, тот Гэри, которого я знал, умер в тот день вместе с моей сестрой, – говорит Джим. – Думал, никогда больше его не увижу. А потом увидел, как вы с ним разговариваете на яхте.

– Да?

– Да. Он говорит с вами так же, как говорил с моей сестрой.

– Как?

– Он снова стал собой, – говорит Джим. – Приятно было смотреть. Видеть, как он снова выходит поиграть. После стольких лет.

– Да, – признаётся Фиби. – Понимаю, о чём вы.

Они молчат, и Джим приходит в замешательство.

– Но всё это, в общем-то, неважно. Не знаю, почему я иногда так радуюсь всему этому у себя в голове. Они женятся. Блядь. Они женятся. А я шафер. И знаете, почему мы произносим речи на репетиционном ужине, а не на свадьбе? Лайла сказала, что не доверяет мне выступать на самой свадьбе. Это, знаете ли, задело. Я думал, уж что-что, а доверие у неё ко мне есть. И теперь мне кажется, что я всё себе придумал. Она меня не хочет. Наверное, никогда не хотела.

Фиби молчит, и Джим смотрит на неё.

– Ведь так? – спрашивает он.

Они снова играют в «кто первый струсит». Но Фиби говорит только:

– Всё не так однозначно, как вам кажется.

– Значит, немножко хочет, – говорит Джим и улыбается. – Хоть буду это знать, когда рухну на своём гидроплане.

В наступившей тишине Фиби слышит, как люди возвращаются в номера. Объединение семей закончилось.

– Лайла и Гэри вернулись, – говорит Джим.

Фиби прикладывает палец к его губам.

– Тс-с, – говорит она. – Это исследование.

Они достают блокноты, держат карандаши наготове и опять смеются. Но слышно только, как Гэри прощается с Лайлой у неё в номере. Тихий голос Лайлы. Потом закрывается дверь. Течёт вода из крана. Звуки женщины, которая одна готовится ко сну. Чистит зубы. Пользуется туалетом. Неизменный порядок её вечера. Но Фиби потрясена этими звуками. Чувствует каждый где-то в глубине головы. Должно быть, её сильно накрыло. Она переворачивается на бок, как на йоге. Замечает что-то под кроватью. Вытаскивает сложенную пополам кредитную карту.

– Джим, – говорит она. – Эта сложенная кредитная карта – 1991 года.

– И что?

– Почему 1991-го? Разве не странно?

– Разве?

– Как вы думаете, что случилось с этим человеком?

– По-моему, сосредотачиваться на кредитной карте сейчас плохая идея.

– Но что делает под кроватью эта сложенная карта тридцатиоднолетней давности? Я не могу придумать ни одной разумной, не странной причины, по которой она до сих пор здесь.

Джим смотрит на неё.

– По-моему, приёмные часы закончились.

– Но я ещё не готова домой, – говорит Фиби. – Мне здесь нравится.

– Ну и не идите, – говорит Джим. – Оставайтесь.

Он произносит это так просто, что Фиби кажется: так можно. Она просто останется здесь, на полу у Джима, слушать звуки тихой Лайлиной ночи.

– Она плачет? – спрашивает Джим.

Фиби прислушивается: нет ли всхлипов? Но слышит только тихие волны за окном.

– По-моему, это просто океан, – говорит она.

Фиби смотрит в потолок и думает: о чём думает Лайла, свернувшись в кровати? Жалеет, что задумала такую большую свадьбу? Гордится своим выбором? Чувствует себя пленницей собственного представления? И как свадьбы до этого дошли? Как стали такими огромными, такими важными, что женщина уже не видит из них выхода? Что готова пожертвовать ради них всей жизнью? Это большие вопросы, думает Фиби, а в основе хорошего текста всегда большой вопрос.

– Я знаю, что напишу в своей речи, – говорит она.

Вернувшись в свой номер, она пишет речь и доедает «Орео», которые По Закону Не «Орео». Да, это не диссертация, но целых пять страниц, и, закончив, она чувствует себя победительницей. Впервые за несколько лет она справилась с письменной работой, и теперь ей кажется, что она может всё.

Я могу пойти купить пса Фрэнка, думает она. Могу найти здесь работу.

Она ищет преподавательские вакансии в окрестных колледжах и школах-пансионах. Ищет квартиры на Craigslist, хотя подозревает, что теперь Craigslist существует исключительно для убийства людей.

Находит симпатичное жильё с высокими потолками на Мэри-стрит, где можно остановиться на месяц. Квартиру на Темз-стрит, где можно прожить целый год. Но больше всего её занимает объявление об особняке на Оушен-драйв, принадлежащем человеку по имени Джеффри. Он ищет того, кого называет «зимним хранителем»: жить там до мая и следить, чтобы всю зиму дом продолжал выглядеть как особняк. Фиби никогда раньше не слышала выражения «зимний хранитель», но оно ей нравится.

Она пишет всем.

Суббота. Репетиционный ужин

Глава 18

Утром Лайла заглядывает по дороге к поставщику цветов. Об Объединении семей не говорит ни слова, только об отключении электричества и цветах, которые тают в холодильнике.

– Тают? – спрашивает Фиби.

Но Лайла не объясняет.

– Мне нужно, чтобы ты сегодня повозила Гэри по делам, потому что занятный факт о Гэри: сейчас он едва ходит.

– Почему?

– Опять сорвал спину. На этот раз на сёрфинге. Слава богу, я не поехала. Просто катастрофа. Представляешь, если бы я сегодня не могла ходить? Не знаю, чем думала Прошлая Лайла, когда планировала утро сёрфинга перед свадьбой.

– Хочу заметить, что сейчас только девять утра, а ты уже говоришь о себе в третьем лице, – говорит Фиби, и Лайла смеётся.

– Сегодня Лайла слишком занята, чтобы сейчас об этом беспокоиться.

А вот Фиби беспокоится: она не уверена, что готова провести с Гэри целый день. Она ведь должна его отпустить.

– А почему Джим не может повозить Гэри? – спрашивает Фиби.

– Потому что Гэри надо примерить смокинг и сходить в парикмахерскую, а Джиму я не доверяю. Уверена, с Джимом Гэри каким-нибудь образом вернётся в розовом костюме и с бритой головой.

Фиби хочется сказать ещё что-нибудь, но она не знает что. Лайла поворачивается к двери.

– Речь на вечер готова? – спрашивает она.

– Готова, – говорит Фиби.

– Жду не дождусь.

Лайла уходит, и Фиби снова смотрит на свою речь.

– О нет, – говорит она. В безжалостном утреннем свете речь никуда не годится. Слишком честная. О Гэри и Лайле – ни слова. Отчасти публицистическая колонка, отчасти длинный литературоведческий разбор, отчасти проповедь о самых роскошных, расточительных свадьбах в литературе. «Любая свадьба, даже удачная, – пустая трата», – написала Фиби. Далее следовали литературные примеры, доказывающие, что современная свадьба совершенно вышла из-под контроля. В основном она винила королеву Викторию: до её пышного белого платья свадьбы в литературе девятнадцатого века были скромными событиями, умещавшимися в одну фразу: «Читатель, я вышла за него замуж». А в конце – совершенно случайное отступление о том, как раздражает, когда героиня заявляет, что никогда не хочет замуж, а потом каким-то образом получает самую пышную свадьбу в городе.

Похоже, придётся импровизировать, думает Фиби и удивляется тому, как её воодушевляет эта задача. Лучшие лекции она всегда читала, когда не слишком их планировала, когда была слишком занята, чтобы готовиться. Если планировала чересчур тщательно, заранее всё записывала, то на середине начинала путаться: лекции всегда оказывались длиннее, чем ей представлялось. Она перестаралась. Редко доверяла себе настолько, чтобы просто быть собой, хотя студентам больше нравилось, когда она смотрела на них, стояла перед ними как человек и честно говорила обо всём, что знает и чего не знает.

Гэри ждёт у входа в своей машине – обычном «Хёндае», никаком не ретро. Уже сидит на пассажирском месте. Фиби садится за руль.

– Слышала, вам больно, – говорит Фиби.

– Очень больно, – говорит он. – Хотите услышать все подробности?

– Если от этого боль пройдёт – конечно.

– Тогда боль будет казаться… полезной. Даст нам тему для разговора.

Фиби опускает стекло. Хочет почувствовать океанский воздух.

– Итак, боль, – говорит он.

– Она… болезненная?

– Точно. Вот нужное слово. Болезненная.

Они смеются. Трогаются с места. Он рассказывает о своих болячках, она – о своих. Потом они обсуждают, насколько интереснее оказалось говорить о своих болячках, чем им представлялось в молодости.

– Честно говоря, даже не кажется, что жалуешься, – говорит Гэри. – Просто вполне достойная тема.

– Согласна, – говорит Фиби. – Как нам не говорить о медленном распаде собственных тел?

– Ведь это самое драматичное, что с нами когда-нибудь случится, – говорит он. – По сути, мы на тонущем корабле. Только нам нельзя признавать, что он тонет.

– И все закатывают глаза всякий раз, когда упоминаешь, что корабль, возможно, тонет, – говорит Фиби.

На светофоре рядом останавливается машина, из которой так громко гремит Кеша, что разговор прекращается. Они просто сидят и ждут – двое верных подданных вселенной Кеши.

– Не могу поверить, что люди ездят с такой громкой музыкой, – говорит Гэри, когда Фиби поворачивает направо.

– Может, они думают, нам нравится, – говорит Фиби. – Знаете, когда помешан на любимой песне и не можешь представить, чтобы кто-то не хотел послушать её тысячу раз. Наверное, ездят и думают, что делают нам одолжение: «Всем-всем-все-е-ем нравится моя музыка!»

Последнюю фразу она громко поёт, и Гэри заливается смехом. Опускает стекло со своей стороны и повторяет песенку:

– Всем-всем-все-е-е-ем нравится моя музыка!

Это её последний день с Гэри. Она знает. Ей от этого глубоко печально, и в то же время она благодарна за этот день. Даже взволнована. Решает насладиться им, не желать от него ничего, кроме самого дня.

– В каком-то смысле я стремлюсь стать такой же, – говорит Фиби.

– Правда? Я так стесняюсь своих музыкальных вкусов, что даже радио не люблю включать, когда в машине кто-то есть.

– И что бы вы сделали, если бы я сейчас попросила включить музыку?

– Уклонился бы от ответа и спросил, что хотите послушать вы, раз уж вы за рулём. Кто сдаёт, тот выбирает.

– То есть выдали бы свою тревожность за благородное самопожертвование.

– Именно.

Ей хочется дурачиться, всё кажется одной большой шуткой. Даже их болячки – просто общая шутка. То, чем можно поделиться. Она поворачивает налево, на Бельвью-авеню, и если забыть, что он завтра женится, а её жизнь кончена, то поездка прекрасная.

Они останавливаются у винного магазина.

– Это на минуту, – говорит он. – Всё заказано заранее.

Входят, Гэри пытается поднять коробку, но спина не позволяет.

– Чёрт.

– Я возьму, – говорит Фиби. Несёт коробку со спиртным к машине и понимает: она буквально, собственной грубой физической силой, помогает Гэри и Лайле пожениться. Но такова её работа.

Когда они снова садятся в машину, телефон Фиби звякает.

– Это Джеффри! – говорит она. – Craigslist не только для убийц!

– Что? Кто такой Джеффри?

– Хранитель особняка, – говорит она и протягивает телефон. – Тот, что про зиму. Можете прочесть вслух?

– С каким-нибудь определённым акцентом? – спрашивает он.

– Вы умеете изображать акценты?

– Только перед совершенно незнакомыми людьми.

– Из чего можно выбрать?

– Нью-Йорк, – говорит он. – Бостон. Род-Айленд. География у меня ограниченная.

– Раз уж мы в Род-Айленде.

– Здравствуйте, Фиби, – читает он с род-айлендским акцентом, который оказывается лишь более выраженным вариантом речи его матери. – Благодарю за интерес к особняку Ньюкомба. Должен сказать, я с нетерпением жду знакомства: меня очень обрадовало известие о вашей докторской степени по литературе девятнадцатого века. Как вам известно, особняк Ньюкомба был построен в 1845 году героем Гражданской войны Джонатаном Ньюкомбом, так что совпадение кажется счастливым. Надеюсь, мне представится возможность встретиться с кандидатом, обладающим вашими познаниями.

– Подождите, зимний хранитель? – спрашивает Гэри обычным голосом. – Кто такие зимние хранители?

– Люди, которые присматривают за особняками. Зимой, когда владельцы у себя в настоящих домах. Оказывается, в Ньюпорте есть такая работа.

– В особняке Ньюкомба двадцать комнат, – снова читает он с акцентом. – Буду рад показать вам дом. Сегодня после полудня или завтра я свободен в любое время. Надеюсь решить этот вопрос до конца выходных.

– Охренеть! – говорит она. – Напишите, что я могу встретиться с ним позже, когда вас отвезу.

– Нет уж, извините, – говорит он. – Я поеду с вами смотреть этот особняк.

– Но нам надо за вашим смокингом.

– Подождёт. – Он отвечает Джеффри, а она вводит адрес в Waze.

– Подождите, а почему у вас нет род-айлендского акцента? – спрашивает она. – Вы же из Род-Айленда?

– В Йеле ходил на занятия по речи, отучился.

– Надо же, – говорит она. – Предатель.

Особняк Ньюкомба охраняют высокие железные ворота, которые кто-то выкрасил в синий. При их приближении ворота открываются.

– Ну разумеется, – говорит Гэри.

Джеффри ждёт у парадного входа. Невысокий южанин в светло-персиковом костюме. На фоне громадного дома кажется особенно маленьким. Вход такой торжественный, на крыше огромные гаргульи, и, здороваясь, Фиби почти ожидает, что Джеффри поклонится или сделает реверанс. Но он жмёт ей руку как самый обычный американец.

Приглашает её в дом и первым делом объясняет: работа касается исключительно внутренних помещений.

– Территорией занимаются другие люди, – говорит он. – А наш главный смотритель дома, проработавший десять лет, неожиданно уволился.

Он спрашивает, какой у неё опыт ухода за особняками девятнадцатого века. Фиби отвечает, что опыта нет, хотя она изучила немало таких домов для диссертации. Не заостряет внимания на том, что большинство были вымышленными усадьбами, рассматривавшимися главным образом как метафоры колониализма.

– По работе мне приходится много изучать исторические здания, – говорит она. – В моей диссертации есть глава о викторианских жилых интерьерах. Я исследую, как романы девятнадцатого века представляют домашнее пространство преимущественно женским, а мир природы – преимущественно мужским.

Она рассказывает о годах, проведённых в подвальных архивах, и ей приятно снова говорить о своих исследованиях. Обо всех тех часах в аспирантуре, когда она систематизировала влияние каждой комнаты на персонажей «Джейн Эйр»: сидит в библиотеке, поднимает глаза – а уже темно. Она любила ту раннюю пору, когда ещё не знала точно, что пишет, когда вот-вот должна была понять.

– Прекрасно, – говорит Джеффри. – Потому что здесь работа исследовательская. Допустим, эти тканевые обои 1845 года начинают рваться. Что вы сделаете?

– Не знаю, – признаётся Фиби. – Но буду изучать вопрос, пока не узнаю.

Джеффри смеётся.

– Почему-то я вам верю, – говорит он. – Пойдёмте?

Они поворачиваются к двери, и Фиби замечает вырезанное в дереве лицо.

– Это Данте?

– Очень рад, что вы это знаете, – говорит Джеффри.

Он проводит их через просторный внутренний двор. Рассказывает о хозяине, который построил этот дом для своей дочери Элизабет.

– В столовой можно увидеть парижскую живопись из собрания Элизабет, – говорит Джеффри. – В конце концов она вышла за французского банкира, вот он, на этой картине. Но они не поладили, и Элизабет много путешествовала по миру, собирая картины и вазы, которые вы здесь увидите повсюду.

Тут ему звонят.

– Мне нужно ответить, – говорит Джеффри. – А вы пока осмотритесь сами, а потом скажете, что думаете.

Они бродят по дому. Каждый дверной проём обрамлён затейливой деревянной резьбой. В каждом углу – золочёные музы. Над дверью в ванную вырезано лицо Цицерона. А стенки мраморной ванны такие толстые, что она похожа на гроб. Фиби проводит пальцем по раме зеркала.

– Кажется, это сусальная платина.

– Сусальная платина? – переспрашивает Гэри. – Я даже не знал, что такая бывает.

Они заходят в спальню, где продолжается собрание живописи Элизабет.

– Как вы думаете, женщина, которая собирает столько картин, – самая счастливая на свете? – спрашивает Фиби. – Или самая несчастная?

– Вопрос предполагает, что мы вообще можем быть счастливы, – говорит Гэри.

– А разве нет?

– По-моему, мы совершенно неправильно говорим о счастье. Будто это какое-то устойчивое состояние, которого мы однажды достигнем. Будто сможем там поселиться навсегда. У меня со счастьем совсем другие отношения. Оно приходит и уходит. Возникнет – и исчезает, как мыльный пузырь.

– Когда вы в последний раз были по-настоящему счастливы? – спрашивает Фиби.

– Если честно? – говорит он. – Вот сейчас.

Ей хочется спросить почему. Потому что завтра он женится? Или потому, что они вдвоём стоят в этом особняке? Фиби чувствует себя удивительно счастливой: кажется, такая близость между двумя людьми способна всё исправить. На миг она представляет, как они живут здесь вместе, бродят по коридорам, за завтраком обсуждают парижскую живопись.

– По-моему, в страсти к коллекционированию есть и что-то прекрасное, и что-то отталкивающее, – говорит она.

Коллекционировать – значит ценить что-то сильнее, чем большинство людей. Но это ещё и присваивать. Забирать вещи из мира, чтобы они принадлежали только тебе.

– Для этих людей картины были, в сущности, сувенирами из путешествий, – говорит Фиби. – Съездить в Париж и привезти семь полотен на стену.

Они смотрят на кровать Элизабет.

– Вы бы здесь спали? – спрашивает он.

– По-моему, здесь спит призрак Элизабет.

Он смеётся, и они смотрят на портрет Элизабет над кроватью. Фиби чувствует родство с этой женщиной. Возможно, потому, что та тоже была по-своему одинока – одинока в собственном браке.

– По-моему, вы правы, – говорит Гэри и поворачивается к ней. – Можно ваш телефон?

Она протягивает ему телефон. Ещё до того, как он что-то делает, она уже знает, что он сделает.

– Когда будете здесь жить и в самом деле увидите призрака, позвоните мне, – говорит Гэри, набирая свой номер.

– И что вы с ним сделаете? – спрашивает она.

– Ничего, – говорит он. – Вы правы. Моя беспомощность в борьбе с призраками широко известна. Спросите у Джус.

Она смеётся.

– Но обещаете всё равно позвонить? – спрашивает он.